Последний месяц лета

Августа Харгривз не хотела приезжать на похороны отца, но посчитала, что даже для неё это будет невежливо. Августа Харгривз не говорит о своей семье друзьям, за три штата от дома; не говорит о своём детстве ровным счётом ничего; не говорит о толстой медицинской карточке, переполненной рентгеновскими снимками. Августа Харгривз ненавидит свою способность, благодаря отцу. Ей пять лет, когда она понимает, что способна поглощать энергию удара и высвобождать её целенаправленным потоком в обидчика. Отец по-своему доволен, даже хвалит её и говорит что-то о пределе поглощения и то, что его нужно выяснить. Всё началось с этого. Всё началось с пары фраз, записи в бордовом дневнике «RH» и улыбки матери, наградившей её блинчиками с ежевикой. Всё началось с того, что она училась принимать удары, будь то кулак брата, тяжёлый баскетбольный мяч прямо в голову или удар ножом. Будь то клинок, пуля или проклятая пушка для теннисного корта, заряженная гирями — ты должна терпеть, Номер Восемь. Августа всё детство и юность проходила с синяками, эластичными бинтами и гипсами со сломанными костями. Клаус старался помочь ей в меру своих возможностей, даже кормил её, когда она ломала ведущую руку. Клаус и Августа были похожи; они были близнецами с тёмными кудрями, зелёными глазами и болезненными улыбками; они чаще других не слушались отца и отбывали совместные наказания, обмениваясь хитрыми улыбками и скрывая круги под глазами общей на двоих тоналкой. Августа обнимала Клауса, вернувшегося со страшной тренировки отца в склепе. Сестра шептала ему, что она рядом, она живая-тёплая, она не отпустит его. Клаус отвечал, что призраки всегда с ним, даже сейчас, даже здесь, стоят и смотрят на них, требуя внимания — Августа уверяла его, что пока она жива ни один призрак не заберёт его, даже если не будет рядом, то ради него она достанет мёртвого ублюдка с того света. Клаус чуть-чуть улыбается и говорит, что хотел бы поменяться с нею силами — она обнимает его сильнее и думает, что предпочла бы забрать его силы себе. Она стерпит, не впервой.

***

Она хорошо ладила с сёстрами, часто ссорилась с Лютером и Диего, что не поделили лидерство, по поводу дурацкого плана, благословляла высшие силы за Бэна, который также считал своим морально-этическим долгом присматривать за Клаусом, и не очень ладила с Пятым. Ничего, это нормально, с ним, по какой-то неясной причине, ладит только Ваня. Августе тринадцать, у неё переломы четырёх рёбер, выбитое плечо и почти зажившее сквозное пулевое ранение — она спорит с Диего на повышенных тонах, потому что Лютер в другой части здания, а здесь только она, Клаус и вот-этот-козёл. Клаус пытался влиться между ними и разрядить обстановку шуткой, его чуть не испепелили два гневных-гневных взгляда. Он тут же умыл руки, лишь напомнив, что там, как бы, пальба, но мы можем ещё постоять и поболтать, почему нет? А потому что отец говорит использовать Августу, как щит. И это ненормально. Неправильно и просто ужасно. Неужели это здесь понимает только Диего? Клаус и Августа синхронно переглядываются и пожимают плечами. — Мы привыкли. Привыкли к боли, второстепенным ролям, быть использованными и выброшенными. Привыкли быть никем. Привыкли ничего не значить. Клаус может лишь эгоистично радоваться, что в его жизни есть сестра, родная-похожая-очень-тёплая сестра, которая любит его, поддерживает и понимает в каком аду они живут. Диего не понимает их и отказывается понимать — это сумасшествие.

