Равные Солнцу

Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине __________________________________________________________________________

В разбитых зеркалах ты видишь каждый раз Пугающий всех взгляд чужих, жестоких глаз. Не слышен тихий пульс ни жизни, ни любви. Всё бесполезно — все вокруг тебя мертвы. Unreal — Цепи Мальчик мой, вот тебе нож, Вот тебе путь на восток, Алый рябиновый сок На рукавах. Тихий, израненный мир Новый — с другими людьми. Больше и нечего здесь Отдавать. Немного нервно — Эхо шагов по воде

      Вырвавшись из дремоты, Хейст устало посмотрел на брата. От Лъёлся практически ничем не пахло, а ведь раньше он был обладателем редкого и вкусного аромата тыквы.  — Лъёлс? — юноша чуть толкнул маленького альфу в плечо. Тот даже не пошевелился, не издал ни звука. — Лъёлс, ты спишь?       Рука коснулась лба. Холодный, очень холодный.       К горлу подступил противный ком.       Пальцы, дрожащие, похолодевшие, скользнули к шее, где обычно пульсировала жилка.       Минуту Хейст судорожно пытался нащупать сонную артерию, но ничего. Тихо.  — Лъёлс? — вновь попытался позвать мальчика. Уже не обращая внимания на собственную боль, юноша резко подался вперёд, припал ухом к груди Лъёлса.       Тщетно пытался услышать стук сердца.  — Лъёлс… — отстранившись, Хейст долго смотрел на бездыханный труп маленького альфы. Не сразу понял, отчего взгляд поплыл, а щеки стали влажными.       Между братьями никогда не было сильной любви. И когда родился Лъёлс, Хейст сильно ревновал. Боялся, что всё внимание родителей достанется младшему. И да, так получилось, что Ингрид действительно куда сильнее любила Лъёлса, от которого практически не отходила, заботилась о нём, давала ему всё самое лучшее и вкусное, в то время, как от своего первенца небрежно отмахивалась и часто за всё бранила.       Братьям пришлось привыкнуть друг к другу. Порой они играли, неплохо ладили. А когда в год страшного голода и смертей после ухода отца на войну, они остались с матерью, то Хейст жертвовал своим куском хлеба, чтобы младшему досталось побольше. Уж так получилось, что Лъёлс, пусть и родился крепким, но после пережитой в два года пневмонии, стал очень слабым и болезненным.       Из-за этого мальчик оказался не в состоянии пережить всё произошедшее с ним. Может быть, если бы его просто избили, немного помучили, то ничего бы не было. Он бы остался жив. Но оскопление поставило жирную точку в его короткой жизни.       Тело Лъёлса не стали даже пытаться закопать в снег или предать огню. Выбросили, как мешок с мусором чуть поодаль от дороги. В тот вечер у диких животных была возможность полакомиться человечиной.       Хейст остался совсем один. Единственный из рода Миркюров, не воин, не альфа, а жалкий уродец, скопец, не человек.       Несколько раз он пытался сбежать. В основном на привалах, когда неосмотрительные альфы открывали дверь повозки и отвлекались на пронзительный волчий вой, а потом и вовсе обсуждали дальнейший путь.       Из их разговоров Хейст знал, что его везут к южным границам Солсетура, в Сариисин, где и продадут на невольничьем рынке. Благо, король Вильгейм щедро им заплатил за это дело, иначе бы мужчины не стали так далеко ехать. Прирезали бы детей предателя Рагнара, да бросили бы в лесу на корм зверям.       Когда Хейст первый раз попытался сбежать, припадая на изнывающие болью повреждённые ноги, то ему удалось убежать лишь на пару десятков метров. Тогда он отделался лишь избиением, после которого ничком пролежал двое суток.       Вторая попытка бежать закончилась тем, что конвоиры не стали его особо жалеть и кто-то додумался вбить гвозди в пальцы мальчишки, прибивая его ноги к полу повозки.       После этого Хейст больше не пытался сбежать. Он вообще не был уверен, что сможет дожить хотя бы до пересечения границ. Где-то на грани сознания, прежде чем погрузиться ненадолго во тьму, омега уверял себя, что обязан выжить. Во что бы то ни стало, но должен.       А после пробуждения часто возникали другие, противоречивые мысли. Жить… Зачем? Для чего? Разве можно жить, являясь кастратом, рабом, да еще и изувеченным так, что на теле нет совершенно ни одного живого места?       Месть… Отомстить королю Вильгейму и Ивару за все те страдания, что пришлось пережить. Жаль только, что отец уже мёртв. Ведь это из-за него всё. Из-за его амбиций и желаний, из-за его неосторожности всё это произошло! Из-за него Лъёлса больше нет. Из-за него…       Кулаки юноши сжались сами собой, пальцы болезненно впились в кожу.       В тот момент он не думал о том, что одного желания недостаточно. И что не все желания сбываются. По крайней мере, может пройти много лет, если Хейст не умрёт, чтобы хотя бы попытаться свершить свою месть.

