Земфира

      Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Мой отец - чужеземец. Высокий, красивый, приехал в наш городок, мама его увидела и сразу влюбилась. Она ради него выучила его язык. Язык Русов, в прошлом великого народа. Так говорил папа.       Мой отец – блаженный иностранишка. Долговязая шпала со смазливой мордой и шрамом у виска. Он увидел маму и по уши влюбился. А влюбился так, что бросил свою семью и остался в Розе и проболтал все тайны своих предков – варваров. Так говорила мама.       В действительности мать и правда идеально знала русский и папу очень любила. Вся наша семья говорила на русском и взаимоотношения в нашей семье также были пропитаны искренней любовью. У матери с отцом была другая вера – вера в бога, как создателя мира. Мне было всё равно, меня это не касалось. Вопросы задавала только Рогнеда. Но отец более не посвящал нас с Рогнедой в какие-либо свои планы. Часть прибыли всегда куда-то бесследно исчезала. Это я знаю с ссор отца с матерью.       Моя мама – красавица. Была. Черты лица её были несколько суровы, но глаза большие и добрые. После рождения Микаэля у мамы сильно осунулось лицо и она набрала. Но это ничуть не портило её, наверное, придавало вид настоящей матери, настоящей любящей домашней женщины. Но она была ворчлива, но всё от любви. Я всегда считала, что в застенной сказке о Белоснежке самым добрым гномом был Ворчун. Это мои детские убеждения, которые были смешны, но, как ни странно, справедливы. По крайней мере, в моей жизни. А Белоснежкой в моих «детских убеждениях» была Рогнеда»       Рогнеда не вернулась домой в одну из сентябрьских тёплых ночей. Мать махнула рукой: ах, взрослая кобылка, чего, нельзя уже погулять? Отец начал выпивать. Снова. И вроде всё спокойно, а только Шельку одолевал озноб каждую ночь, как будто что-то случилось. Ей всё по ночам чудилась птица, которая летит.       «Эта птица летит. Двое суток мне снилось, как птица просто летит. Это был жуткий страшный сон. Поверьте, видеть летящую птицу во сне, который кажется просто бесконечным, невыносимо…» (записки Земфиры)       Что для вас полёт птицы? А просто полёт без птицы? Кажется, это свобода. В понимании Рошель свобода – это покой. А покоя в жизни нет. Покой – это смерть.       Рошель проснулась в поту.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Птица разбилась о скалы. Я даже помню тот «сонный» шок. Страшнее тогда в моей жизни было только то, что случилось на следующее утро».       Рошель завтракала с матерью, отца не было, сестра не вернулась, брат спал. Стучали чашки по блюдцам. Фарфоровые. На фоне убогой квартирки, пристанища семьи нищих предпринимателей это выглядело как сущий снобизм. Хотя половина чашек уже была треснута, золотая каёмка блюдец была стёрта, донца чашек никогда не промывались от чая.       — У Рогнеды скоро выпуск, платье бы какое на выпускной.       — У неё полно платьев.       — Да где ж полно то, где ж полно? Батя твой почти всё продал…торгаш несчастный.       — Да чего там продавать. Платья же. – Рошель пыталась проглотить засохшую булку, отвратительную стряпню соседки Марчш. Анис – самое ужасное, что можно добавить в еду.       — Ага, как же. Папка, когда богат-то был, на тряпки для твоей сестры вообще не скупился. В общем, ты у нас этой осенью, это… без куртки. Ну ничего, я тебе свою отдам, я так прикинула, она тебе вроде только в плечах большевата. И мама достала вельветовую баклажанную поношенную курточку. Вельвет, да ещё и баклажанного цвета – последнее надпоминание о былой роскошной жизни Гойловского семейства. Эта потрёпанная жизнью дорогая куртка, с каким-то пятном (вероятно, масло) на левом кармане – олицетворение жизни этой семьи. Рошель просто чувствовала ничтожность её положения, но что делать?       — Ну? Что?       — ну мам…       — Что «ну мам»?! Что я-то могу поделать, если твоему папке на тебя плевать. Давай надевай её и вон сходи до Луизы. Пуговицы у неё возьмёшь, перешьём, чтоб поприличней смотрелось.       И казалось бы, так живут все, а то и хуже, но Рошель Гойл – далеко не все. Она не все, она дочь бывшего солдата, чиновника и такого же бывшего торговца самого отменного мыла и бывшей торговки панталонов в обтяжку. И эта стыдливая мысль где-то там, на дне, грызла девчонку. И казалось, всё когда-то становится «бывшим».       Шелька брела в баклажанном балахоне к тёте Луизе, к некрасивой и неопрятной женщине видка профуры. У неё за всю жизнь было два мужа, и оба её били. Таким женщинам как она, суждено встретить пьющего работяги и родить такого сына, на которого можно жаловаться всем и всегда. И это правильно, потому что это часть их жизни.       Погода была пасмурная, собирается дождь. Рошель шла нехотя, смотря себе в ноги. Повезло же Рогнеде, скоро она уедет в центр и забудет про родителей, нищету и унижение. Её детство прошло в лучшие времена наших родителей, и это было обидно. Такие злые мысли посетили Шели только в последнее время. Она была очень добрым ребёнком.       Путь к страшной старухе Луизе шёл через реку. И на этот раз берега реки видно не было. Бережок закрывала толпа людей.       «Мало ли что приключилось…» – подумала Шелька и пнула встретившийся на пути камень. Но через несколько шагов вопросительные выкрики людей в толпе ударили в голову девочки.       — Так это чёй-йето, йето Гойла дочка что-ли? Старшая?       — О, Роза, и правда что…Ой какая молоденькая совсем…       — Мамочка, страх-то какой.       — Она сама?       — Как её звали-то?       В толпу неуверенными шагами проскользнула маленькая девочка. Девочка в баклажанном вельветовом балахоне. Её светлые зелёные глаза отразили то, что не укладывалось в голове.       Тело вынесло на берег ледяной водой. Вода омывала синие руки и ноги. Тело в одной сорочке, такой знакомой сорочке, Рошель всегда мечтала о такой. Отец подарил её…       «Рогнед», — Шели стояла и шептала одно и то же имя, всматриваясь в тело собственной мёртвой сестры.       Страшные рубцы по всему телу, надрезы на руках и ногах, которые вымылись водой и было видно только мясо, нижняя губа порвана.        И вся искусана… бровь рассечена.       Глаза приоткрыты. Но самих глаз не было. На обезображенном теле была только рваная сорочка.       Некогда живое лицо Рогнеды застыло навсегда. Оно было симметричное, жуткое, от одного взгляда на неё прожигало, а затем холодело сердце. И для Шельки это лицо застыло в ужасе. Рошель опустилась вниз и просто молчала. А затем толпа слышала плач.       — мамочка.. мамочка…       Люди стояли позади. От этой картины морозило, женщины плакали. Рошель упала рядом с сестрой и начала истошно кричать, а в плаче повторять на русском одно и то же имя.       — ГОРЕСЛАВА       Её оттаскивали.       — Вставай, доченька, — немолодая женщина обхватила стан девочки, – вставай, моя хорошая, уже всё.       Рошель обхватила руками рёбра Рогнеды, крича, вопя на чужеземском непривычном окружающим слуху языке во всю глотку. Женщины поодаль что-то шептали, мужчины с ужасом молчали, прохожие то шарахались, то любопытно заглядывали.       Жестокая тишина под дикие вопли ребёнка.       Детский вопль о гибели сестры, а что страшнее?       Вода омывала обоих. Дождь оплакивал Гореславу и её несчастную сестру.       Женщины подняли девочку, подоспела полиция. Рошель встала на ноги, но потеряла сознание.