***

Пятый пропадает без весточки, без оглядки, исчезает и не возвращается — и это встряхивает их семью, словно землетрясение, словно природная катастрофа, словно знак, что пора задуматься. Возможно, только возможно — Августа истерически хихикает — они не выйдут из этого дома живые к восемнадцати. Конечно, отец никогда не признает, что Пятый умер где-то там, так далеко, что никто из них не сможет дотянуться; конечно, она драматизирует и зря вспоминает, что ломала абсолютно все кости в своём теле; конечно, она начинает подростковый бунт и побеги из дома. Её всегда находят и возвращают домой. Её находит Диего, где она не была, куда бы она не пошла, что бы она не делала — он, будто точно знает, что она сделает. Её находят и возвращают с неохотой, будто желают, чтобы однажды она всё же сбежала и не возвращалась. Диего считает, что она достаточно настрадалась и заслуживает лучшего — у Августы сломана лодыжка, она сильно хромает, но упрямо идёт вперёд, не прося помощи. Августа похожа на тот самый месяц, в честь который мама дала ей имя: жаркий, палящий, затухающий, с запахом сахарной ваты и грустным чувством уходящего лета. Образ с тёмными до плеч волосами, зелёными болезненными глазами и с острыми в фигуре углами в её-то пятнадцать лет. Силы духа за двоих, стойкости за пятерых и острых слов за всех пропавших и погибших братьев. Августа сбегает из дома в шестнадцать; сбегает так незаметно и осторожно, что они не могут её найти; сбегает сразу после смерти Бэна и очень настоятельно просит уйти Клауса с ней, но тому не до неё, не до своего спасения, он говорит с мёртвым братом и боится потерять эту ниточку связи, если покинет дом. Августа сбегает и пропадает на пять лет, а потом Эллисон находит её случайно в Вегасе. Им двадцать один, Эллисон начинающая актриса, а Августа владелец бара, который прикроют через год за проведение нелегальных боёв без правил. Но это впереди, а в тот день они много разговаривали, вспоминали, узнавали много нового, хорошего и плохого. Августа срывается с этого места через неделю, потому что Эллисон рассказала ей о Клаусе и наркотиках. Было поздно, было бесполезно — Клаус наркоман с пятилетним стажем, который говорит с одним единственным призраком и думает, что сестра ему привиделась, подобно наркотическому приходу. Он улыбается ей, докуривает самокрутку и лезет обниматься, едва не падая на неё — она сдерживает непрошенные слёзы, извиняется и наполняется чувством вины. Августа потеряла уже третьего брата, потому что сама оставила его много лет назад.