***

      Когда задняя дверца повозки отворилась, юноша сонно приоткрыл глаза.  — Выходи, — велел мужчина. Двое других его приятелей уже устроились возле костра, поставили себе палатки. — Живее.       Хейст поморщился, поднялся. Всего сутки назад альфы сжалились над ним и вытащили из пальцев на ногах гвозди, от которых раны гноились. Ходить всё равно было больно, но юноша был только рад немного пройтись. Пусть и под конвоем.       Ноги утопали в снегу по самые щиколотки. Руки спереди стягивала тугая верёвка.       Неловко пошатываясь, Хейст дошел до ближайшего дерева. Задрал подол рубахи и принялся за дело, направив маленький отросток с гусиным пером внутри. Ходить в туалет по-маленькому всё еще больно, но хотя бы возможно.       Хотелось одновременно и проклинать Ивара, и благодарить за то, что хотя бы не всё под чистую срезал, не то, что у Лъёлса, у которого промежность была гладкой, лишенной каких-либо половых признаков. Лишь только если надавить на то место, где когда-то был член, можно почувствовать уплотнение — не сформировавшийся узел, который из-за кастрации так и остался бы недоразвитым.       Лъёлс… Он ведь был еще совсем ребёнком! Он ничем не заслужил подобного.       Закончив свои дела, юноша уже собирался вернуться обратно в повозку, но был схвачен за шкирку.  — Пора отрабатывать паёк, выродок, — прорычал мужчина, швырнув его грудью на пол входа в повозку. Задрав подол рубахи, прижался пахом к худому заду.  — Даже не вздумай, тварь… — прошипел Хейст, дёрнувшись. Его со всей силы приложили головой о доски.       В ушах появился отвратительный звон.  — Так-то лучше, — хмыкнул альфа, высвобождая собственный член. Плюнул на него, растёр по головке слюну и приставил между ягодиц юноши, проталкивая внутрь.       Хейст завыл от боли, попытался дёрнуться. Снова отхватил по голове, на этот раз кулаком в висок, из-за чего на краткий миг провалился во тьму.       Альфа двигался рвано, стараясь поскорее довести себя до разрядки.  — Дожили, — буркнул возле костра правящий повозкой мужчина.  — Что тебе не так? — усмехнулся всадник, хрипя от узкого зада. — В армии тоже пользуют альф, новобранцев, которые не могут за себя постоять. А этот… он больше не альфа, даже не мужчина, не человек. Жалкое ничтожество, спермоприёмник. Скопец…       Выныривая из тьмы, Хейст зашипел от боли между ягодиц. Его бросало в жар. Появилось сильное желание сходить в туалет.       Мужчина хрипло застонал, изливаясь внутрь. Отстранился, шлёпнув мальчишку по заду.  — Пойми, мы ведь тоже люди со своими потребностями, — сказал он, на всякий случай достав из-за пазухи платок и вытерев им член от подозрительных тёмный разводов, которые пахли калом и кровью. — А тебе нужно привыкать к своему новому месту в жизни. Может именно хоть этой дыркой сможешь себе выбить более-менее терпимую жизнь.       Сжав кулаки, Хейст резко обернулся.  — Тварь! — набросился он на мужчину, не обращая внимания на боль в только что разорванном заде.  — Ты всё еще пытаешься показывать норов? — рассмеялся альфа, уходя в сторону и заряжая кулаком по рёбрам юноши. — Сегодня будешь без ужина.       Упав на колени, Хейст зашелся кашлем.       Той ночью его больше никто не трогал. А вот все последующие один или двое альф не стеснялись использовать его, как подстилку.

***

      Минул, как минимум, двадцать один день, прежде чем они добрались до границы, которая была обозначена высокими, вбитыми в землю столбами, с нанизанными на них трупами собак, медвежьими черепами и редкими развевающимися гербами Солсетура.       Теперь предстоял путь в какой-нибудь из ближайших городов, где альфы могли бы продать Хейста работорговцу на невольничьем рынке.       Эта ночь была самой холодной из всех. Или только казалось?       У костра сидели трое мужчин, ужинали вяленым мясом, слишком жидкой овощной похлёбкой из моркови, картошки и свеклы.  — Живучий малец, — сказал один из них, постоянно поглядывая за спины товарищей на мальчишку в повозке, что загнанным зверем смотрел на них.  — Толку от его живучести, если его никто не купит? — фыркнул второй, который правил повозкой. — Сами же видели его. На теле живого места нет.  — Ерунда, — отмахнулся третий, жадно вгрызаясь в корку черствого отрубного хлеба. — Раны заживут, так что не преувеличивай. Для тяжелой работы куда-нибудь сгодится. В Сариисине скопцы ценятся. Может в бордель какой пристроим, будет за потаскухами убирать. Или вовсе можно в бойцы. Вроде бы сейчас в моде кровопролитные бои между рабами.  — Это те, которые с Соны пришли? — хмыкнул второй.  — В крайнем случае на мясо продадим, — пожал плечами третий.       Слушая всё это, Хейст еще больше убеждался, что его мечты о мести так и останутся мечтами.       Прислонившись лбом к прутьям решетки, уже особо не вслушиваясь в разговор мужчин, он думал о третьей попытке побега.