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Я проснулась у Луизы дома. И только спустя несколько минут я вспомнила, что видела лежащую у берега Рогнеду, совсем голую и мёртвую. Я заплакала. Луиза успокаивала меня, обнимала. Я сказала, что хочу домой, и тогда старуха слегка переменилась в лице и сказала, что домой мне нельзя. Тогда я испугалась. И испугалась не за себя.       Луиза не пускала меня, и тогда вечером я от неё сбежала». Шели зашла в дом. Увидела за столом отца и единственную горящую лучину. Папа был поддатый, может, слегка, а, может, и нет.       — Привет.       — Привет, папа.       — Ты уже всё знаешь? – видно, папа плакал.       — Д-да. – губы Рошель тряслись от вновь нахлынувшись воспоминаний.       — Прости меня, доча, за всё прости, всё из-за меня, доча, – отец сидел и смотрел на лучину, а я смотрела во тьму обветшалой комнаты, – как же так… Мама на опознание поехала. Ой, рыдала…       Я молчала. Папа пьяный, поэтому извиняется. Но слова про опознание просто лишний раз давали понимать, что тот мешок с мясом и костьми на берегу злополучной реки это — Рогнеда.       Но потом он продолжил:       «Послушай меня, Рошель. Я ведь как лучше хотел. Я ведь людей спасти хотел. И вот ни их, ни даже своих не сберёг. Ты знаешь, кто я, Рошель? Я ведь не местный, милая, и не с той я стены и ни с этой, я из жизни другой, милая. Из других мест я приехал и должен был обратно вернуться, но маму твою встретил и влюбился, понимаешь? И я всех бросил там, в другой жизни, но задание своё я не бросил, Аккерманов с Азиатами из этих помоев вытаскивал.       — Кого? Лучина догорела. Папа зажёг новую и протрезвел, но не остановился.       — Эх, доча, маленькая ты ещё, но а что мне делать, нашу Рогнеду …нашу доченьку…Гореславу убили. Арестуют нас с мамой, скорее всего, поэтому ты должна знать кое-что, ты теперь единственная наша дочь осталась.       Дочь молчала, всхлипывала, конечно, но слушала.       — Аккерманы и клан азиатов – древнейшие роды защитников короля, они особенные. Но за стенами король их ненавидит, понимаешь?        — Понимаю. А почему?        — Просто запомни это, доча. Ты думаешь, куда деньги-то шли. Помогал я им. Король одних запер в Подземелье, а на вторых народ натравил. Вот я деньгами помогал. И я пошёл против короля, поэтому я, мы, вся наша семья – враги народа.        Но за стенами их почти не осталось. Аккерманы сгнили в подземельях как крысы. Как-то давно совсем предпоследняя из Аккерманов родила и умерла. Пацана этого я так и не нашёл. И брата её найти не смог. А последнюю азиатку вместе с мужем и дочкой работорговцы зарубили. Не уберёг я их, Шели, как и вас. Гореславу нашу из-за меня в реку сбросили и ещё непонятно, чё с ней там делали, господи, горе-то какое.       Отец снова заплакал.        — Шакалы из центра делают всё, что хотят. Бедная наша Рогнеда.       Бедная наша Рогнеда.       — Запомни, Рошель, всё то, что я тебе сказал, и если хочешь жить, то должна молчать.       На этом разговор закончился. На утро отца арестовали как врага народа. Мама плакала. А Рошель просто не знала, что делать дальше.       А на следующее утро приехали за мамой.       Трое зубастых полицейских центра, варвары, зашли в дом, выпроводили маму. Она еле сдерживала слёзы. Рошель бежала следом, плача, как собачонка. Вокруг стояли соседи, люди, просто прохожие зеваки.       — Мама, мамочка…       — Доча, не оставайся здесь, срочно куда-нибудь подайся. Лишь бы не здесь, — прошептала она Шели.       — Куда тебя везут?       — Забудь про меня, доча!       Её посадили в повозку. А доча крутилась возле неё и скулила.       — Прощай, дочка, прощай!       Повозка тронулась. Рошель бежала за повозкой, пока та не прибавила ходу. Мать плакала вместе с дочкой. Когда Шели остановилась, то осталась стоять в маминой вельветовой куртке и провожать повозку взглядом. Слёзы капали на бархатистую ткань.