Die giftige Gefuhle (Ядовитые чувства)

      — Что Вас беспокоит?       Молчание.       — Если Вы не захотите мне открыться, то я не смогу Вам помочь.       Зелёные, почти малахитовые, глаза безучастно смотрели в стену.       — Дело в Кацуки Бакуго?       Пустота. Внешнее безразличие, но… Верхняя губа чуть дернулась.       — Что между вами произошло?       Снова одно и то же.       — Хорошо. Я задам вопрос по-другому. Кивните, если Ваш ответ — «да». Между вами что-то произошло?       Изуку сжал подлокотники кресла, кивнул неуверенно, а затем уже более твёрдо, будто он пытался смириться с тем, что это произошло и что ничего уже не изменить.       — Вам было больно? Страшно? Он поднял на психолога рассеянный взгляд.       — Хорошо. На сегодня достаточно, — психолог записал пару предложений в журнал и уже громче добавил: — Киришима, мы все.       Эйджиро зашёл в кабинет и схватился за ручки инвалидной коляски, чуть толкая вперёд.       — Спасибо, Иида, — с благодарностью произнёс он, двигаясь в сторону выхода.       — Это моя работа, но сегодня снова ничего не вышло… — ответил Тенья в пустоту, как только хлопнула дверь.

***

      — Не обращай внимания на Бакуго. Он больший больной, чем мы, — нахмурив брови, давал наставления Шинсо. — Не отходи от Киришимы ни на шаг. Питайся, даже если совсем дерьмо подают и…       — Хорошо, мамочка, — перебил Изуку, улыбаясь.       Хитоши покраснел и потупил взгляд, а затем вздохнул, чувствуя себя очень глупо. На самом деле его разрывало от беспокойства, потому что Мидория сегодня непривычно бледен, но… Искренняя улыбка хоть немного успокаивала.       — Я вернусь, — почти шёпотом произнёс Шинсо и пальцами подхватил зелёную прядку, чуть оттягивая.       — Буду ждать, — прикрыв глаза, ответил Изуку.       Хитоши отпустил парня и развернулся, идя к выходу из A.H. На барьере возникла тонкая белая полоса. Стена с грохотом раскрылась, пропуская кислород из мира по ту сторону. Мидория даже, кажется, почувствовал запах выхлопных газов, выпечки из пекарни за углом, срезанных цветов из букета и офисного кофе. Он смотрел в удаляющуюся спину Шинсо и ощущал непомерное облегчение: спасся, близкий человек свободен. Одновременно мысленно умолял не оборачиваться, потому что улыбка не искренняя, в глазах пусто, в душе дыра, горло сжато тенями-лентами.       — Прими меня… — он не знал, что это за голос, но желание согласиться перестало казаться чем-то глупым. Что Изуку выпустит своими словами?

***

      Перед Мидорией мелькали картинки голых мужчин в различных позах, потом сцены из гей-порно. Пустой взгляд следил за происходящим на экране. Честно говоря, он никогда не получал от этого дерьма удовольствие. Притворные стоны, лицемерное желание, типичные ситуации, одинаковые красивые мужчины — это не для него. Единственное, что могло хоть как-то вызвать реакцию — это Каччан. В мокрых снах Кацуки отличался мягкостью и животной страстью, совершенно не соответствуя реальности, и оставлял после себя запах возбуждения и топорщащиеся складки домашних шорт в зоне паха.       — Прекрасно. Вы за такой короткий срок смогли частично вылечить «ненормальность»? — старичок с любопытством смотрел на него, словно на подопытного кролика. — Что за метод?       — Секрет, — оскалился Бакуго, стараясь соответствовать своему привычному поведению. — Вот видите, недоумки, как лечить нужно?! Мидория внутренне поморщился от притворства, пристально следя за Кацуки. «У меня встаёт только на тебя, — с иронией заметил Изуку. — Несмотря на то дерьмо, которое ты сотворил, чувства не остыли…» Зато они окрасились в тёмный оттенок и выжигали на сердце его имя, а Мидория носом водит, вдыхая запах паленого гниющего мяса.       — Продолжайте в том же духе! — старикашка воодушевленно хлопнул блондина по плечу, следом обещая премию.       Изуку уже воротит от приторного сладкого привкуса на языке, но лёгкая горечь от шепота в голове все-таки помогает сдержать рвотные позывы. Бакуго же всячески избегает контакта с пациентом, чувствуя себя крысой в лабиринте под этим безразличным, но пристальным взглядом глаз глубокого темно-зелёного цвета, похожего на бездну заплесневелого колодца.       Замечая ответную реакцию Кацуки на такое внимание, Мидория улыбался, растягивая потрескавшиеся и сухие губы, открывая почти зажившие ранки. Капелька крови казалась ярким пятном на бледной коже. Изуку быстрым движением лизнул нижнюю губу, чувствуя на языке металлический привкус крови, отдающий сладостью. Бакуго сглотнул и отвернулся, ощущая то же, что и в процедурном. Тормоза у него всегда срабатывали с большим опозданием или вовсе отказывали. Ему искренне похуй, что здесь они не одни, в компании выдающихся психиатров из различных стран — он с большим удовольствием выебет Изуку на кресле, но иногда хочется показать себя с хорошей стороны. Не так ли?       — Давай же… Это такая возможность… Прими же… — знакомая обжигающая тьма аккуратно и почти любовно огладила запястья, чуть сжимая ладони.       Как и думал Мидория, никто не видит эти чёрные руки, ласково сжимающие его и уже не причиняющие такую адскую боль.       — Подожди, — прошелестел парень, расслабляясь и прикрывая усталые глаза, думая о том, что нынче медицина разочаровывает.

