Набирающий темп

      Август 1913 года. Российская империя. Томская губерния. Томский уезд. Город Ново-Николаевск.       Месяцем назад, июнем, началось возведение Алтайской железной дороги, строительство которой из Ново-Николаевска добились Алтайские города и новониколаевский голова Владимир Ипполитович Жернаков. Последний очень долго, годами роптал над этим проектом, отлично понимая значимость железной дороги в будущем города, за который сердце болит. Всё же поздно спохватились за свой шанс Томск с Тайгой и Красноярск с Кузнецком. Суждено было пройти железной дороге чётко с севера на юг. До Бийска теперь протянется короткая тупиковая ветка, а основная ветка через Барнаул протянется до Семипалатинска в соответствии с задумкой. Строительство началось с вокзалов: в Семипалатинске, Бийске и Барнауле. Обещают отстроить скоро саму железку, а пока строят планы на будущее Алтайские города и безуездный город Ново-Николаевск.       В здании Городской Управы шло собрание чиновничье по вопросам управления городом. Среди господ сидели городской голова Владимир Ипполитович и Николай, городовой дух. Велось бурное обсуждение городских проблем: строительство трамвая в городе, проведение электричества для освещения улиц и частных домов, вопросы борьбы с коррупцией и криминалом и прочие-прочие. Было довольно шумно, но шум стих, когда в залу заседания ворвался мужик, перепыхавшийся и взволнованный, прошёл к месту городского головы и, втянув воздуху, на выдохе выпалил: - Товарищи! Беда на голову нашу снизошла! Война! С Германией! - Как война?! – Недоумевали заседавшие. – С чего вдруг?       Все помнили хорошо недавнюю войну с японцами на Дальнем Востоке и военное положение города. Новониколаевский дух переглянулся с Жернаковым, сохраняя трезвость и спокойствие невиданное. Николай вслушался в голоса, что разносились по всему городу, и слышалась тревога, крики и объявления о войне. Стало ясно, что не обман это, не единичный случай. - Откуда такие новости, уважаемый? – Сохранял спокойствие городской голова. - Так телеграммы пришли! – Достаёт из-под жилета бумаги и вручает Жернакову. – Из столицы, из губернского Томска.       Одно из писем было адресовано лично Николаю, и Владимир Ипполитович без замедлений передал его юноше лет двенадцати. Тот вскрыл письмо и прочёл про себя. Томск писал, что в связи со вступлением Отчества, России-матушки, в новую войну, в Европе, приглашается он в губернский центр для собеседования. Темой будет военное положение и выстраивание работы на нужды фронта в соответствии с планом Санкт-Петербурга на Сибирь и её Великий Путь, Транссибирскую магистраль то есть. Уже завтра надобно быть в губернском центре к назначенному времени. Дело срочное, откладыванию не подлежит. Николай перечитывает и вскидывает взгляд к внимательно вчитывающемуся Владимиру Ипполитовичу. Тот поправляет очки на носу, откладывает бумаги, а после поднимается из-за стола для объявления. - Товарищи! Дело срочное, надобно организовать в городе серьёзную работу: агитацию на улицах, прокат патриотических фильмов в кинотеатрах, статьи в газетах городских и прочую работу. Соберите владельцев мельниц, предприятий, надобно для фронта организовать их работу в тылу в соответствии с нуждами фронта. Загрузим Великий Сибирский Путь товарами первой необходимости во имя победы Отечества над Германскими захватчиками. Промедление карается строго!       И вновь ожило помещение, переполняясь голосами. Мужик поклонился и удалился прочь, оставив письма при Владимире Ипполитовиче. Николай же отпросился с заседания Городской Думы и удалился в свой рабочий кабинет, где уже у высоко уходящего в потолок окна перечитал письмо от Томска, параллельно опустошая стакан с настоявшимся вином. Недолго раздумывая, собрал в портфель все необходимые бумаги да вышел из Городской Управы на Николаевский проспект. Свернул на улицу Михайловскую и отправился прямиком к железнодорожному вокзалу. Владимир Ипполитович тревожно выглядывал из окна, провожая господина. Последний год он отметил за тем несвойственное поведение: резкость, вспыльчивость, пренебрежение этикетом. Что же происходит с Николаем с тех пор, как город избавился от полицмейстера?       На следующий день. Город Томск.       В Губернской Управе стольного города Томска они встретились в кабинете местного господина. Ступив за порог лишь по приглашению старшего, младший город прошёл к богатому, роскошного оттенка столу, за которым на не менее роскошном стуле сидел Тырков Тоян Борисович. Всё также с отросшей густой бородой, усами, широкими скулами и грозным взглядом. Он сидел, одетый в соответствии с городской модой, постукивая в раздражении пальцами по столешнице. Не успел Томск пригласить, как Николай уже занял место напротив, причём приняв дерзкую позу, откинувшись на спинку стула. Последний скрипнул под напором, но удержал равновесие. В груди и горле Николая разжигалось острое желание добыть где-нибудь табаку, чтобы закурить. Он боролся с этим последние годы, но нынче уже совсем худо стало. Томск ошалел от дерзости и даже вскочил со своего места, уставившись в ярости на дерзкого мальчишку лет двенадцати, что смотрел на него пускай и снизу вверх, но так, словно они поменялись местами. - Что ты себе позволяешь, городишко?! Ты в гостях! - А ты удивлён, Томск? После того, как не прислушался к моим прошениям? - Рука самостоятельно, без его ведома, достаёт из-под пиджака револьвер, поднимает на уровне столешницы, что не остаётся незамеченным Тояном. - Зачем ты притащил с собой ружьё?! Совсем рехнулся?!       