Равные Солнцу

Крови капли алые застыли на цепи Чистые, невинные, забытые мечты… Узник страха, боли, лжи От цепей, как зверь, бежишь. Ими скован, ты как все, В сердце, мыслях и душе… Unreal — Цепи Лёд застыл в мечтах, лёд пугает в снах… И я в своей душе ненавижу страх! Unreal — Лёд

      В камере темно и сыро. Пахнет плесенью, зацветшей водой, человеческими испражнениями.       Время от времени наглые крысы пытаются откусить кусочек от заточенного здесь мальчишки. Их манит запах крови, запах слабой и лёгкой добычи, что находясь даже в полудрёме пытается отбиваться от мерзких грызунов.       Привалившись спиной к влажной и холодной стене, Хейст сдавленно простонал от боли.       Хорошо же палачи короля Вильгейма с ним поработали. Даже в худшие годы родной отец его так не порол.       Отец… При мыслях о родителе в груди закипает гнев, обида и ненависть.       Это ведь из-за него они с Лъёлсом оказались в этой ситуации. Из-за него его, Хейста, практически сутки допрашивали в пыточной, увеча тело и душу. И всё для того, чтобы узнать подробности о планах отца, о его сговорах с кем-то из знати, выведать имена.       Никого не волновало, что мальчишка просто мог ничего не знать.       В Солсетуре, северо-восточном королевстве Исдалура, за ошибки одного отвечала вся его семья. В данном случае за ошибки генерала Рагнара, одного из лучших военачальников короля Вильгейма Дёгунина, должны расплачиваться его сыновья.       «Как ты мог так поступить? — вновь и вновь билась в голове мысль. — Как мог не думать о нас? И ради чего это? Ради чего ты пошел на это?!»       Хейст понимал, что не узнает ответа. Если и увидит отца еще раз, то только перед казнью. Его или своей.       Законы в Солсетуре жестоки. Не имеют значения ни возраст, ни пол, ни происхождение, ни место в обществе, ничего. Если ты преступил закон, то дни твои сочтены.       Генерала Рагнара обвиняли в заговоре против короля Вильгейма, в умышленном убийстве любимого сына монарха, принца Снорре.       Его тоже допрашивали в пыточной. Тоже увечили, пытаясь выбить признание. Хейст был там, наблюдал за тем, как заплечных дел мастер Ивар, обладатель длинных бордовых волос, заплетённых в косу, ниспадающую до самых ягодиц, выбивает из генерала признание и ответы.       Писк крысы заставил мальчишку вздрогнуть, вглядеться в темноту, едва-едва различая крупную тень, приблизившуюся к нему.       Грызун бесстрашно набросился на ногу, вгрызся в голень острыми клыками и когтями.       Хейст взвыл, изо всех сил ударил крысу по спине, отчего та пронзительно пискнула и убежала.       Прикрыв глаза, шумно дыша, юноша попытался провалиться в спасительную тьму. Ему понадобятся силы, когда за ним придут стражники. Силы, чтобы пережить еще один допрос, дожить до дня казни.

***

      Грохот засова и скрип открывающейся железной двери заставили поморщиться. Тяжело выныривать из тьмы сна. Еще тяжелее пытаться привыкнуть к свету коптящего факела, который держал кто-то из тюремщиков.  — Выходи, — приказывает громоподобный безразличный голос. — Господин Ивар желает тебя еще раз допросить.       С трудом поднимаясь на ватных ногах, держась за стену, щурясь, Хейст медленно выходит к тюремщику. По отсутствию какого-либо запаха, кроме пота, понимает, что перед ним стоит бета.  — Живее, живее! — раздраженно рычит тюремщик, хватает Хейста за волосы на затылке и выталкивает в коридор. — Вечно с вами возиться надо, тупые малолетние ублюдки.       Так же за волосы, бета волочит мальчишку прямо по коридору, всего пару десятков метров, а затем заталкивает в пыточную.       Хейст едва не спотыкается, с трудом удерживается на ногах, хватаясь за стену. Взгляд быстро проходится по знакомому помещению, поднимающему изнутри волну животного страха.       Стены, пол и потолок из тёмно-серого камня. Тяжелый дубовый стол с парой стульев, за которым уже сидит писарь, худосочный бета, с коралловыми прямыми волосами, стянутыми в высокий хвост на затылке. Под потолком раскачиваются кандалы, тугие, которые с трудом застёгиваются на взрослом мужчине и плотно сидят на подростке. Такими они сделаны специально, чтобы причинить больше боли пытаемому. Слева горит огонь, распространяя по помещению аромат хвои и смолы. Рядом на прямоугольном узком столике из тёмно-зелёного мрамора заботливо разложены инструменты для допроса. Чистые, тщательно отмытые от крови.       Хейст сглатывает подступивший к горлу ком, но заставляет себя расправить плечи и спрятать эмоции за маской ледяного спокойствия.  — Еще пытаешься храбриться, сын Рагнара? — усмехается Ивар, отделяясь от стены, выходя из тени. — Что ж, так даже интереснее. Жаль только, что твой брат не такой. Слишком слабый, маленький трусливый ублюдок.       Юноша пропускает слова мужчины мимо ушей. Он не знает, жив Лъёлс или нет, но сейчас лучше о нём не думать. Своих боли и переживаний хватает, чтобы тратить остатки нервов на кого-то другого.       Дальнейшее повторяет сюжет того, что было чуть меньше суток назад.       Хейста толкают в спину. Заковывают запястья в кандалы, подвешивают под потолком. Остатки одежды, шерстяную светло-серую тунику длиною до колен, безжалостно рвут, бросают на пол.       Хейст смотрит на своего мучителя исподлобья. Высокий широкоплечий альфа, от которого всегда приятно пахло смоляными шишками. Обладатель сурового квадратного лица с волевым подбородком, прищуренными круглыми глазами с золотистой радужкой, бордовыми волосами. Ивар был приятелем отца, частым гостем в их доме. Он присутствовал на ритуале получения имени Лъёлса, часто катал его на своих плечах и ласково называл «названным сыном».       Сейчас не было того добродушного Ивара. Был лишь заплечных дел мастер, одетый в штаны, фартук и высокие сапоги из тёмной кожи.  — Итак, приступим, — прочистив горло, сказал бета-писарь. — Хейст, сын Рагнара из дома Миркюров, ты знаешь что-нибудь о заговоре против короля Вильгейма из дома Дёгунинов, рода правителей?       И вновь одни и те же вопросы.  — Нет, — звучит ответ. Это правда, Хейст ничего не знал, но его мучителей это не устраивает.       Пятихвостая кожаная плеть с мелкими металлическими шариками вгрызается в бок. Юноша стискивает зубы, рычит, пытаясь подавить крик боли.       Писарь задаёт вопросы:  — Что ты знаешь о заговоре против короля? Кто стоит за этим? Имена союзников Рагнара? Имена участников заговора?       И после каждого следует обреченное «не знаю». После каждого подобного ответа плеть снова и снова обрушивается на жилистое тело, оставляет синяки, кровоподтёки. Кожа лопается, выступает кровь.       Не зря Ивара называли мастером своего дела. Рука у него была тяжелая. Он знал, как ударить так, чтобы заставить свою жертву жалеть о своём существовании.       Всего сутки назад на подобном допросе Хейста просто избивали плетью, дубинками с шипами, даже ноги прижигали. В этот раз Ивар решил пойти дальше.       Щипцами принялся вырывать ногти на руках и ногах. Мужчина подцеплял ногтевую пластину, сначала тянул медленно, причиняя боль, а затем резко вырывал вместе с кусочком плоти.       От боли юноша выл, запрокинув голову.       Писарь снова стал спрашивать. Всё те же вопросы, все те же ответы, и наказания за них.       Остро заточенным ножом Ивар принялся делать глубокие надрезы на стопах жертвы. Хотел было перерезать сухожилия на щиколотках, сделать калекой на всю жизнь, но передумал.  — Плохо вы делаете свою работу, господин Ивар, — устало сказал бета-писарь, сплетя тонкие пальцы в замок и сложив на них острый подбородок.  — У вас есть какие-то пожелания, лорд Ньорд? — холодным тоном вопросил альфа, задумчиво оглядывая стройное подтянутое тело мальчишки.  — Его Величество ясно дал понять, что во что бы то ни стало, мы должны выведать правду, — ответил тот. — Срежьте с паршивца кожу.       От такой перспективы Хейст вздрогнул, с ненавистью посмотрел на бету.  — Старый ублюдок, — прошипел он. — Грязная трусливая падаль!..       Удар кулаком в солнечное сплетение заставил подавиться воздухом, заткнуться. Изо рта обильно потекла слюна.  — Плохо же Рагнар тебя воспитывал, — покачал головой Ивар, взяв нож с листоподобным широким лезвием, которым пользовались для освежевания туш пойманных на охоте животных. — Он никогда не мог научить тебя держать язык за зубами. Что ж, я исправлю это упущение.       Острое лезвие вгрызается в левое бедро, делает надрез, проникает в рану под углом.       Хейст шумно выдыхает, зажмуривается. Ощущает, как по ноге течет тёплая кровь.  — Будьте вы прокляты, сволочи… — от бессилия и злобы рычал юноша, пока Ивар нарочито медленно срезал лоскут кожи, а писарь с садистским удовольствием наблюдал за происходящим.       Удар в челюсть заставил застонать. Рот наполнился кровью от сильно прикушенного языка.       Его бросало в жар. Тело била сильная дрожь. Лоб и спина покрылись испариной.       Хотелось отключиться, провалиться в спасительную тьму, чтобы не чувствовать боли…       …Видимо, он действительно потерял сознание, потому что в чувство его привели облив ледяной водой.       Вздрогнув, сдавленно застонав, Хейст огляделся.       