***

      Кацуки мельтешил перед ним, корректируя лампы, которые неожиданно частично перегорели. Изуку нежным и сожалеющим взглядом смотрел на нервничающего Киришиму. Ему было жалко его, потому что Эйджиро совершенно не подходил для этой работы. Кто бы знал, как Мидории неловко от того, что тому приходилось помогать ему в водных процедурах каждое утро, практически кормить с ложечки, потому что Шинсо чуть ли не с пугающей аурой «попросил» об этом, а ещё посещать с ним терапии. Электрошок временно убрали, но… Его заменили кое-чем другим, где Эйджиро запрещалось присутствовать, хотя он очень много ругался по этому поводу с Бакуго. После таких экспериментов Изуку выворачивало наизнанку и швыряло в разные стороны, а зрение значительно снизилось. Унижения, радужно-чёрные пятна под веками, боль, лёгкие, забитые солёной водой — это все стало каким-то безликим и привычным.       — Готово, — голова зафиксирована, руки затекли от ремней смирительной рубашки и практически не ощущались уже вторые сутки, вокруг загудели приборы. Хрипящий шёпот и будто оберегающие, уже не обжигающие, объятия нечто.       Красный свет, выжигающий сетчатку.       Белый.       Мигающий синий.       Фиолетовые круги, практически неоновые.       Ускоряющиеся трехцветные огни, вызывающие в нем лёгкий приступ тошноты и головокружение. Он чуть улыбнулся, снова видя расплывчатые чёрные причудливые пятна перед глазами. Глубокое безразличие мягко покалывало на кончиках пальцев. Фототерапия — это единственная процедура, вызывающая в нем такое… умиротворение? Несмотря на дискомфорт в глазах, ему здесь спокойнее и теплее, нежели в палате. А ещё… Здесь он думал над принятием решения, которое так просил голос. А после все начиналось по новой…       Сон.       Утро.       Рвота.       Уже ставший родным голос.       Киришима-сан.       Смена бинтов.       Ванна.       Отвратительный завтрак, затолканный его «нянькой».       Таблетки.       Снотворное.       Пропуск обеда.       Бесполезный психолог.       Особая терапия от Каччана.       Рвота и новая порция боли в пояснице.       Залипание в окно в зоне отдыха.       Отказ от ужина.       Вечерняя прогулка.       Фототерапия — любимое.       А потом снова, снова, снова, снова… До неприличия однотипно и тошнотворно. Кажется, ему уже не настолько похуй на окружение. Раздражение лёгкими волнами раскачивало уставшее сердце. Немного надоело.