***

Августа решает поддерживать связь со всеми братьями и сёстрами. Лютер вешает трубку и не отвечает на её звонки в течение месяца, пока наконец не сдаётся и не говорит столь простое и банальное «алло» — Августа сразу же называет его обидчивым кретином, и если он прямо в эту секунду положит трубку, то только подтвердит её слова; трубку Лютер не бросает. Ваня встречает её на пороге своей съёмной скромной квартиры, которая кажется безликой и пустой, словно в ней никто не живёт, а проходит мимо экспонатов в музее — Августа предлагает сестре сходить с ней и в срочном порядке купить ярко-жёлтые занавески на окна, да, они им просто необходимы; и Ваня чуть улыбается, покорно соглашаясь и надевая безразмерную ветровку. Эллисон она звонит раз в две недели и встречаются они по мере возможности — Августа ходит с Клаусом (и Бэном, если верить брату) на премьеры её фильмов, с которых их выгоняли пару раз за слишком громкие выкрики. Клаус появляется теперь периодически: он уходит и приходит; всегда улыбается и никогда не бывает трезвым; он говорит, что обожает её диван и её воистину отвратительную стряпню — Августа всегда оставляет для него ключ в верхней части дверного косяка, чтобы брат мог приходить, когда её нет; даже если при этом она может лишиться телевизора или микроволновки, по-настоящему дорогие сердцу вещи он никогда не трогает. Диего предпочитает делать вид, что её не существует; вопреки своим же чувствам, её уход он расценивал, как предательство. Уйти после смерти Бэна и не вернуться, как когда-то Пятый… не знать цела ли она, не ночует ли на улице, жива ли она? И уверения наркомана, потерявшего силы, которого преследуют лишь его галлюцинации, что их сестра живая — не работают. Даже с учётом слов Клауса, что они близнецы, и всё чувствуют. Ну да, конечно, тогда почему же ты не чувствовал её боли в детстве? Клаус ответил как-то неопределённо, что он лишь забирал весь её страх себе, в то время как она боль. Бред укуренного в край наркоши, ничего более. Августа добилась от Вани адреса Диего, но тот там не появлялся месяца два, съехал к своей девушке. Лютер сказал ловить его ночью на живца — Августа так и сделала, позвонила в 911 и сказала, что здесь на улице резня и уже десятки трупов, а этого маньяка никто не может остановить. Копы, конечно, добираются раньше, но Августа им на глаза не попадается, прячась за стеной в трёх домах от якобы кровавой бани, зато её находит Диего и сразу прижимает к стенке. — Ты не отвечал на звонки, — говорит она, сдувая прядку волос с лица. Августа улыбается почти как Клаус, недоумённо смотрит на эту маску и торчащие отовсюду ножи. — С тобой салаты очень удобно готовить. Диего отпускает её и раздражённо выдыхает холодный осенний воздух. — Неужели не ясно, что если человек не отвечает на твои звонки, переезжает и не оставляет адреса, то значит, он не хочет с тобой видеться? — Диего старается выглядеть чуть более уравновешенным, чем обычно, потому что срываться на Августе нельзя, хоть и очень-очень хочется. Августа всегда нарывается и криво усмехается. В этом нет её вины, отец учил её провоцировать людей на драки, да так, чтобы кто-то и вправду мог ударить маленькую девочку. — Я искала тебя, — говорит она и держит его за предплечье, словно тот может сбежать. — Зачем? — Диего не хочет её видеть, слышать отговорки и чувствовать, что готов поверить ей вновь. Она как Клаус с его «в этот раз я точно завяжу» и «это был последний раз». Им двоим верить нельзя, они не держат обещаний. — Ты мой брат, — говорит она так, словно это должно всё объяснять, но Диего лишь скептично поднимает бровь. — О, не делай такого выражения лица! Я по всем вам скучала. — Если бы это было так, ты не сбежала посреди ночи, не оставив записки, — в предыдущие разы она оставляла послания, короткие и лаконичные. Но в тот раз — ничего, будто отошла на пару минут и вот-вот вернётся. Её комната и застыла в таком состоянии: нетронутая руками матери, с разбросанными вещами и неровно заправленной кроватью. Августа поджимает губы и неуверенно двинула плечом, не зная, что ещё добавить. — Я скучала… — может лишь повторить она, потому это действительна одна из главных причин её возвращения. — Мне всё равно, — Диего выдёргивает руку и скрывается в темноте, наверняка прыгая по крышам в маске и костюме. Августа обнимает себя за плечи, на улице похолодало и ей пора домой.