***

      Земли Сариисина тоже были покрыты снегом, но говорили, что дальше, на востоке, его выпадает очень мало и из-за жаркого климата зима длится совсем немного, лишь полтора месяца в году, зато осень все пять. Весна наступает там быстрее, но длится лишь два месяца, а всё остальное время властвует знойное лето.       Хейст выжидал подходящего момента, чтобы сбежать. Сомневался, что преуспеет в этом деле, но сидеть и ждать своей незавидной участи уже изрядно надоело.       Они двигались на юго-восток, и подъезжая к ближайшему городу, остановились.       Один из всадников покинул их, устремился вперёд.       Хейст терпеливо ждал.       Было раннее утро. Народу вокруг было немного, но юноша успел заметить, что женщин в Сариисине очень много. Одетые в мешковатые шерстяные платья в пол, с вуалями и платками на головах, прикрывающими нижнюю часть лица, они украдкой бросали любопытные взоры на чужаков и мальчишку в крытой повозке с зарешеченными окнами.       Мужчины здесь были облачены в шаровары из плотной ткани тёмных цветов, длинные рубахи и не менее длинные кафтаны, подпоясанные широкими поясами из однотонной ткани. На головах некоторых были тюрбаны.       Хейст равнодушно смотрел на проходящих мимо людей. Принюхивался, пытаясь понять, как много здесь альф, бет и омег. Практически от всех проходящих мужчин пахло чем-то мускусным, сандалом, специями, гвоздикой, корицей, цитрусовыми, от кого-то даже тухлой рыбой и потом пахло так, что становилось дурно. Зато от некоторых проходящих женщин пахло розами, пионами, жасминами.       Люди здесь в большинстве своём были полукровками. Поскольку город находился недалеко от границ с Эггрундом, Солсетуром и Тунгом, это было неудивительно.       Здесь так же можно было встретить и северян, блондинов, рыжих, русоловолосых и детей кровожадного волкоподобного медведя Дирида.       Всадник вернулся, когда утро окончательно вступило в свои права, а народу на улицах было много.  — Открывай повозку, я знаю, куда мальчишку пристроить, — сказал мужчина, натянув поводья. Лошадь под ним заплясала, закружилась, раздраженно взмахнув хвостом.  — Что, всё же на мясо? — усмехнулся тот, что правил повозкой. Второй всадник спешился, отворил заднюю дверцу.       «Вот он, шанс…» — внутри всё закипело, заклокотало.       Сжав кулаки, Хейст резко подорвался с места. Плевать на боль, плевать на то, что сил совсем немного. Главное сбежать, а об остальном подумать успеет и потом.       Выпрыгнув из повозки, рухнув на землю, юноша вскочил на ноги. Рванул со всех ног в толпу людей. Понимал, что должен затеряться. Где-нибудь на время скрыться, чтобы его не нашли. Хоть в канаве переждать, пока не станет более-менее безопасно.  — Стой, сука! — позади, совсем рядом раздался крик одного из всадников.       Волосы зашевелились на затылке. Хейст чувствовал, как ноги предательски тяжелеют, как начинают подкашиваться колени.       Страх.       Совсем рядом пронзительно заржала лошадь.       Народ стремительно расступался, но не для того, чтобы дать дорогу изувеченному мальчишке.       Удар чем-то тяжелым по спине, прямо между лопаток, заставил рухнуть, зарыться носом в грязный снег. Отплёвываясь, Хейст с горечью понимал, что вновь потерпел неудачу.  — Вот же прыткий, ублюдок, — выплюнул всадник, спешившись и за волосы поднимая с земли юношу. Наградил сильным ударом в челюсть, отчего во рту появился металлический привкус. — И чего тебе всё неймётся?       Мужчина, под десятками любопытных взоров зевак, связал руки Хейста за спиной. На шею накинул тугую верёвку, которая больно впивалась в кожу, натирая её, а другой конец держал в собственной руке.       Верёвка короткая, так что когда мужчина запрыгнул обратно в седло, Хейсту пришлось идти буквально бок о бок с лошадью, чтобы не придушить себя.       Они шли по улице мимо прохожих, которые украдкой косились на них. Хейст заставил себя идти прямо, смотреть перед собой. Пусть видят, что он не сломлен.       Хотя видят боги, сил строить из себя сильного уже особо нет.       Впереди показалась торговая площадь, небольшая, тесная.       Там продавали лошадей, скотину, ткани, притирания, утварь из глины, дерева и металла. Но всадник вёл своего коня к загонам с живым товаром.       Рабы были самыми разными. В основном блондины и рыжеволосые из Тунга, да выходцы из Эггрунда. Последних от сариисинов отличала светлая, практически белая кожа, да наличие либо каштановых, либо пепельно-русых волос.       Но самыми редкими и дорогими считались рабы из Солсетура, да Кальта. Первых крайне сложно поймать и захватить в плен, ведь прирождённые воины не дадут на себя надеть рабский ошейник или поставить клеймо. А вторые просто обитали очень далеко, на северо-западе Исдалура, так что чтобы до них добраться, нужно было пересечь полностью либо Солсетур, либо Тунг.       Десятки глаз, серые, голубые, синие и зелёные, полные тоски, безысходности и страха, были устремлены на Хейста. Рабы только и могут, что сочувственно качать головой, да отводить взор, если встречали собрата по несчастью.       И глядя на них, юношей-альф, взрослых бет, омег и женщин, Хейст искренне не понимал, почему они не пытаются сбежать. Ноги у них не были связаны, лишь руки, но люди не сидели на привязи. Да и ограждение было невысоким, всего-то по грудь. Можно же было бы попытаться сбежать. Тем более, что стерегли их лишь четверо недо-воинов, сам работорговец и двое его приятелей, которые занимались подсчетом денег и выпиской свидетельств о покупке.       Они ведь могли сбежать! Могли, но не хотели.       И Хейст не понимал их. «Хотя, — думал он, — может их прежняя жизнь была настолько ужасной, что им лучше будет в рабстве».       Лошадь резко остановилась, так что не сразу заметивший это юноша, поморщился от боли, когда верёвка натянулась, впилась в кожу шеи, душа.       И не успел он бросить на всадника косой взгляд, как тут же рядом возник смуглокожий мужчина. Высокий, подтянутый, одетый на сариисинский манер в однотонные шаровары, украшенный светлыми орнаментами кафтан, плотно запахнутый, из-под которого только выглядывали зауженные рукава и высокая горловина тёмно-серой рубахи. Талию опоясывал кушак из узорчатого шелка. На плечи был накинут утеплённый плащ с глубоким капюшоном, что застёгивался на золотую фибулу в виде солнца под подбородком и несколько пуговиц, не ниже груди.       Треугольное лицо с высокими скулами, прищуренными черными глазами и выглядывающими из-под тёмно-синего тюрбана тёмно-коричневыми волосами, не сулило ничего хорошего.  — Это он? — сариисинец говорил с сильным акцентом, но всё же знал язык северян. Он наклонился, придирчиво вглядываясь в мрачное лицо Хейста. — Ты не говорить, что мальчишка есть бит…  — Не так уж и сильно бит, — фыркнул всадник. — Так будешь брать? Или мне стоит обратиться к другому работорговцу?       Хейст осторожно повёл носом. От сариисинца приторно пахло чем-то сладким, из-за чего можно было бы решить, что перед ним стоит омега. Но люди Востока любят сладкие ароматы, зачастую приторные и тяжелые, от которых идёт кругом голова, а в горле начинает першить. Так что поди угадай, кто перед тобой: альфа, омега или бета.  — Он есть кастрат? — пожевав пухлые тёмные губы, сариисинец нагло задрал подол рубахи юноши, вглядываясь в промежность.       Хейст даже не вздрогнул, не попытался отстранить наглого мужчину и прикрыться. К чему всё это? Строить из себя изнеженную особу, когда тебя унижали и увечили?  — Не испытывай моё терпение, торгаш проклятый, — начинал выходить из себя всадник, сверкая своими золотистыми глазами. — Мы же уже с тобой всё обговорили. Так чем ты еще недоволен?  — Хорошо, я брать его, — выпрямившись, сариисинец достал из-за пазухи кафтана коричневый мешочек.       Кинул его всаднику, и тот поймал в воздухе. Принялся пересчитывать, убеждаясь, что его не обманули, и лишь потом, передал второй конец верёвки работорговцу.  — С тобой приятно иметь дело, — только и сказал альфа, поворачивая лошадь и уезжая. На Хейста он даже не взглянул.       Юноша исподлобья смотрел на мужчину перед собой. Прикидывал, каковы его шансы сбежать. Всё еще не оставлял попыток вернуться на свободу.       Сильная пощечина была неожиданностью.  — Хватит глазеть, тупий мусор, — строго сказал сариисинец, намотал верёвку на локоть, резко дёрнул на себя. — Ты не стоить тех пять фида, что я платить за тебя.       Хейст лишь оскалился, поморщился. Ему не особо было дело до того, за сколько его купили. Сам факт того, что он теперь был не более, чем вещью, заставлял скрипеть зубами.