Николай, как не бывало, рассматривает ружьё и говорит теперь уже тихо. Он чувствует себя очень комфортно в таких условиях и совершенно не боится за себя перед губернской столицей. Развязность, надменность и угрожающая решительность стали его верными спутниками. Но это только при тех, кто старше и властней его, у себя же его одолевают противоположные чувства. Стоит только ступить на свою землю, как он в тот же миг тревожен, глубоко обеспокоен, мнителен, его клонит распивать алкогольные напитки, закурить табаку или вовсе… вновь окунуться с головой в азартные игры – лишь бы забыться, отвлечься. Оно усиливалось, укреплялось в его сознании в течение последнего десятилетия и в прошлом году окрепло столь сильно, что исказило его личность. Более бороться с этим он не в силах, уже отдаёт себе отчёту. В подтверждение тому он крутит барабан револьвера, заряженный к тому же! - А ты забыл, как меня прозвали уже в 10-м году? Коротка твоя память, Тоян: «сибирский Чикаго» я, благодаря тебе же. - Благодаря мне же? - Его осекла настораживающая мысль, ибо вспомнил он газетные заметки «Обской жизни» ещё от 1910-го года. – Ты приглашён ко мне не для разборок, Ново-Николаевск. - И всё же,- Немного погодя, направив ствол в стену за Тояном, что уже уселся, он словно неосторожно выстрелил прямо в черно-белую фотографию, что тут же слетела на пол. – Ох, извини, это случайно вышло.       Тоян отлично понимал сейчас, что Николай оказывает на него давление своей искривлённой издевкой улыбкой. Однако сил у него сейчас недостаточно для сопротивления, к тому же в руках Николая огнестрел. Неужели придётся считаться с этим одичавшим городишко?! Да ни за что! Лучше отвлечься на тему военного положения: - Столица прислал телеграммы с приказами развернуть военные гарнизоны на Запад для войны с немцами. Я уже отправил телеграммы в Омск, Красноярск и Иркутск о переброске военных гарнизонов к тебе. От тебя ожидают следующего: обустроить быт и провести обучение солдат Сибирских дивизий для дальнейшей отправки на Запад, - Он передал Николаю Приказ, и младший город выпрямился, чтобы прочесть его. – Отправляй первыми расквартированный у тебя 41-й Сибирский стрелковый полк. - И вновь военное положение вводить. Чую, ситуация в городе обострится, теперь уже власть военных установится, - Он тяжко выдохнул и сложил Приказ, вложил во внутренний карман пиджака, заодно прибрав и револьвер в кобуру. – Значит, ты отправишь ко мне своих братьев? - Да. Омск, Красноярск и Иркутск – три казачьих центра в Сибири, они разбираются в военном искусстве и смогут тебе подсказать в вопросах военной подготовки.       Ещё один тяжкий выдох, на лице отчётливо проступило раздражение с ноткой презрения. Николай вновь свободно откинулся на спинку. Его взгляд упал на фотографию, которая совсем недавно рухнула на пол по его вине. Тоян и его младшие братья. Это семейка порядком раздражает Ново-Николаевска, не считая лишь одного из острогов. Вот кто по-настоящему приятен Николаю – Борислав. - Теперь ещё и твоих братьев терпеть, мне достаточно тебя на пару с Колыванью.       Тоян проглотил возмущение и сделал вид, что ничего не было. Ему очень хотелось подняться, чтобы поднять фотографию в рамке, но всё же начал опасаться Николая. Поэтому отпустил младшего, дождался, пока тот покинет кабинет, и лишь после реализовал задуманное. Вот же черт! Николай определённо целился! Попал прямо в центр, где Тоян! К тому же пуля прошла насквозь. Томск заскрипел зубами, отложил на стол и издал громкий рык: - Поганый городишко!!!       В купе поезда на обратном пути Николай сидел всё также не в одиночестве. Ему компанию составили уже подвыпившие порядком мужики, переезжающие из губернского центра в бурлящий вольной жизнью Ново-Николаевск. Мальчишка выглядел совершенно чужеродно в компании трёх мужиков не самого приятного и не самого опрятного вида. Лица их изрезали проступившие морщины, свойственные их немалому возрасту – 40 лет каждому уж точно имеется. Волосы уже поседели в висках, в ушах заросли. Однако никого не смущала компания юноши, что ослабил галстук на шее и уже выпил пару рюмок крепкого алкоголя. На столике между ними были разложены карты, в углу у окна ждали своего владельца заложенные монеты, редко сверкающие в тусклом свете лампады. За окном был вечер, вагоны дрожали от напряжения и подскакивали на стыках рельс, уши закладывало от стука колёс и треска металла. Однако игра только-только приобрела всю полноту азарта, и мужики громко матерились, когда кто-то проигрывал. Николай лишь усмехался с них, прикрываясь картами. Игра развивалась бурно, пока одна из сторон не прибрала к рукам все деньги. Этой стороной оказался Николай, для которого людские деньги ничего из себя не представляли. Потому, дождавшись, когда мужики-шатуны удалятся из его купе, он тут же прибрал их в свой чемодан. После опустошил бутыль коньяка, а следом и стакан. Улёгся, заложив за голову руки, и призадумался о своей судьбе. Судьба, конечно, вертит им как пожелает. Стоило только подумать, как в голову врезалась острая игла, он схватился и заныл от жуткой боли. Вновь стало страшно. Тревога выбила из него слёзы, он хватается за сердце и плачет вперемешку с нездоровым смешком. Как же всё это выматывает его! - Я вот-вот сойду с ума, - Шепнул он себе и широко улыбнулся. – Так за волю расплачиваются рассудком?