***

Им всем двадцать пять, она ездит в окружную тюрьму, навестить Клауса и проносит мимо охраны специально для него шоколадный кекс — Клаус улыбается, благодарит и в три укуса уминает кекс, пока никто не заметил. Августе смешно с его набитого рта и даже Бэн поддакивает ей, хоть она его и не видит. Клаусу сидеть ещё чуть меньше полугода, но он не жалуется. Эта тюрьма курорт по сравнению с их домом. Августа хотела бы посидеть с ним ещё немного, но у них лишь пятнадцать минут раз в неделю и этого очень мало — Клаус говорит не грустить и предлагает, чтобы старина Бэнни за ней приглядел, она закатывает глаза и просит пустоту слева от брата, чтобы Бэн присмотрел вот за этим недоразумением. Клаус флиртует с уводящим его охранником и подмигивает грустной сестре. Августа звонит по скайпу Эллисон у Вани дома и вместе они распивают по бокалу вина, хорошая же дата. Вечером она идёт неровным шагом и звонит Лютеру, который отвечает уже без явного негатива и лишь сумбурно отвечает заезженные поздравления. На часах полночь и на полпути к дому её пытаются ограбить. Августе почти смешно и не будь в ней полбутылки хорошего вина она бы смогла отбиться, но на ней шпильки, она упрямо отказывается отпускать сумку и её валят на землю, ударяя головой об асфальт. Кто-то из неспящих домоседов вызвал полицию и выбежал ей на помощь. Августа в порядке, правда; у неё лицо в собственной крови, открытая рана и предполагаемое сотрясение; у неё ускоренная регенерация и зарождающиеся всплески энергии на кончиках пальцев. Ей надо бежать. Диего появляется там, как спасательная шлюпка посреди шторма. Августа смотрит ему в глаза отчаянно и встревожено — он понимает её без слов, говорит полицейским, что он её брат, она слабо кивает в подтверждение, и быстро уходит с ней оттуда. За домами, на детской площадке она ударяет руками по земле, поднимая слой уличной пыли. Лампочки в фонарях взрываются, а ладони кровоточат — Августа тяжело дышит и чувствует, как начинается процесс регенерации, как сила успокаивается и как можно взять и выдохнуть. Она чувствует, как чьи-то руки заставляют её подняться на ноги и не сразу понимает, что это Диего. Ноги подкашиваются, и ему приходится подхватить её и усадить в свою машину. Августа вырубается на заднем сидении, заляпав его кровью, и просыпается в чужой кровати, заботливо укрытая пледом, с перебинтованными руками и аккуратно стёртой кровью с лица. Она встаёт без особо труда, ведь последнее сотрясение было всего два года назад, не успела отвыкнуть. — М, ты научился готовить, — говорит она, опираясь оголённым плечом о холодную стену квартиры с синими стенами и такой же необставленно-пустой, как у Вани. — Яйца пожарить я в состоянии, — отвечает Диего и добавляет туда кусочки мелко порезанной зелени. — Как голова? — он не оборачивается, но следит за ней в прозрачном отражении через окно. Августа невольно касается швов, которые ей успели наложить медики в скорой и улыбается чуть устало. — Дня через три надо будет снять швы, — она садиться за стол и ещё раз осматривает квартиру. — А у тебя тут… неуютненько. — Хорошо, в следующий раз оставлю тебя за порогом, — он раскладывает еду по тарелкам и ставит перед ней одну из них. — А апельсиновый сок? — тянет она по-детски, очень напоминая собою Клауса, который ведёт себя так уже лет десять. — Ешь молча. Августа хмурится и кидает в него кусочком зелени. Диего смотрит на это лишь одну секунду, прежде чем кинуть в ответ кусок хлеба. Августа держится серьёзно ровно одну секунду, а потом фыркает и начинает смеяться — Диего улыбается и смотрит в тарелку, это утро в секундах на удивление приятное.

***

Августа не знает с чего это началось, но она просто решила, что обязана наладить отношения с самым упрямым из своих братьев — Диего такое повышенное внимание нафиг не сдалось и он избегает сестру чуть больше, чем следовало. Августа приходит на его бои в бойцовском клубе, в котором он же и живёт, потому что его выгнали из квартиры за неуплату долгов. За геройства не платят, а принять деньги от неё или ещё кого гордость не позволила. Она смотрит на его бои и комментирует их чуть ли не больше диктора, потому что ну кто так ноги ставит, Диего! Ты совсем забыл, чему нас учили? Разуй глаза, этого хмыря с одного удара можно уложить! Пару раз её выгоняли оттуда, но она всегда возвращалась; а однажды её позвали на ринг — дважды повторять не нужно. На ринге её сковывали только правила и боксёрские перчатки. Августа вспоминает свой не совсем законный клуб боев без правил и у неё чешутся кулаки. В своём клубе она могла спустить пар, наконец-то могла бить в ответ и могла принять ударов больше, чем кто-либо из профессиональных бойцов. Августе ставят в противницы женщину моложе неё и крепче; ей нравится этот взгляд, который готов к драке; честно, один фингал не может испортить радость победы в хорошей драке, а вот злобное лицо брата, который тащит её в подвал — очень даже. Диего читает ей лекцию, от чего ей хочется забыть всё, что она помнила до этого и врезать ему. Адреналин в крови бурлит не на шутку, пальцы искрятся и она хочет драки. Диего блокирует её удар, будто ждал этого, будто специально провоцировал и скручивает ей руку. — Ты себя не контролируешь, — рука трещит так, словно он вот-вот вывернет ей сустав. Августа откидывает голову ему на плечо, всё ещё тяжело дыша после боя. — Неужели? — сердце бешено стучит и сустав выворачивается под неправильным углом, когда Августа решает не сдаваться сейчас. Диего получает удар локтем по рёбрам, чувствует, как в его руках неприятно скрипнул её сустав, и повредились связки. У Августы горящий вызывающий взгляд и дикое желание выплеснуть всю энергию в драке — у Диего на поясе несколько клинков и он старается не тянуться к ним, отбивая удары сестры. — Остановись, — говорит он ей в лицо, не по правилам хватая за волосы и потянув назад. — Заставь меня, — она вырывается вновь и дерётся на износ. Пока не откажут органы, пока не сломаются все кости, пока в ней будет бушевать эта энергия, существуя только за счёт её боли. Диего припечатывает её к стене, удерживает и сжимает пальцами горло. — Я сказал: хватит, Восьмая, — это имя работает лучше ледяной воды; эта фраза действительнее любых речей и нравоучений; эти слова убивают её изнутри и желание спасаться — потому что спасения нет. Диего прекрасно знает это и чувствует себя последним мудаком, наблюдая, как огонь затухает и тлеет моментально. Как она перестаёт вырываться и слабеет в его руках. Как в образе появляется призрачное ощущение Августы-из-детства, которая ненавидела боль и в слезах умоляла отца прекратить всё это. Как из её горла вырывается хриплый всхлип и то, что она задыхается. Диего отпускает её и может только оставить одну. Заставляет её всё вспомнить и бросает здесь. Августа давится воздухом и тихо-тихо просит не уходить. Диего замирает на мгновение, нет, ей лучше без него — и он закрывает дверь с другой стороны.