***

      Всего их было человек тридцать. Девятнадцать из них были девушками от одиннадцати до шестнадцати лет. Напуганные худенькие тунгианки, которые старались держаться вместе и с опаской поглядывали на мужчин. Их, как правило, не трогали. Везли в крытых повозках, часто осматривал местный лекарь, кормили первыми и лучше всех, даже одеяла им давали, чтобы совсем не замёрзли.       Что поделать, но в Сариисине женщины были ценны, как товар. За них платили больше. А в случае, если девушку удавалось пристроить в хорошие руки и потом она становилась знатной госпожой, то могла и отблагодарить работорговца, что так удачно её продал.       Остальные рабы, одиннадцать человек, все альфы и беты, если нос Хейста не подводил, далеко не так ценились. Юношу удивляло, что здесь не было ни одного омеги, ведь такие могли бы стоить так же дорого, как и женщины.       Взрослых здесь практически не было. Лишь двое парней не старше двадцати зим, чьи спины покрывала россыпь шрамов, оставленных кнутом. Все остальные были не старше семнадцати. И как понял Хейст, все они полноценны, всё у них спереди на месте.       Но что-то подсказывало, что это ненадолго.       Пока девушки роняли слёзы и вспоминали свою прошлую жизнь, парней выгоняли на улицу, заставляли расчищать дорогу от снега, чтобы повозки и лошади могли спокойно проехать.       Юноши должны были таскать на себе тяжести, порой их вместо лошадей запрягали в повозки, если животные повреждали себе копыта или не желали идти по каким-то причинам.       Если рабы делали работу плохо или ленились, то их стегали кнутом, который распарывал кожу до крови даже через одежду.       Главным здесь был господин Кадир, тот самый сариисинец, который купил Хейста. С виду суровый мужчина за сорок с небольшим лет, на деле же не был извергом, который мучил «товар» ради удовольствия. Но и спуску рабам не давал.       Они двигались на юго-восток, в город Калп, столицу Сариисина. И чем дальше продвигались, тем было теплее, снега меньше, зато вдоволь грязи, которая мешала нормально передвигаться и везти повозки. Ноги скользили, разъезжались, колёса часто застревали.       В первые же дни Хейст сначала лишь присматривался к сариисинцам, и насчитал сорок человек. Сорок сильных мужчин, вроде бы альф, которые носили изогнутые сабли отнюдь не для красоты и умели орудовать кнутом так, что на спине провинившегося живого места не останется.       Наконец-то взяв себя в руки, успокоившись, начав трезво соображать, Хейст стал вслушиваться в слова сариисинцев, пытаться учить язык. Он помнил всё, чему его учил отец и немногочисленные учителя. Любой воин, оказавшись среди чужаков, должен попытаться выучить их язык, узнать об их обычаях, чтобы понимать, что происходит вокруг, и что его ждёт впереди.       Но не один Хейст был таким умным. Один из бет, Гуннар, обладатель прямых соломенного цвета волос до плеч и усталых тёмно-зелёных глаз. Он вслушивался в речь сариисинцев, шепотом повторял слова, стараясь запомнить. Среди рабов он был самым старшим, и в какой-то степени даже пользовался авторитетом. По крайней мере, его не трогали остальные невольники, которые не зная, куда бы деть свою обиду и страх, отыгрывались друг на друге. Огрызались, сыпали оскорблениями, награждали обидными прозвищами.       Хейст с равнодушием смотрел на собратьев по несчастью. Ему не было до них никакого дела. А вот те косились на него, словно на заклятого врага, на диковинного зверя.       Юноши перешептывались, тихо обсуждали чудовищные затягивающиеся раны на теле солсетурина. Строили предположения, за что его могли так изувечить, и почему-то были уверены, что это дело рук тех, кто продал Хейста Кадиру.       Сам же Хейст не собирался ничего доказывать или опровергать.