***

      Прошло пять дней. Ноги восстановились, поэтому Изуку мог сам передвигаться и обходиться без помощи Киришимы. Теперь Эйджиро с утра видел прежде весёлого парня, сидящим в углу и смотрящим в пол или стоящим посреди палаты ночью. Цепким взглядом он подмечал, что веснушки стали ярче, скулы заострились, кожа почти белая, а руки подрагивают от небольшой нагрузки во время душа. Шею теперь украшали розовые полосы, а сам Изуку часто просит колоть ему обезболивающее, потому что спина болит.       — Мидория-кун, пора на терапию.       Он медленно поднялся с койки и прошёл мимо Киришимы, даже не наградив взглядом. В душе клокотало раздражение, накопившееся за все время, а шёпот поднатачивал воспользоваться возможностью, о которой твердил без остановки. Ночью он пытался на физическом уровне заставить принять его, принося боль прикосновениями, почти выжигая тёмные ленты на коже. Отчего Изуку мало спал, отчего часто его черепная коробка чуть ли не разрывалась на части. Сейчас был такой случай, когда терпения хватит лишь на точно такое же расписание. Без всяких особенностей. Без усилений или послаблений. Одно лишнее слово, выбивающее за рамки типичного, могло заставить сорваться. Он честно держался, но…       Опять та же процедурная с ёмкостью посередине, наполненной солёной водой, рядом кожаные ремни для ног. По правую сторону столик с кислородной маской, презервативами. С напускным безразличием он снова оглядел кабинет, чувствуя грубый толчок за спиной. Повинуясь, словно кукла, Изуку упал на колени перед резервуаром с водой, не имея опоры в виде рук, которые ему развязывали лишь в душе под контролем Киришимы, он чуть наклонился, почти касаясь кончиками отросших волос воды. Щиколотки стянули ремнями, не позволяя сбежать. Большая ладонь привычно зарылась в мягкие запутанные кудряшки, нежно оттягивая пряди.

Раз

      Вторая как обычно полезла ему под шиворот, царапая зажившие раны на шее. Неожиданно Кацуки с рыком оттянул рубашку и вцепился зубами. Болезненный полустон-полувздох сорвался с искусанных губ. Черт, он только заметил, что привычного укола не было.

Два

      Страх окутал с головой, потому что внизу живота на это действие отозвалось сладостное тянущее чувство. Раньше он скрывал его за препаратом, но… Теперь его могут раскрыть. Да, его мучают каждый день. Да, это Каччан. Оттого сердце каждый раз после всего судорожно сжимается, желудок выворачивает, а чувства не проходят, распаляясь и теряя ту самую чистоту. Инстинкты очерняли все то, что он блять хранил в течение многих лет, уже смирясь с безответной отчаянной влюбленностью.

Три

      Его схватили за затылок и резко опустили голову в воду. Солёная жидкость лезла в ноздри. Кажется, от неожиданности он прикусил язык, потому что привычная соленость начала отдавать горечью.

Четыре

      Изуку захлебывался. Лёгкие сжало так, что хотелось их выплюнуть. Глаза жгло, а шея затекла от длительного пребывания в одном положении. Каччан никогда так долго не держал в воде, предпочитая морально давить на его бесполезность и на тот факт, что он «сраный педик». Колени ныли от того, как часто Мидория бился ими, чтобы подняться и глотнуть кислорода. Хотя бы немного. Перед ним все мутное, грязно-бирюзовое, а ещё очертания чёрных рук, накрывающих глаза. За секунду до прикосновения тело ослабло, сознание постепенно уплывало, сердце, ранее бившееся как сумасшедшее, замедлилось, а в голове билась мысль: «Покажи себя».