***

Августа ненавидит ночные звонки, потому что они грозят ей всем плохим в мире и седыми волосами. Августе звонят из морга, просят опознать тело брата; она мчится в больницу, ломает три сигареты, потому что пальцы её не слушаются, и со второй попытки набирает номер Диего. Она не может зайти туда одна, если это окажется правдой. Если она зайдёт туда, увидит мёртвого Клауса, то… она не выйдет. Нет, она останется там, вместе с ним. Диего приезжает всегда очень быстро, всегда наспех собравшимся и выглядит так, будто сорвался с места. Раз за разом она просит показать только левую руку, потому что смотреть на лица мертвецов больше нет сил. На предплечье не оказывается татуировки их чёртового дома и Августа судорожно выдыхает, отпускает напряжение и чувствует себя бесконечно усталой. Диего отвозит её домой, они молчат в машине, не здороваются и не прощаются, она сидит на месте пару минут, не зная, что хочет сказать, а потом выходит. Клаус же появляется через несколько дней у неё на пороге и Августа обнимает его крепко-крепко, хотя хочется ударить, наорать и запереть, отобрав все наркотики. Она не говорит о том, что ездит на опознания чуть ли не каждые два месяца; не говорит о том, что из-за него у неё появляются первые седые волосы, которые она закрашивает; не говорит, что его зависимость вредит не только ему — только Бэн смотрит на неё понимающе, сочувствующе, но сестра его не видит. Однажды, после ещё одного опознания, она говорит Диего короткое и неясное: — Спасибо. Она не смотрит на него, а куда-то в сторону улицы, где начинается лениво-розовый рассвет. Он не отвечает ей на это, потому что он бы приехал сам, без неё. Ей это не к чему, испытывать подобное вновь и вновь. Августа будто читает его мысли и горько усмехается. Глаза у неё всё ещё болезненно-зелёные, а кожа белая-белая с фиолетовыми кровоподтёками под тонкой одеждой. Они молчат слишком долго, смотрят друг на друга слишком внимательно и чувствуют себя слишком опустошёнными. — Зайдёшь ко мне? — говорит она и с этого всё начинается. Начинается всё с уютной квартиры на третьем этаже, кружки какао с молоком и неловкого застревания в дверях. Начинается всё со слишком резкого поцелуя, боли и одиночества. Начинается всё с общего прошлого, общих страданий и общего молчания. А заканчивается всё поздним утром, записки с размашистым словом «ничего» и остывшим какао в кружке.