***

      Привал пришлось устроить на открытой местности. Земля под ногами была сырой, но хотя бы не грязь, и это уже радовало.       Рабов накормили скудным ужином. Сариисинцы поставили для себя палатки, спали в них по трое человек. Единственный, кто мог себе позволить проводить ночь в одиночестве, так это Кадир.       Тот любил раскурить трубку с опиумом, влить в себя пару чаш крепкого кисловатого красного сонайского вина. Мужчина пристально смотрел в сторону парней-рабов, которых после возведения палаток кормили чечевицей на воде.       Кадир уже знал, кто для какой работы сгодится. Троих юношей, самых молоденьких, можно будет продавать в качестве будущих евнухов. Двоих взрослых, которые ничем не пахли, кроме пота и немытого тела, удачно получится продать для тяжелой работы. Быть может, что на стройке или в поле они пригодятся. Остальных можно будет представить, как хороших домашних рабов. Правда, скорее всего, ими заинтересуются падкие на диковинных рабов богатые вдовы или госпожи в возрасте, которые могут себе позволить подобное.       Выпустив дым, работорговец взглядом зацепился за мальчишку с кроваво-красными короткими волосами, которого он купил у его соплеменников. Нет, такой не годится для дома. Слишком сильно попорчен. На тело смотреть страшно. Еще и кастрат. Впрочем, даже такого можно будет продать за большие деньги, какие обычно платят за прелестных иноземных девственниц.       Всё же рабы из Солсетура были редкостью. Нет, конечно, иногда работорговцы переступали границы, выискивали маленьких детей с алыми волосами, чтобы похитить и продать, но это было не тем. Куда более ценными и дорогими считались именно взрослые и подростки. Таких куда приятнее и интереснее ломать, обучать, подстраивать под себя, да и если их немного натаскать, то можно получить превосходного воина-стража, ничем не хуже, а порой и лучше, чем воины из Золотого корпуса самого царя. Увы, с детьми слишком много возни и они довольно быстро приучаются, становятся покорными, стоит им увидеть плеть или что-нибудь вкусное.  — Достопочтенный уста, — подошел один из наёмников, которым Кадир щедро платил за их услуги. — Мы уже достаточно давно в пути. Парни хотят воспользоваться кем-нибудь из рабов.       Работорговец бросил на мужчину косой взгляд. Затянулся, медленно выпустил облачко едкого дыма.  — Всевышний Алкхалид порицает мужеложство и прочие извращения, — ответил он, пожевав нижнюю губу. Вновь его черные глаза уцепились за солсетурина.  — Но Алкхалид явно одобрит, если мы решим показать неверным, где их место, — не отступал от своего наёмник, терпеливо ожидая.       Кадир небрежно махнул рукой, давая разрешение. То был далеко не первый случай, когда нанятые им люди требовали дать им рабов для сексуальных утех. И каждый раз кто-нибудь из изнасилованных невольников пытался наложить на себя руки. Кадиру даже было интересно, кто в этот раз окажется более слабым духом.       От опиумного дыма пощипывало глаза, но даже так работорговец видел, как четверо наёмников подошли к юношам и громко между собой стали переговариваться.       На лицах рабов было написано недоумение. Они явно не понимали, чего от них хотят, ведь наёмники говорили на сариисинском.       Наконец, мужчины выбрали себе жертву. Одного из тех симпатичных пареньков, которого Кадир планировал продать, как евнуха. Остаётся лишь молить Алкхалида, чтобы тот дал сил и терпения северянину, которому этой ночью придётся ублажать с десяток, а то и больше мужчин.