Пять

      Чугунный резервуар треснул и неожиданно раскололся пополам. Вода потоком хлынула на пол, заливая его. Кацуки отскочил от Мидории, смотря на лежащего на полу пациента. Кабинет погрузился в глубокую тишину, которую нарушали капельки, падающие с края большого осколка. В воде появилось расплывающееся алое пятно около груди Изуку, где как раз смирительной рубашкой удерживались руки. Бакуго, бледный, еле сдерживая слезы, медленно начал подходить к Деку, не подающему признакрв жизни. Нет, он добивался этого состояния. Блондин собирался сегодня со всем покончить, понимая, что после «выздоровления» Мидории в социуме станет жить тяжелее, что это чудо сломается под напором общественного осуждения, ведь недавно вышло постановление о публикации истории пациентов с нетрадиционной ориентацией. Бакуго три дня не спал, не ел, пытаясь понять, почему эта новость его не обрадовала. Деку же будет страдать и мучиться от того, что спит с мужчинами. Какая же радость! Смешно же, ну? Почему он не смеётся? К этому дню он готовился морально, всячески вызывая в себе неприязнь к этим некрасивым прекрасным зелёным глазам, отвратительным мягким кудряшкам и невыносимым притягательным веснушкам, чтобы наконец-то избавиться сбежать от него и спасти загнать в могилу себя. А теперь что? Почему этот задрот так быстро сдался?       — Деку? — неуверенно окликнул его Кацуки.       Молчание. Он будто сейчас заперт в морге. К горлу подкатила тошнота, когда Изуку закашлял. Неописуемая радость промелькнула и сменилась осознанием своего поступка. Вселенская печаль сжала сердце, вынуждая беспокойно трепыхаться. Мидория напряг тело, с трудом поднимаясь на колени, лениво перемещая верхнюю часть по полу так, чтобы видеть Каччана. Любимого, вашу мать, Каччана, который на протяжении двух недель имел его, убеждая в том, что Изуку болен, и который решил убить. Неужели он больше не способен подняться в его глазах?       — Каччан… — прохрипел Мидория. Изо рта текла солёная вода вперемешку с кровью — прокушенный язык все ещё кровоточил.       Бакуго пошатнулся. Практически ядовитые зелёные глаза сквозь слезы смотрели на него неверяще и отчаянно. Тело неестественно изогнуто. Около плеча алое пятно расползлось по застиранной ткани смирительной рубашки. Под ней виднелось какое-то копошение. Неожиданно раздался треск рвущейся ткани. Спина Изуку изогнулась в непонятном порыве и рубаха порвалась. Тот, двигая плечами, стянул ненужную тряпку, открывая вид на кожу, покрытую уродливыми шрамами. Он поднялся с пола и облегчённо выдохнул, будто скинул невыносимую ношу, а затем широко улыбнулся, задорно смотря на замершего Кацуки.       — Каччан… — издевательски протянул Изуку, — Тебе понравилось со мной трахаться и забывать о том, что ты тоже «болен»?       — Что ты несёшь? — прошипел Бакуго, угрожающе приближаясь к Деку.       — Ты сюда сбежал, чтобы скрыть свою «ненормальность»? — искреннее удивление искрилось в разъедающих ядовитых глазах. Мидория поднялся, чуть пошатываясь.       — Закрой свой рот!       Кацуки накинулся на него, зная, что тот не сбежит из-за ремней на щиколотках. В ладони вспыхнул нитроглицерин, но удар ушёл вникуда, потому что его тело просто не могло двигаться. Взрыв Изуку перенаправил в правую сторону. Алые глаза загорелись негодованием и непониманием. Что сейчас произошло?       — Ты… — прорычал Бакуго, дергаясь в бессилии.       Изуку заинтересовано смотрел на то, как чёрные руки без особых усилий удерживали блондина на месте. А можно ли залезть ими к нему в душу и вызвать отчаяние, боль, безысходность?       — Давай. Пробуй, — под ухом раздался знакомый ласковый шёпот.       Мидория улыбнулся. Чёрные руки насильно раскрыли рот блондина и стремительно залезли во внутрь. Слезы выступили в уголках алых глаз. Его глотку словно лизнуло адским пламенем. Чувство инородности вызывало приступы тошноты. Что-то схватило лёгкие и Кацуки согнулся пополам от боли. Он задыхается. Доктор закатил глаза, отчаянно пытаясь поджечь нечто невидимое глазу и уничтожить то, что приносило такие муки. Нитроглицерин взрывался, лишь попусту тратя силы блондина. На время тот отключился, оказываясь в пустой комнате с обшарпанными стенами. В душе будто образовалась дыра. Неожиданно пространство резко сжалось, сдавливая тело. Кацуки показалось, что что-то хрустнуло под рёбрами. Потом резко оказался прижатым к кафельному полу. Поясницу свело судорогой, боль стрелой пронзила его. Он больно бился лбом об ледяной пол, стирая щеку в кровь. Обернувшись, Бакуго с ужасом смотрел на самого себя. Краем глаза он заметил, что волосы не блондинистые, а темно-зелёные. Кацуки неистово закричал, когда насильник — или он сам — кончил. Во внутрь будто заливали расплавленное железо. Всё закончилось так же резко, как и началось. Сознание заволокло тьмой, уши заложило, а телу стало очень холодно.       Изуку посмотрел на обмякшего Бакуго и выпустил из хватки тёмных лент. Раздался глухой звук падающего тела. Парень разорвал кожаные ремни и, шлепая босыми ногами по мокрому полу, пошёл к выходу. Мидория закрыл дверь и замер на месте, потому что к нему стремительно подходил Киришима.       — Что случилось? Почему ты полуголый и мокрый?! — Эйджиро бережно осматривал его, беспокойно положив руки на плечи.       — Помоги… — Изуку умоляюще посмотрел на него, прижавшись щекой к тыльной стороне ладони, все ещё лежавшей на следе от укуса Бакуго. Киришима завис на мгновение, искренне надеясь, что не покраснел.       — С чем..? — сглотнув, прошептал он, хотя на этаже давно объявил обеденный сон, закрыв все палаты на ключ.       — С побегом.