***

Августе больше не звонят среди ночи, и она узнаёт, что Диего нашёл Клауса заставил его изменить свой список экстренных контактов, вписав туда себя. Августа просыпается среди ночи от кошмаров, ходит в спортзал на другом конце города и бьёт по груше до сбитых костяшек. Августа старается ходить на фильмы Эллисон и поддерживает выступления Вани, хлопая там так громко, чтобы её было слышно аж с другого конца зала — она показывает средний палец уроду, который говорит, что у Вани нет таланта, и обещает ему хребет через задницу вытащить, если тот ещё хоть кому-то скажет подобное. Ване она покупает ланч и ведёрко мороженного; они сидят у неё дома и каким-то образом их разговор стекает в тему братьев. Ваня говорит, что иногда ей кажется, будто у неё остались только сёстры. Они вспоминают Бэна и Пятого; то как один обожал играть на гитаре, а другой кофе, который ему нельзя пить, и то количество сахара, от которому любому другому человеку стало бы плохо. Они вспоминают, как Пятый и Бэн спорили на тему, что важнее, научная или художественная составляющая произведения, и то, что Клаус принёс попкорн, а Лютер и Диего побоялись разнять этих двух, что кидались в друг друга слишком умными словами на повышенных тонах. Они вспоминают о них с грустными улыбками и затухающим весельем. — Тогда было всё куда проще, — дополняет Ваня, скребя ногтем обивку старого дивана, Августа соглашается и доедает мороженное. — Ты общаешься с остальными? Имею в виду, кроме Клауса… — Ваня смотрит осторожно, будто ходит по тонкому льду и Августа успокаивающе улыбается. — В целом да, но первенец же машет нам с луны, — усмехается она, тыкая пальцем в окно, где виднеется полумесяц. — А Диего? — Ваня не общалась с ним несколько лет, и она лишь может надеяться, что с ним всё хорошо. Августа замолкает и не знает, что на это сказать. — Думаю, он в порядке, — она смотрит в пустое ведёрко с мороженым, — я с ним около года уже не общалась, но уверена, что он всё ещё бегает в костюмчике в обтяжку и ножами кидается. Ваня чуть улыбается и Августа предлагает им включить фильм. Им попадается нынче популярная супергероика и Августа говорит, что про их семью свои книгу или фильм можно написать и снять экранизацию. Ваня смотрит на неё задумчиво и на следующий день достаёт ноутбук, открывая файл с вордом.

***

Августа читает книгу Вани, которую она купила в магазине, и пролистывает главы с собой. О Номере Восемь написано очень подробно и обстоятельно; о Номере Восемь слишком много сломанных костей, выкуренных сигарет с двенадцати лет и опасных описаний; о Номере Восемь много правды, много воспоминаний и много боли — Августа кладёт книгу под диван, надеясь её больше не найти. Это было не в детстве, это было не много лет назад, это было не в воспоминаниях. Страх, боль и кошмары возвращаются, и Августа тянется за таблетками, которые брат «хорошо» спрятал. Две таблетки помогают ей расслабиться, но не успокоится, пальцы набирают знакомые цифры, складывая их в номер человека, который приезжал на её звонок среди ночи. Диего открывает незапертую дверь и находит её в ванной на полу, сжавшуюся в углу среди лившей через край ванны воды. Диего поворачивает кран, выдергивает пробку со дна и садиться рядом с ней на покрытый водой пол. Диего обнимает её, и Августу накрывают кошмары с головой — она не может остановить истерику и лишь держится за него из всех своих сил, боясь, что он опять может исчезнуть. Все они исчезают; все её братья пропадают или умирают — она не может ничего с этим поделать. — Не уходи… — просит она дрожащими губами, прижимаясь щекой к его груди и слушая чужое сердцебиение. — Не уходи, пожалуйста… Диего гладит её по мокрым волосам и продолжает её заверять в одном и том же. — Я не уйду. Больше не уйду.