***

      Наивно было полагать, что прихвостни Кадира удовлетворятся лишь одним из них. Как только работорговец ушел к себе в палатку, то сариисинцы вернулись и увели еще троих.       Хейста тоже хотели забрать, но пожалели, оставили в покое. Видимо побоялись, что могут случайно прикончить северянина, на чьём теле и так места живого нет.  — Теперь они каждую ночь будут приходить за одним или несколькими, — заметил Гуннар.       Рабов на время привала выпускали из повозок, держали на цепи, что одним концом крепилась к ошейнику на замок, а другим к вбитому глубоко в землю столбу. Сбежать не представлялось возможности. Если только не оказаться под работорговцами, дождаться, когда они удовлетворят свою похоть и уснут, а потом выбраться из палатки и бежать. Бежать, куда глаза гладят.       Эта мысль настолько сильно понравилась Хейсту, что он засунул гордость куда подальше, и уже во время следующего привала стал бросать многообещающие взгляды своим конвоирам, чем вызывал недоумение и отвращение со стороны остальных невольников.  — Вот уж правду говорят, что кастраты перестают быть мужчинами во всех смыслах, — с отвращением фыркнул один из молодых альф, в чьих серых злых глазах стояли слёзы обиды. Он исцарапал себе все руки и лицо, пока шестеро работорговцев пользовали его практически всю ночь. — Солсетурская шлюха!  — Сейчас ты не меньшая шлюха, чем я, — холодно заметил Хейст, наградив оппонента испепеляющим взглядом.       Трое других альф сидели, тесно прижимаясь друг к другу. У одного на шее и запястьях красовались синяки, у второго просто был разбит нос, а вот с третьим дела обстояли плохо. Вот уже практически сутки его разорванный зад сильно кровоточил, так что когда юноша садился, то под ним набегала маленькая алая лужица.  — Тебя продадут в бордель, — зло процедил парень с исцарапанными руками и лицом. — Будут пользовать, как омегу. И сдохнешь ты от какой-нибудь заразы.  — Не знал, что ты способен зреть будущее, — ядовито ответил Хейст, не испытывая к нему жалости. К чему? Люди думают лишь о себе, до чужих проблем им нет дела, но отчего-то любят обижаться, когда к ним относятся так же, как они к другим.       Оскорблённый альфа хотел что-то сказать, но затих, весь сжался, с ужасом посмотрев на подошедших к ним сариисинцев. Раздался громкий всхлип со стороны троицы.       Хейст сглотнул подступивший к горлу ком, постарался отринуть отвращение и страх, выдавил из себя слабую улыбку.       Один из сариисинцев обрушил на него свой взор. Громко хмыкнул.  — Так ведь и напрашивается к нам в палатку, — усмехнулся он на восточном наречии.       Хейст не все слова еще знал, но более-менее понимал, о чем те говорят.  — Этот? — нахмурился второй. — А если мы его случайно убьём?  — Идиот, нам не обязательно трогать его задницу, — треснул его по плечу первый. Подошел ближе к Хейсту, схватил его за подбородок. — Не смазливый, конечно, но и не уродец. Может его рот будет получше, чем у тех плакс.       Противно, мерзко от самого себя, но ради свободы можно и потерпеть. В конце концов, альф Солсетура с детства готовят к тому, что ради достижения своей цели они не должны жалеть ни себя, ни других.  — Позор, — покачал головой Гуннар, бросив на Хейста осуждающий взгляд.       Но юноше было всё равно. Он четко следовал своему плану.       Двое сариисинцев отцепили его от цепи, повели к палатке. Хейст принюхался. От одного пахло мускатным орехом, а от второго бергамотом. Альфы.       Тот, что был против, пахнущий мускатным орехом, вернулся к невольникам, выбирая подстилку на ночь.  — Нет! — вопль альфы с исцарапанным лицом и руками разрезал ночь.       Хейст обернулся, заметил, как тот яростно сопротивляется, вырывается, за что удостаивается удара в солнечное сплетение.  — Иди живее, — толчок в спину заставил отвлечься.       Они встали за одну из палаток, чтобы их не могли видеть рабы и Кадир, который наверняка уже спал.       Мужчина надавил на плечи Хейста, заставляя его встать на колени. Быстро развязал шнурки тёмно-зелёных хлопчатых штанов, высвободил свой член.  — Ну же, шлюха дикарская, открывай свой рот, — альфа нетерпеливо схватил юношу за волосы, ткнул носом в свой пах. — Ты же сам напрашивался на это.       К горлу подступила тошнота. Невольно вспомнилось, как в пыточной его насиловали, заставляли пить мочу.       Резкий чуть горьковато-прелый запах немытого члена щекотал ноздри. Но всё же пересилив себя, Хейст покорно открыл рот и едва не поперхнулся, когда плоть мужчины проникла внутрь, толкнулась в глотку, раздражая.       Неприятный вкус, ничем не лучше самого запаха, вызывал обильное слюноотделение, из-за чего с подбородка юноши тянулись жидкие прозрачные нити.  — Ну-ну, губами сожми, соска, — недовольно рыкнул мужчина, толкаясь бёдрами внутрь, трахая горло раба. — И не вздумай цеплять зубами, не то пасть порву. Поверь, такое я умею делать.       Глаза предательски слезились, в горле сильно першило, но Хейст старался делать свою работу хорошо. Да, не идеально, неумело, но очень хотелось верить, что это первый и последний случай, когда приходится быть чьей-то шлюхой.       Покорно обхватив член губами, стараясь не цеплять зубами, Хейст зажмурился.       Альфа давил на его затылок, старался как можно глубже проникнуть в горло мальчишки. Заставлял того утыкаться носом в пах, покрытый жесткими курчавыми тёмными волосами, которые приставали к влажному рту и подбородку Хейста.  — Молодец, хорошо стараешься, — похвалил мужчина, сжав багровые волосы. — Побольше практики и станешь хорошей соской.       Тёмные глаза юноши вспыхнули гневом, но он сдержался, чтобы не впиться зубами в сильно набухший член альфы. И к своему удивлению Хейст заметил, как у основания плоти мужчины стал набухать узел. Если эта штука, размером с кулак, застрянет во рту, то не только вывихнет челюсть, но и рискует порвать уголки губ. Но тогда есть шанс, что будет больно и самому альфе, ведь зубы раба непременно вонзятся в плоть.       И видимо мужчина это понимал, поэтому не стал целиком загонять член в рот мальчишки. Стал обильно кончать.       Хейст подавился, не смог проглотить терпкую солоно-горьковатую сперму, которая застряла в горле и пошла носом. Но альфа не пытался вытащить свой член, продолжал давить на затылок. Из-за этого юноша начал задыхаться, протестующе замычал.       Мужчина всё же сжалился над рабом, отстранился, вытаскивая свой всё еще пульсирующий член. Узел не спешил спадать, и было понятно, что альфа захочет продолжения.       Закашлявшись, отплёвываясь от спермы, соплей и слюны, Хейст взглянул за спину мужчине.       Нельзя было больше тянуть. Нужно бежать, но…       Куда? Назад он не сможет вернуться, его сразу убьют. Попытается направиться в Тунг, его там же схватят, как шпиона и тоже казнят. В Эггрунде тоже опасно, там его если заприметят, то либо затравят собаками, якобы так мстя за долгие годы кровопролитных войн, или же посадят на цепь, как диковинную зверушку. Солсетуринов и ценят, и ненавидят. А что же ждёт его в Сариисине? Едва он сбежит, за ним либо отправят погоню, либо какие-нибудь другие работорговцы схватят.       Едва ли не во всех случаях — смерть. Неважно, от рук человека или от голода и холода, пока Хейст сможет добраться до ближайшего населённого пункта.       Сейчас нужно принять верное решение, сделать выбор, который навсегда изменит судьбу.       Воин редко властен над своей жизнью, над своей судьбой, ибо он вверяет и то и другое своему военачальнику, правителю. Но он властен над жизнями и судьбами других.       Хейст больше не воин. По крайней мере, пока. И сейчас он вправе решить свою судьбу.       Умереть свободным, но юным, ничего толком не познав и не сумев отомстить ни за себя, ни за брата. Или же остаться, позволить увести себя, продать, как скот или вещь, чтобы со временем, когда-нибудь найти способ вернуться и отомстить. Пусть даже на это уйдут долгие годы, десятилетия. И если даже король Вильгейм, Ивар и те ублюдки, что его насиловали умрут, их дети ответят сполна. Ведь закон должен быть един для всех.       Сжав кулаки, глядя вдаль, за спину альфе, Хейст всё же принял решение.       Да, неизвестность страшила, но это лучше, чем умереть из-за своей гордыни, глупости.       Мужчина заправил в штаны всё еще напряженный член, за шкирку заставил омегу подняться и повёл его обратно к остальным рабам.