Беты-писаря нигде не было видно. А сам он полулежал на полу, приваленный спиной к стене. Руки закованы в другие кандалы, не такие тугие, но из них не выбраться, даже если отгрызть себе большой палец. На глаза падают небрежно остриженные багровые волосы, которые когда-то заплетались в косу ниже лопаток, как и подобает воинственному альфе из знатного рода. Теперь же они были не ниже линии подбородка.  — А ты вынослив, — отметил Ивар, разглядывая юношу так, словно видел впервые.       На левом бедре отсутствовал кусок кожи с ладонь. Ногу нестерпимо жгло.  — Не будь Рагнар глупцом и обернись всё иначе, то ты бы смог в будущем стать отличным воином, — хмыкнул альфа, сняв с себя кожаный фартук, который был до пола. — Жаль, очень жаль.  — Снова… допрос? — едва ворочая языком, вопросил Хейст. Боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не причинить себе еще больше боли.  — Нет, больше вопросов не будет. Но у меня приказ. Ты должен это понимать.  — Приказ сломать меня? — кривая усмешка трогает тонкие посиневшие губы.  — Благодари за всё своего отца, Хейст. Если бы не он, то ничего бы этого не было.       Он «благодарил». Поминал так, что будь он жрецом-магом, то смог бы заставить отца ощутить те же мучения и ту же боль, какую приходиться терпеть ему.  — Жаль, что Рагнар сейчас без сознания, — повернувшись к юноше спиной, Ивар двинулся к двери. — Я бы заставил его смотреть на твои мучения. Ведь нет ничего унизительней и страшнее, чем позорная роль. Для любого альфы это было бы веским поводом для самоубийства.       Внутри Хейста всё похолодело.  — Ты же не..?  — Развлекитесь, — холодно бросил палач вошедшим четверым мужчинам, сам выходя в коридор.  — Нет, Ивар! Вернись! — юноша сорвался с места. Уже не обращая внимания на адскую боль, стал рваться из цепей, царапая до крови запястья. — Ивар!       Пинок под рёбра отбросил обратно к стене. Кто-то схватил его за волосы, вынудил встать на колени, а затем приложил виском о каменный пол.  — Давай без лишней возни, выродок, — прошипел один из мужчин. — У нас нет времени с тобой возиться.       Альфы. Все они были альфами, если верить терпким ароматам смешанным с запахами пота. И судя по их горящим похотью глазам и буграм в штанах, ничего хорошего от них не стоило ожидать.       Кто-то уже пристроился сзади, приспуская собственные штаны.       Хейст дёрнулся, попытался отползти, но не получилось. Ему наступили на спину между лопаток, прижимая к полу, не позволяя отстраниться.  — Еще одного гордого выскочку нам отдали, — пророкотал голос сверху.       Головка члена альфы упёрлась между ягодиц, стремительно принялась проникать внутрь, безжалостно растягивая тугое колечко сфинктера.       Хейст забился, задёргался, воя от боли.       Резкий рывок, и мужчина сразу же стал жестко его насиловать, пальцами впиваясь в светлую кожу на узких бёдрах. Ногти вонзились в лишенный кожи участок плоти, из-за чего Хейст взвыл, дёрнулся.       В глазах потемнело, но лишь на мгновение. Чья-то нога продолжала прижимать его к полу, пока насильник делал своё дело.       Всё естество юноши противилось происходящему, но он ничего не мог поделать. Только и оставалось, что рычать и выть от боли, пока чужой член терзает зад, разрывая его.  — Жаль, что его тоже казнят, — сказал насильник, загоняя член по самое основание, разрывая растянутый до предела девственный сфинктер. — Нам бы такого в гарнизон…  — Альфу? — спросил второй, что стоял одной ногой на спине жертвы.  — А разве имеет значение? Альфа, бета, омега — дырка у всех одна, практически.       По внутренней стороне бёдер текли тёплые ручейки крови.       Хейст пропустил момент, когда в него излился мужчина. Даже не сразу понял, что сзади пристроился другой альфа, который без труда протолкнул свой член в разорванный зад.  — Ладно, пусть ртом поработает, — сказал голос сверху, убирая ногу.       Почувствовав свободу, юноша снова было дёрнулся, но отхватил мыском тяжелого армейского ботинка по лицу. Из глаз посыпались звёзды, голова пошла кругом. Рваные толчки вынуждали подрагивать, едва слышно выть.       Его схватили за волосы, заставили отнять голову от пола, задрали. Перед глазами появился чужой вздыбленный член, короткий и толстый, со вздувшимися синими венами, с едва выглядывающей из-под кожи головкой.       Руки третьего зажали нос, заставили открыть рот. Хейст уже понял, что сейчас произойдёт. Зажмурился и обомлел, когда в рот полилась тёплая, терпкая, чуть горьковатая струя. Моча. Хейста затошнило. Ему захотелось выплюнуть эту гадость, но крепко зажали рот и нос, так что ничего не оставалось, как проглотить.       