***

Диего не хочет думать о том, что он делает, потому что Августа его сестра; они росли вместе, они жили и тренировались вместе, они семья. И то, что он делает неправильно. Диего кажется, что он ломает её своим согласием пойти к ней; своим согласием остаться; своим согласием на что угодно. Потому что Августа совсем-совсем не против. Потому что она тонет в одиночестве и хватается за него и у Диего чувство, что он пользуется ей. Августа согласна чуть ли на всё, лишь бы он остался. Лишь бы она не задохнулась здесь в старых кошмарах и раскорябанных шрамах. Диего мог остаться с ней, как брат. Мог помочь, успокоить, уложить спать, а утром приготовить завтрак и переночевать так ещё пару ночей. Но нет. Он поддался ей и её горю, он позволил себе воспользоваться её отчаянием и страхом, он был единственным трезвым из двоих и не стал её останавливать. Братья не должны спать со своими сестрами. Особенно если у сестры несчастный вид, отчаянный взгляд и глубокая потребность чувствовать чьё-то тепло. Конечно, она никогда не скажет, что ею воспользовались или она сделала чего-то, что не хотела бы сама. Им ведь двадцать восемь лет, а не пятнадцать, и у каждого своя голова на плечах. И Диего бы поверил ей чуть больше, если бы она не повторяла слова Клауса точь-в-точь после его второй передозировки. И Диего нарушает все обещания. Он говорит Августе, что ей нужна помощь профессионалов, потому что со своей силой она может кому-то навредить. Она смеётся насчёт этого ровно до того момента, пока не отправляет на очередном ринге противника в кому. Диего уходит намного раньше этого и она лишь может оставить его номер в своём списке срочных контактов, когда ложится на лечение.

***

Диего подвозит Клауса из реабилитационной клиники в центр города, потому что не может отказать. Он бы мог просто забрать его из клиники и уйти в противоположную сторону. Но Клаус попросил подвезти куда-нибудь и Диего не мог отказать. У Клауса её глаза, точно такие же мутные и болезненно-зелёные; он спрашивает как там сестра, а Диего говорит правду. Клаус меняется в лице, шипит на Бэна и спрашивает, что случилось. Диего не может сказать, что это он её туда отправил и лишь подвозит до самой психиатрической больницы, в самом центре города. Клаус срывается с места, на ходу поправляя свой внешний вид и надеяться, что его не запрут рядом. Клауса не пускают к ней, потому что Августа Харгривз указала то, что не принимает посетителей. Клаус может быть настойчивым, но ему отказывают и с каким-то презрением выставляют за двери. Медсёстры видели страшные синяки на теле Августы, видели её новую медкарту, в которой уже шестнадцать сломанных костей и слышали это приевшееся «я просто неуклюжая» от десяток девушек до неё, что не сообщали о домашнем насилии. Конечно, это никоим образом не относится ни к ней, ни к Клаусу, но его не пускают к сестре и спустя месяц ежедневного штурма этой психушки. Клаус зол на сестру, на себя и даже на Бэна, который мог лишь сказать, что она сидит и безучастно смотрит телепередачу вопрос-ответ. Клаус хочет вытащить её оттуда, просит помощи у Диего, получает отказ и подумывает о том, чтобы устроить побег. Клаусу везёт немного раньше, потому что Августа решила прекратить лечение, хотя психиатр настаивал на обратном. У неё много проблем, начинающихся с самого детства и заканчивая нездоровыми отношениями с братом, а также привязанность к единственному родному брату, которого жизнь побила ничуть не меньше. У неё не хватило сил это выслушивать, в ней слишком много нейролептиков, а ещё ей выписывают антидепрессанты. У неё усталый болезненный вид и внезапная улыбка, когда она встречает Клауса в коридоре. — Ты вовремя, я как раз собирался брать их штурмом! — выкрикивает он последние слова в окошко регистратуры и сестра утаскивает его оттуда за рукав. — Пошли, — Клаус повинуется и показывает милым дамам средний палец, открывая перед сестрой дверь. Августа рада его видеть и не знает, как ответить на вопрос, что она там делала. Они курят в её квартире, широко открыв окно. Клаус предлагает самокрутку, тогда она достаёт бутылёк с таблетками и трясёт ими в руках. Клаус заинтересованно берёт его в руки и морщится. — Ненавижу эти штуки. Брал у Вани, мозги будто пропускают через мясорубку, а потом собирают паззл, — недовольно говорит он, помня как высыпал часть таблеток сестры в унитаз, говоря, что забрал себе. Они Ване ни к чему, но из уст наркомана это слишком неубедительно звучит. Они курят по второй сигарете, Бэн подначивает его и Клаус смотрит на сестру, которая всё больше напоминает его отражение. Так не должно быть. Из них двоих именно он являлся разбитым зеркалом. — Хочешь рассказать? — спрашивает он, переводя взгляд на интерьер квартиры, опираясь бёдрами о подоконник. Августа затягивается сильнее предыдущего раза и выдыхает в сторону улицы, вслушиваясь в шум проезжающих машин. — Я трахалась с Диего, — говорит она, затягиваясь вновь. Клаус давится никотином и откашливается четверть минуты, а после прочищает горло. У Бэна вид растерянный, шокированный и недоумённый. Клаус машет ему рукой уходить с глаз долой, а то он сейчас начнётся возмущаться, да не остановится. Клаус смотрит на неё ещё раз и она чуть улыбается, поворачиваясь к брату. Это не шутка; это не на один раз и забыть; это сложно, Клаус. Он читает всё между строк, чувствуя себя непозволительно трезвым в этот момент. Он криво-понимающе улыбается в ответ. — Мы не ищем лёгких путей, — говорит он слишком грустно и Августа смотрит ему куда-то за спину, где стоял Бэн. Близнецы выглядят чересчур одинаковыми в этот момент.

