Земфира

      Ослепляющий свет огней, модная живая музыка, люди, а среди них журналюги, буржуи, начинающие поэты, певцы и артисты, и все смотрят на них. Точнее, на неё одну.       Да, она такая одна на всём белом свете. В двух уцелевших стенах, в огромном «муравейнике» – она одна такая, неповторимая и незаменимая никем…        — Земфира! Вы прекрасны!       Они окружили её. Художники, журналисты. Она стоит со скромной улыбкой на лице, а в глазах – власть. Власть над всеми ними.        — Мадам! Правда, что вы отдаёте деньги на благотворительность?        — Мадам, вам и правда нет и двадцати?       Она смеётся. Хах, и откуда они всё знают? Она кокетливо отмахивается рукой, одетой в велюровую, дорогую перчатку.        — Мадам Земфира, как прошло ваше детство?        — Кем были ваши родители?       Улыбка с её лица спадает. Глаза постепенно тускнеют, а взгляд затуманивается. Она отворачивается.       Детство?       Родители?

***

      За стеной Роза. 844 год.       — Ну где ты там пасёшься? Ты ведро принести не можешь?       — Погоди, Рогнеда, щас…       — Тсс, дурочка, не называй меня Рогнедой! – девушка говорила полушёпотом, – услышат ведь… Я Рогнед! РО-ГНЕД. Договаривались же! Ну Шелька…       — Тогда ты не называй меня Шелькой.       — Это ведь твоё имя.       — Мама хотела меня назвать так-же как тебя! Владленой там, Анной, Еленой…       — Ха-ха, а назвали Шелькой? – девушка улыбнулась.       — Ой, заткнись…       Две сестры, Рогнед и Рошель мыли полы в тавернах. Не за бесплатно, конечно.       — Ну ты чего, нам мыть и мыть ещё, чего ты встала? Время...       — …деньги? – младшая слышала подобные фразы часто.       — Именно.       Молчание. Слышно только хлюпанье грязной воды и звуки возьни тряпки по полу.       — Эх, подумать только, ещё года три-четыре назад я листала журнальчики и тыкала пальцем на первый попавшийся сарафанчик, а через денька три он у меня уже был, слыхала про такое?       — Ага.       — Да, было время.       Они продолжали мыть.       Отец Рошель был отставным офицером гарнизона, за службу получившим немаленький чин, ранее и зажиточным купцом, промышляющим зубной пастой и мылами.       — Да уж, большие деньги рубил наш папаша с мыльного-рыльного, с той же пасты…мятной. – Рогнед споласкивала старую дырявую тряпку.       Рогнед стала хабалкой. Так зловредна внезапно пришедшая бедность.       Мать – дворянка рода Гойл(обедневшего правда), торговала панталонами в обтяжку, название которых местные дамочки так застенчиво и полушёпотом произносили – «трусики». Такие дорогие и такие красивые! Роскошь! Так и жили душа в душу, торговка-дворянка да торговец-чиновник и их дети: старшая Рогнеда, красавица и умница, средняя Рошель, умница, но не красавица, и младший Микаэль, красавец, но не умник. Денег было много, «на одних трусах» маман семейство могло жить год, а что можно говорить о зубном порошке, пасте и фирменном мыле «Гойл», первом в рынке продаж, между прочим!       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Рогнеда была самой прекрасной девушкой, которую я видела. Красивая, простая, не скромная, но и не наглая, за словом в карман не лезет, умна и опрятна (конечно, дочь торговца лучшего мыла), а я… а я всегда хотела быть похожей на неё. Высокая, стройная, беленькая, лицо такое породистое что-ли, маленький аккуратненький носик и модельная родинка, но только под правым глазом. такой её и помню. И всегда улыбается. Всегда. Хотя был весьма ироничным факт того, что отец выбрал ей имя, которое с языка старого народа русичей обозначает горе и печаль. Но наш отец любил пошутить. И даже называл её дома Гореславой. А Рогнеда обижалась. Но даже когда обижалась, она улыбалась. Она была самая красивая. Даже в потасканной закатанной телогрейке и с тряпкой в руках она была прекрасна! И я завидовала. И всегда гордилась тем, что она именно моя старшая сестра. Хотя было одно: она мне не родная вовсе, а какая единокровная. А, может, вообще приёмная…»       «… Микаэля папа и мама звали Мишей. Такое чувство, что родители называли нас одним именем, а обзывали производным склоняемым, чтобы просто не привлекать соседские «палёвые» уши. Все ведь знали и знают: один подозрительный жест или взгляд – и на тебя донесли. Это был древний обычай застенного общества, отец что-то болтал о том, что без этого мира «застенью» не видать».       Но торговое дело двух супругов мельчало, посыпались долги, всё как оно обычно и бывает.       «…А вскоре, когда мне исполнялось одиннадцать лет, Рогнед шестнадцать, а Микаэлю три годика, кроме звания отставного офицера, трёхсот шестидесяти пяти тюбиков зубной пасты, трёх коробок глицерина и четырёхсот кусков мыла у нашего отца больше ничего не осталось.       Мы продавали всё, что можно было продать. Продали дачу, экипаж, конюшню, распустили нянек Микаэля. Доходило до абсурда: отец, используя свои торговые навыки, втюхивал глицерин как средство от чумы. И правда, от кашля он и действительно помогал…В общем, мы обеднели.»       — Так, мы как с тобой договаривались?       — Да помню я. Заканчиваю школу и иду на журналистику.       — Эх, Гореслава ты моя Гореслава…       — Хватит, мама, я не…Гореслава. Я Рогнед.       — Нет, Гореслава, ты дочь пьющего старого неудачника и непьющей старой торговки трусов. Ты мне скажи, ты также хочешь?       — Нет.       — Значит учиться надо, Гореслава.       В такие моменты Рогнеда не улыбалась.       Меня мать хотела устроить врачом. И спорить было глупо. Поломойкой или торговкой панталонов в обтяжку быть не хотелось.       И всё равно мы жили дружно. Отец, конечно, немного выпивал, но не сильно и только вначале.       А потом за нами пришли.»