Удар кулаком по уху оглушил, заставил вновь опрокинуться на каменный пол.       Юноша не знал, сколько прошло времени. Ему казалось, что как минимум вечность его насилуют, избивают и унижают.  — В чем разница дырок, говоришь? — хмыкнул второй насильник, когда излился, отстраняясь. — У омег задницы чистые, а у остальных — в говне.       И в качестве доказательства он указал на собственный член, покрытый кровью, чужой спермой и частицами кала, особенно на головке.  — Ну так пусть сука почистит тебе его, — пожал плечами третий, пристраиваясь.       Слыша всё это где-то на грани сознания, Хейст украдкой вздохнул с облегчением. «Не догадались. Не поняли…»       Его вновь дёрнули за волосы, вновь заставили открыть рот. Грязный член второго насильника оказался внутри. Вкусы спермы и крови ощущались не так ярко, как горький привкус кала, от которого Хейста всё же затошнило и его начало выворачивать на изнанку.  — Вот же грязная свинья! — вспылил второй насильник.       Удары кулаков и тяжелой армейской обуви обрушились на голову, лицо, спину и под рёбра. Сжавшись, тщетно пытаясь перестать извергать из себя содержимое желудка, Хейст даже толком не успел прикрыться, когда сильный пинок перевернул его на спину. Рвота с желудочным соком пошли носом, отчего он едва не подавился.       Дальнейшее происходило словно в тумане. Или так только казалось, ибо юноше не хотелось досконально помнить все эти издевательства.       Его перевернули на спину. Развели в стороны ноги, и навалившись продолжили насиловать. Пока один альфа удовлетворял свою потребность, двое других удерживали всё еще дёргающегося мальчишку, а четвёртый стоял в стороне и с интересом рассматривал орудия пыток.       Избиения продолжались до последнего. В итоге спина, грудь, живот и бёдра были превращены в сплошные кровоподтёки, кожа в некоторых местах потрескалась и тонкими струйками выступила кровь.       Несколько раз Хейст терял сознание. Его приводили в чувства с помощью боли.       Валяясь на полу, в луже собственной рвоты и крови, вперемешку с чужой мочой, он даже не сразу понял, когда всё закончилось. Правый глаз заплыл, превратившись в огромный синяк, а левый видел размыто.

***

      Наверное, прошло лишь несколько часов, а может и не больше пары минут с момента, когда мучители ушли, и в пыточную вернулся Ивар. Альфа скривился от отвращения, отдал приказ влетевшим следом слугам.       Беты, худые, молодые, каждому явно меньше двадцати. Они вылили на Хейста два ведра ледяной воды, а потом уже Ивар сам подошел ближе.  — Живой, — цокнул он языком, по одной руке высвобождая от кандалов, чтобы слуги смогли натянуть на мальчишечье мокрое изувеченное тело серую холщовую рубаху до колен. Запястья теперь стискивали наручники, которые крепились к железному широкому ошейнику тяжелой, но не громоздкой на вид цепью, что больно вгрызался в основание шеи и под подбородком.       Рывком Хейста заставили подняться и тот чуть не завалился на бок. Изувеченные ступни едва удерживали тело в вертикальном положении, а из разорванного, растраханного зада вытекала чужая сперма с алыми сгустками крови.  — Пошли, время пришло, — холодно сказал Ивар, толкая его в коридор, где тут же под руки подхватили стражники, двое высоких мускулистых альф. Во рту невыносимо першило, был отвратительный привкус рвоты, желчи, мочи и кала. Хотелось пить, но просить об этом не хотелось. К чему?       Целым глазом Хейст повёл в сторону одной из камер, где держали его младшего брата. И судя по распахнутой двери, там никого уже не было.       Они поднимались по кривым ступеням, с которых часто падали люди. И когда вышли наружу, то юноша зажмурился. Зимнее солнце слепило, отражая свои холодные лучи от белоснежного снега.       Потребовалось время, прежде чем Хейст смог пообвыкнуть и распознать в двух фигурах, закованных в кандалы, стоявших посреди внутреннего двора квадратного замка из унылого серого камня, своих отца и брата.       Рагнар, великий воин, прославленный генерал, один из лучших людей короля Вильгейма. Мало что осталось от того альфы, каким его всегда знал Хейст. Багрового цвета волосы, которые Рагнар с гордостью носил, заплетая в тугую косу, достающую до самой поясницы, теперь были острижены практически под ноль. Густой бороды, которую когда-то украшали янтарные бусины, тоже больше не было.       