***

Диего навещает её лишь однажды, на их двадцать девятый день рождения, когда она отправила ему поздравительную смс. Он сам не знает, как оказывается у её порога и почему стучит в дверь. Он хотел всё забыть, отпустить и не утруднять то, что и без того сложно. Августа открывает дверь спустя минуту, потому что на часах три часа ночи, она провела этот день в полном одиночестве и уснула ещё до одиннадцати. Честно, первым делом хочется захлопнуть перед ним дверь, не взирая на то, что Диего выглядит побитым и, возможно, раненным. Августа держит его на пороге и не знает, что сказать, накопившееся речи вмиг покинули её. Вспомнилось только слова психиатра, который говорил, что она зависима от отношений с семьёй и с точно таким же успехом это мог быть любой из братьев. Августа смотрит на Диего, мысленно посылает к чёрту психиатра и почти находит слова, как он произносит первым: — С днём рождения, солнце,— старое детское поздравление из далёкого-далёкого прошлого бьёт поддых. — Можно зайти? — Оно было вчера, — она отпускает дверь и пропускает его внутрь. Диего топчется посреди комнаты, все ещё неуверенный в том, зачем сюда пришёл. — Послушай, я… Августа чувствует, что если он щас скажет еще хоть слово — она точно его ударит. Если её оттолкнут, то она прекратит эти отношения, удалит контакты и уедет из города. Диего стоило бы её остановить, но всё началось задолго до этой ночи и, да, кажется он тоже немного поехал крышей.

***

Августа Харгривз не хотела приезжать на похороны отца, потому что чувствовала, что там пойдёт что-то не так. Клаус препирался с Диего больше обычного, Эллисон о чём-то спорила с Ваней, Лютер вообще обвинил их в убийстве отца. У Августы сломана пара пальцев из-за драки в баре, острое предчувствие чего-то плохое и тайные неправильные отношения с одним из братьев. У Августы горечь от семейной встречи, антидепрессанты в кармане пальто и желание попросить Диего увезти её отсюда домой. У Августы очень плохое предчувствие, когда возвращается Пятый из небытия и говорит что-то об Апокалипсисе. — Всё это закончится очень плохо, — говорит она в машине Диего, после того как они высадили Клауса у круглосуточного супермаркета. — Не думай об этом, — отвечает Диего, понимая её лучше всего в этот момент. Августа усмехается, принимая таблетки точно так же как брат: с улыбкой и вызовом своему организму. — Знаешь, а если наступит конец света, я не против последние дни провести с тобой, — Августа говорит с насмешкой, прикрывающей серьёзность. — Только Клаусу не говори, — засыпая, просит она, устраиваясь поудобнее. — Хорошо, не скажу, — Диего смотрит на неё сонную и измотанную и думает, что конец света в её компании не так уж плох.