***

      Кадир мрачно цокнул языком, хмурил брови.       Все рабы сидели тихо, смотрели на труп, который обнаружили лишь поутру.  — Этот ничтожный кусок мяса стоил мне одиннадцать фида, — выплюнул Кадир, повернулся к наёмникам. — Отрубите голову и поместите в маринад. Возможно, что хотя бы это удастся продать колдунам в Калпе.       Наёмники лишь кивнули, принялись снимать труп с цепи, попутно отвесив тумаков и подзатыльников слишком крепко спавшим рабам, которые смели не замечать того, что творит их товарищ.       Хейст тоже отхватил, пощечину, но лишь скривился. Он пристально смотрел на труп с исцарапанными руками и лицом. Мальчишка смог вытерпеть лишь три ночи под сариисинцами. А потом он решил покончить с собой после того, как один из наёмников провёл с ним сцепку, словно с омегой или женщиной. Это стало последней каплей. В итоге юноша очень старательно душил себя всю ночь собственной цепью.       Наверное, ему было больно умирать, если так можно судить по искаженному страданием лицу. Впрочем, он сам выбрал свою судьбу.       И Хейст не испытывал к нему ничего, кроме раздражения и пренебрежения.       Подумать только, молодой полноценный альфа оказался куда слабее изувеченного кастрата! А еще смел что-то заявлять про «не мужчину».  — Это только начало, — сказал обычно молчаливый Гуннар, пристально наблюдая за тем, как сариисинцы отсекают голову самоубийцы.