На теле мужчины не было живого места. Пальцы на обеих ногах отрублены, из-за чего он с трудом удерживал равновесие. Пальцы на руках раздроблены, кое-где держатся чисто на лоскутах кожи. Лицо разбито, отсутствуют нос и уши. С торса срезано несколько больших лоскутов кожи, из-за чего видны мышцы пресса. С икр на обеих ногах в разных местах буквально вырваны куски мяса.       Взгляд Хейста обращается к младшему брату.       Лъёлс, маленькое солнышко, получивший в четыре года это имя из-за золотисто-рыжих волнистых локонов, что обрамляли его сердцевидное личико, сейчас был лишен своих волос. Его меньше всех мучили. Только ногти на руках и ногах вырвали, сломали правое запястье, да избили так, что у бедолаги из-под рваной шерстяной рубахи виднелись чудовищные синяки.       Стоять на снегу было холодно, больно.       Хейста толкнули к семье, и он едва не упал, но всё же остался на ногах. Проходя мимо отца, шипя от боли в порезанных стопах, бросил на него испепеляющий взгляд единственного целого глаза.  — Ненавижу! Это всё из-за тебя, — шипел юноша, встав рядом с младшим братом, который тут же прижался к его изувеченному левому бедру.       Рагнар не ответил, лишь наградил старшего отпрыска злым оскалом.  — Больно, — плакал девятилетний Лъёлс.       Стражники встали у них за спинами, по два человека, крепко держа за плечи.       На крыше замка Лаир развевалось знамя и герб Солсетура: профиль волкоподобного красного медведя, пожирающего солнце, из-под лап которого струились реки крови. То был верховный бог Дирид. По легенде, когда-то землями Исдалура правили трое братьев, белоснежных волков. И каждый из них создал своё царство. Старший обосновал своё королевство Кальт, на северо-западе страны. Он был справедлив и благороден, и люди там обладатели серебристых волос, существуют лишь тем, что живут в согласии с природой и миром. Средний построил Тунг, но не стал следовать примеру старшего и заключил союз с лисой, из-за чего тамошний народ теперь славится золотистыми и рыжими волосами, а также хитростью, умеет вести торговые дела и плести сети интриг. Последний волк, желавший найти свой путь в жизни, в итоге вступил в союз с медведем, от которого понёс, ибо был омегой, и родил Дирида, кровожадного зверя, полуволка-полумедведя. Есть легенда, что дети Дирида были настолько кровожадными и жестокими, что их некогда белоснежные волосы впитали в себя кровь убитых ими жертв и оттого окрасились в красный. Солсетур был военным королевством, часто выступавшим военными походами на соседей. Их ненавидели, боялись и ценили, как воинов.       Хейст пропустил момент, когда на балкон вышли король Вильгейм с супругой.       Огромный высокий альфа с распущенными по плечам длинными прямыми алыми волосами, облаченный в добротные парчовые синие одежды, отороченные черным волчьим мехом. Его янтарные хищные глаза были направлены прямо на изувеченную троицу. Рядом с ним возникла юная девушка. Женщины вообще явление редкое в Солсетуре. К чему растить слабых, болезненных созданий, когда есть более выносливые и менее капризные омеги? Так что иметь при себе женщину могли лишь представители знати, которым не нужно было заставлять жену тяжело работать в поле, брать в руки оружие или вынуждать рожать множество детей. Для всего этого есть омеги, недо-мужчины. Юная девушка была захвачена в плен несколько лет назад во время войны с Кальтом, и теперь приходилась женой королю Вильгейму. Она считалась красавицей из-за своей непривычной хрупкости, серебристых волос и больших сапфировых очей.       Церемониймейстер в лице тучного беты зачитал обвинения и приговор. Говорил он громко, с расстановкой, чтобы все слышали.       Из разных частей замка вывалились слуги, лорды, стражники, даже рабы. Все с интересом смотрели на павший знаменитый род Миркюров, который много веков служил королям Солсетура.       Вильгейм поднял руку с нанизанными на пальцы золотыми перстнями, призывая церемониймейстера замолчать.  — Разве это того стоило, Рагнар? — громким, но спокойным голосом заговорил король. — Посмотри на своих сыновей. Разве они заслужили, чтобы с ними поступили подобным образом?  — Ты ведь мог их не трогать, — прорычал в ответ Рагнар. — Ты ведь мог их пощадить! Ты позволил своим ублюдкам сотворить с моими сыновьями такое, и теперь пытаешься попрекнуть меня в том, что с ними произошло?!  — А разве в этом виноват кто-то кроме тебя? Ты прекрасно знаешь наши законы. Знал, что произойдёт, если попытаешься свергнуть меня. Думал, что убей меня, корона Солсетура так легко тебе достанется?       Хейст удивлённо посмотрел на отца. Из глубин памяти стали выплывать фразы, разговоры. Лет пять назад была чудовищная зима, неурожайный год, когда скотина полегла от страшной болезни, земли не плодоносили, а жизни людей уносила чума, повсюду царствовали голод и нищета, но король Вильгейм всё равно отправился в очередной поход на восток, в Эггрунд. Тогда умерла Ингрид, мать Хейста и Лъёлса. Голодные дети, девяти и четырёх лет, были истощены и ослаблены, так что им ничего не оставалось, как начать питаться собственной матерью, чтобы выжить.       Рагнар вернулся буквально через несколько дней после кончины жены и застал страшную картину. Его худосочные сыновья-альфы обгладывали руки и ноги не менее истощенного трупа Ингрид. Тогда-то мужчина и стал говорить о том, что когда он станет правителем, то больше никогда его дети не познают голода, горестей и потерь.       Вот только Рагнар не учел, что может сделать только еще хуже.  — Молчишь? — хмыкнул король. — Что ж, тебя сейчас казнят. А твоих сыновей… Нет, их не станут убивать. Достаточно и того, что с ними уже сделали. Ведь так, Хейст? Тебе ведь понравилось выступать в качестве омеги?       Хейст не стал отводить глаза, или испытывать стыд. Видят боги, он не желал этого. А вот отец теперь смотрел на него с отвращением.  — Мальчишек оскопить и продать в рабство, — наконец-то решил Вильгейм, вновь подняв руку.       Его жена побледнела, отвернулась.  — Оско… пить? — не сразу понял смысл сказанного Хейст. Вздрогнул, когда Рагнара толкнули в спину, вынуждая упасть на колени.       Один из стражников вышел вперёд, встал перед падшим альфой. Тяжелый обоюдоострый меч вонзился в левый бок Рагнара, резко дёрнулся к правому боку, вспарывая живот. Дымящиеся кишки упали на снег, который тут же стал краснеть от крови.  — Папа! — вскрикнул Лъёлс, дёрнувшись в руках стражников. — Нет, не надо… Папа!       Крупные слёзы текли из светло-карих глаз мальчика. Громкие рыдания сотрясали его худенькое тельце.  — Ненавижу… — шумно дыша, просипел Рагнар, с ненавистью глядя на короля. — Ублюдок… ты…       Острое лезвие вгрызлось в висок, прошло до самой переносицы, пробив череп. Генерал издал вопль боли, завалился на бок, истекая кровью.       Лъёлс пронзительно закричал, забился в руках стражников, рыдая навзрыд. Хейст пораженно смотрел на всё еще живого отца, лежащего у его ног, бьющегося в конвульсиях предсмертной агонии.       Внутри всё сжалось.       Стражники не спешили добивать Рагнара. Ждали, когда он умрёт либо от болевого шока, либо от кровопотери.  — Ивар, займись мальчишками, — велел король, поставив локоть на подлокотник широкого кресла и подперев голову рукой. По его скучающему взгляду было видно, что ему не сильно хочется здесь и дальше находиться.       За многие годы, которые король Вильгейм провёл в войнах, он успел повидать всё, что только можно, так что жестокие казни, вызывающие ужас и отвращение у обычного обывателя, его более не впечатляли.       Его жена, бледная, словно призрак, старательно смотрела в сторону. На её лице была написана жалость, но она ничего не могла сделать.       Едва Ивар двинулся в сторону двух изувеченных сыновей Рагнара, как Хейст тут же дёрнулся. Резко вырвался из рук стражников. Понимал, что не сможет сбежать. Куда? Все ходы перекрыты либо воинами, либо придворной знатью и слугами. Оставалось только одно. Сражаться и умереть в бою, как и подобает альфе.       Поэтому он набросился на стражника ставшего палачом для Рагнара, чтобы отнять у него окровавленный меч. За что и получил удар с ноги в бок.       Хейста отбросило в сторону, он пропахал дорожку своим телом, задрожал на холодном снегу.  — Брат! — кричит Лъёлс. Раздаётся звук пощечины, а затем и короткий вскрик, перерастающий в очередные рыдания.       Сплёвывая кровь, Хейст пытается подняться, опираясь на дрожащие руки. Рядом с лицом возникают кожаные сапоги заплечных дел мастера.  — Переверните на спину и держите крепко, — холодно велит Ивар, странно косясь на старшего отпрыска бывшего приятеля.       Стражники исполняют приказ. Пинком под рёбра переворачивают Хейста на спину. Один садится коленями ему на вытянутые вдоль головы руки, причиняя боль и едва не ломая кости всем своим весом. Двое других задрали подол холщовой рубахи, широко раздвинули ноги, крепко удерживая бёдра в нужном положении.       Голова шла кругом. Единственным целым глазом, размыто видящим из-за подступивших слёз, Хейст видел, как между его ног устроился Ивар. Тот бесцеремонно сграбастал сначала его яички, максимально оттянул их, и достав тонкий остро заточенный кинжал, уверенно принялся отрезать их.       