***

      Путь до Калпа занял всего каких-то сорок семь дней.       За это время успело умереть еще двое невольников. Старший, ровесник Гуннара, когда толкали в гору повозку, не успел уйти в сторону и тяжелая повозка, груженная рабынями, полетела прямо на него, каким-то образом колёсами переехала ему шею, когда тот попытался убежать, но запнулся о камень.       Глупая смерть. Случилась всего через седмицу после самоубийства того юного альфы с исцарапанными руками и лицом.       А потом умер еще один альфа. И в этот раз точно по вине наёмников, что сопровождали их. Один идиот не рассчитал, и когда кончал, то умудрился загнать в рот рабу член с узлом. Бедолага задохнулся, захлебнувшись спермой.       Нелепая смерть, которая случилась всего четверо суток назад, и после этого Кадир запретил вообще трогать рабов. Еще и обещал за троих невольников высчитать с каждого.       Калп был окружен со всех сторон сосновым лесом, в котором лежало совсем немного снега, как обычно бывает в начале зимы или по весне.       Под ногами была слякоть, противная и скользкая. Дома были из белого известняка, часто из огромных каменных блоков и крайне редко из дерева, что сильно бросалось в глаза. Главная улица выложена светло-рыжей брусчаткой, а остальные были лишь голой землёй, мокрой и грязной.       Их обоз вошел в Калп где-то в час пополудни. Дул прохладный ветерок, который северянам казался совершенно безобидным, а вот сариисинцы кутались в тёплые шерстяные плащи, прятали руки в карманы и прикрывали лица шалями или платками.       Торговая площадь находилась на юге. Именно там, вдоль южного побережья Сариисина простирались портовые города, в которых были чаще всего купцы и работорговцы, перекупали товар у моряков, а затем самое лучшее везли в столицу, в Калп.       Город бурлил жизнью. Люди спешно сновали по своим делам, лишь немногие останавливались, глазели на Кадира с его повозками, груженными товаром.       Хейст, как и другие рабы, сидел в повозке, прислонившись к холодным прутьям решетки. Разглядывал проходящих мимо людей. В воздухе пахло приторными ароматными маслами, специями, нечистотами, готовой едой, тухловатой рыбой.       Юноша заметил, что в Калпе живёт много знати. Те не ходили пешком, а удобно располагались в резных паланкинах, завешанных шелковыми плотными шторками, которые несли на своих могучих спинах чернокожие огромные рабы с золотыми кольцами в широких носах, напоминая своим видом быков.       По улицам шествовали по шестеро или семеро мужчин, облаченных в тёмно-серые шаровары, бордовые кафтаны чуть ниже колен, опоясанные кожаными поясами с металлическими вставками. Все они носили высокие серые шапки, верхняя часть которых падала на спину в виде рукава. При себе они имели сабли, которые придерживали правой рукой.       Про себя Хейст отметил, что то была местная разновидность городской стражи, которая следила за порядком и дотошно допытывала всякого подозрительного человека.       Один из таких отрядов даже остановил их обоз. Повернулся к Кадиру.  — Что и куда везёшь, достопочтенный уста?       Хейст уже успел выучить, что «уста» на сариисинском означает «господин».  — Рабов на невольничий рынок, уважаемый хак-уста, — ответил Кадир, приложив пятерню по центру груди и слегка поклонившись. — Плюс всякую мелочь в виде сукна, шкур и деревянной посуды исдалурской работы.       Воины переглянулись, кивнули, больше не смея преграждать путь их обозу.       Невольничий рынок Калпа мало чем отличался от других подобных мест. Загоны для рабов с высоким забором, точно для скотины. Помосты высотою в полтора метра, чтобы торговцы имели возможность хорошо представить свой товар и видеть, кто его потенциальные покупатели.       Тут же рядом стояли лавки, в которых продавали лепешки, тушеное мясо со специями, фрукты, овощи, скот и сами специи. Где-то недалеко в ровный ряд выстроились торговцы всевозможными тканями, шкурами, кожей. Напротив них устроились торговцы глиняной, деревянной, серебряной и алюминиевой утварью.  — Здесь решится наша судьба, — мрачно сказал Гуннар, обращая на себя внимание юношей-рабов.       Хейст лишь фыркнул. Гуннар был странным. Он, как и большинство выходцев из Тунга верил, что жизнью смертных располагают боги. И что зачастую не имеет смысла пытаться что-то изменить, если это уготовано тебе судьбой. Наверное поэтому никто из них не пытался сбежать, а не потому, что в вольной жизни у них не было ничего хорошего.       Кадир не стал выгружать свой товар. Лишь приказал наёмникам снять с повозок плотные покрывала, и прямо так принялся за дело.       Не прошло и четверти часа, как вокруг их обоза столпился люд, что принялся с интересом рассматривать товар.       Кадир громче всего расхваливал рабынь, которых по одной вытаскивал из повозок и нагло срывал с них одежду, позволяя потенциальным покупателям получше рассмотреть северную красоту. Девушки пищали, стыдливо прикрывали груди и промежность, которая и так была у большинства прикрыта светлым или чуть темноватым пушком.       Торговля началась внезапно. Хейст даже не мог точно вспомнить, когда сариисинцы принялись выкрикивать сумму за товар. Вроде бы буквально на секунду привалился лбом к решетке, прикрыл глаза, а уже идёт ожесточенная борьба за рыжеволосую девочку с пока еще гладкой промежностью и только начинающими расти грудками.       Покупателей в большинстве своём интересовали рабыни, красивые, совсем юные. Те, которые считались большой редкостью в Исдалуре, поскольку их рождалось крайне мало и зачастую в союзе с бетами, от альф они плодили девочек, бет и альф. Крайне редко - омег. Зато омеги могли родить и альф, бет и себеподобных.       Когда рабынь осталось всего восемь, то покупатели стали обращать внимание и на юношей.       Поняв это, Кадир принялся нахваливать особенности каждого раба. Первым делом он представлял двух юношей:  — Вы только посмотрите на них. Из них выйдут замечательные домашние рабы или даже евнухи, которые станут украшением вашего дома или гарема.       Гуннара и еще двоих Кадир нахваливал, как хороших рабов для работы в поле или на стройке, дескать руки и спины у них сильные.       Хейст равнодушно наблюдал за торгами. Его пока не трогали, а ему не особо и хотелось покидать насиженного угла повозки, да снимать одежду, демонстрируя всем свою не мужественность и чудовищные зарубцевавшиеся шрамы.       Кадир замолк, пристально посмотрел в толпу заинтересованных лиц и жестом подозвал к себе кого-то.       К нему вышел среднего роста мужчина, с непокрытой головой, так что были видные его коричные чуть вьющие волосы, обрамляющие квадратное лицо с горбатым широким носом и близко посаженными миндалевидными глазами болотного цвета.       Одет он был в одежды из тёмно-коричневого и светло-серого шелка, украшенного золотой вышивкой.       Кадир поклонился ему, они вместе отошли в сторону. Наёмники принялись охранять товар, отгоняя прочь слишком наглых зевак, которые тянули руки к рабам.       Прикрыв глаза, пытаясь абстрагироваться от общего шума, Хейст устало вздохнул. Сомневался он, что по его душу найдётся покупатель. Для евнуха в гареме он слишком изуродован. Для домашней прислуги или стражи — опасен, всё же выходец из Солсетура. Для работы в поле не годится, слишком истощен, замучен, еще помрёт в первый же день.       Сомневался он, что новый хозяин станет о нём заботиться, выхаживать…  — Этот, — раздался совсем рядом голос.       Хейст открыл глаза, встретился со взглядом того самого сариисинца с непокрытой головой.       Мужчина стоял напротив, смотрел на юношу оценивающе, словно бы что-то прикидывал.  — Я возьму этого, — громче сказал он, подняв руку и нетерпеливо пошевелив в воздухе пальцами.       Тут же рядом нарисовался слуга, протягивая Кадиру увесистый мешочек.