Воя от боли, дёргаясь, делая себе только хуже, Хейст больше не мог сдерживаться. Заорал во всю мощь лёгких. Альфы держали его крепко, не позволяли вырваться.       А меж тем Ивар продолжил. Ему принесли раскалённый клинок, которым он прижег рану на месте мошонки. Принялся за член, безжалостно отрезая его, но не под чистую, а оставляя жалкий огрызок длинною в два сложенных пальца, пригодный лишь для того, чтобы можно было справить малую нужду.       Хейст кричал и метался от боли. Едва не потерял сознание, когда Ивар вставил в канал уретры гусиное перо, чтобы дырочка не заросла. Раны обработал мазью, которая позволяла остановить кровь и снизить уровень попадания туда инфекции.       Стражники больше не удерживали юношу, отпустили его, рывком заставили подняться, но тот не удержался на дрожащих ногах, вновь рухнул на земле, окропляя снег собственной кровью.       Перед взором всё плыло. Словно сквозь толщу воды Хейст слышал, как кричит и сопротивляется Лъёлс. А рядом вновь возник Ивар, присев на корточки и схватив за волосы.  — Тебе ведь это всё равно было ни к чему, — тихо, так чтобы больше никто не услышал, проговорил мужчина, — омега…       Только и оставалось, что скалиться.       Ивар ушел, переключился на Лъёлса, которого уже разложили на снегу и крепко держали.       Хейст с трудом заставил себя встать хотя бы на четвереньки, прополз несколько метров в сторону младшего брата, и вновь рухнул. Силы покидали его тело, а со свинцового зимнего неба стали осыпаться крупные пушистые снежинки.  — Хейст, помоги! — вопил Лъёлс, когда Ивар отрезал ему яички. — Спаси меня, брат! Спаси…       Теряя сознание, где-то на грани, Хейст услышал, как оборвался крик мальчика…

***

      Крытая повозка размеренно раскачивалась, поскрипывали большие колёса, которые порой застревали в снегу. Деревянная, с огромными зарешеченными окнами, сквозь прутья которых не смог бы протиснуться даже самый худой ребёнок.       Через эти два окна проникали и дневной свет, и холодный ветер, кружащий снежинки.       Повозкой правил крупный альфа, с непривычными для Солсетура русыми волосами. Рядом с ним ехали еще двое верхом, один из которых время от времени поглядывал на повозку.       Хейста то знобило, то бросало в жар. Он кутался в колючее тонкое грязное покрывало, старался лишний раз не двигаться. Справлять малую нужду было невыносимо больно. Настолько, что Хейст едва не терял сознание. Его раны гноились, приходилось их чистить собственноручно.       С Лъёлсом дела обстояли хуже. Пусть они в пути и были больше шести дней, а он редко приходил в себя, часто бредил, звал отца и мать. Его мучила жажда, его лихорадило. Раны в промежности, мало того, что гноились, так еще и кровили, не заживали совсем.       Хейст баюкал брата, насколько позволяло собственное изувеченное тело. Укладывал его голову себе на колени, гладил золотисто-рыжий пушок, который потускнел и приобрёл грязный оттенок.       Они редко останавливались. В основном по ночам. Тогда один из всадников обрабатывал их раны специальными мазями, которыми часто пользовались воины, чтобы унять боль и снять жар.       Кормили их тоже раз в сутки, на привалах.       Радовало, что никому из мужчин пока не пришло в голову их трогать.       Прислонившись к стене затылком, Хейст продолжал перебирать волосы младшего брата. Подсчитывал в уме, когда приблизительно закончится действие томта, в простонародье «пустовика». То были цветы очень похожие на акониты, но имеющие красные цветки, а листья были покрыты с обеих сторон мелкими колючками.       Цветы и листья пустовика использовались, как женщинами, так и омегами. Самое сильное из известных противозачаточных, которое уменьшало количество женских дней, а омегам помогало избегать течки.       Этими травами отец регулярно опаивал Хейста с момента его самого первого цикла вот уже на протяжении трёх лет. Так уж вышло, что когда мальчик родился, то принимавшие роды лекари и жрецы с гордостью сообщили, что у Рагнара сын альфа.       Как это поняли? Очень просто. У омег от пупка к паху и под животом тянутся широкие белёсые полосы, очень похожие на шрамы, которые называются «омежьими линиями». Эти «шрамы», к которым поступало мало крови из-за малого количества расположенных там сосудиков, были созданы природой в помощь, чтобы омега мог разродиться. Если он попытается это сделать самостоятельно, то рискует скорее порвать себе зад или умереть от кровотечения. А так лекарю достаточно лишь сделать надрезы по «линиям» и достать ребёнка.       Из-за отсутствия этих «шрамов» Хейст рос и воспитывался, как обычный альфа. У него не было мягких черт лица, как у большинства маленьких омег, которые сильно похожи на девочек. Да и запах… аромат пожухлой опавшей по осени листвы, с нотками влажной земли, пропитанной дождевой водой.       Такой не мог принадлежать омеге, которые обычно пахли ягодами, фруктами и цветами.       Но мир перевернулся с ног на голову, когда случилась первая течка. Она стала неожиданностью. Хейст слишком хорошо помнил, как во время тренировок с отцом его бросило в жар, как внизу живота завязался странный пульсирующий узел, а по бёдрам из зада потекла смазка. Тогда мальчик грешным делом решил, что желудок сыграл с ним злую шутку, что он наложил в штаны и от этого стало стыдно.       Он помнил изменившегося в лице отца, который повёл носом и грубо схватив сына за горло, вжал в стенку конюшни, сначала жадно вдыхая усилившийся запах опавшей листвы, а потом развернул к себе спиной, спустил штаны и нагло запустил палец в истекающий влагой зад сына.       Еще одна особенность физиологии омег, это наличие у них так называемого «омежьего лона», канала, который закупорен и плотно прилегает к задней стенке мочевого пузыря. В обычном состоянии его невозможно заметить, если только не запустить пальцы в зад и не начать намеренно искать. При возбуждении или в течку к каналу приливает кровь, из-за чего он раскрывается, теснит прямую кишку, плотно прилегая к анальному отверстию. Именно этот канал и ведёт к матке, способствует зачатию. Кроме того, у омег имеется двойная простата, которая расположена, как снаружи, так и внутри «омежьего лона».       Хейсту было и стыдно, и приятно. Он и не заметил, как стал насаживаться на палец родителя, за что и отхватил после по заду ремнём.       Первая течка была тяжелой. Хейст не контролировал себя, выл и скулил, сжавшись в своей постели. Даже пытался сам себя трахнуть, лишь бы всё это закончилось. Ему не нравился этот туман в голове, эти возникшие животные инстинкты. И он искренне был благодарен, когда отец связал его и стал усердно вливать в глотку отвар из пустовика.       Благодарен был и за то, что Рагнар не стал пытаться делать из него омегу. Продолжил тренировать и всему обучать, так что никто и никогда не должен был узнать, что Хейст не альфа.       Мальчик просто не мог принять свою внезапно открывшуюся суть. И каждый раз он смотрелся в зеркало, боясь, что начнёт меняться. Но ничего не происходило. Отвар пустовика полностью подавлял все течки, а при длительном использовании и вовсе мог сделать омегу или женщину бесплодными. Поговаривали даже о том, что в матку и яичники просто не поступало достаточно крови, так что они уменьшались в размерах и оставались недоразвитыми.       Невольно Хейст вспомнил, как год назад отец отвёл его в бордель. То был подарок за успехи в военных начинаниях. Мальчик не сразу выбрал с кем провести первую ночь. Долго присматривался к красивым черноволосым женщинам с Востока, из Сариисина и Соны, с крутыми бёдрами и красивой грудью. К омегам, которых привозили, как со всего Исдалура, так и с Эггрунда.       В итоге выбор пал на красивую сариисинку с каскадом мягких тёмно-коричневых волос, округлыми бёдрами, небольшой высокой грудью и красивыми миндалевидными глазами орехового цвета. Она стала первой женщиной в жизни Хейста. Первой, которая терпеливо учила его наслаждаться сексом, которая помогла изучить его собственное тело и понять, что больше всего приносит ему удовольствие. Её рот с томными пухлыми устами был умел и прекрасен, так что Хейсту потребовалось совсем немного времени, чтобы кончить. Погружаясь в её лоно, он испытывал особый трепет.       Из-за неопытности Хейст кончал быстро, и требовалось время, чтобы он снова возбудился. Ночь он провёл в объятиях опытной женщины, которой щедро заплатил.       Вторую ночь он провёл с омегой. Мальчишкой, его ровесником, красивым существом с золотыми волосами и серо-голубыми глазами. От него вкусно пахло ежевикой, и этот запах потом долго не покидал Хейста. Омегу звали Сайтуром, «Милым», что ему очень подходило. У него был умелый рот и хороший чистый зад с сильно припухшими краями ануса, что постоянно выделяли смазку.       К Сайтуру Хейст ходил часто, по три-четыре раза за седмицу, не жалея никаких денег. Дарил подарки. Ему нравился светловолосый омега. Жаль только, что потом того выкупил один альфа, который увёз Сайтура, чтобы сделать своим супругом.       От воспоминаний об этом, Хейст сдавленно застонал. Боль в промежности напомнила, что теперь никогда больше он не сможет овладеть страстной женщиной или милым омегой.