Die giftige Gefuhle (Ядовитые чувства)

      Кацуки лично пришёл в зону отдыха, что было для него необычно. Киришима же оставил Изуку на Хитоши, чтобы того не гложили чувства одиночества и беспокойства, а сам отправился принять груз заказанных лекарств.       Шинсо с лёгкой улыбкой слушал, как Мидория рассказывал о глупых ситуациях в штабе, часто прерываясь на невнятное бормотание, если не мог точно донести свои мысли. В такой момент и отвратительный разбавленный чай показался Хитоши вкусным и ужасного голубого цвета стены — уютными. Чуть бледный вид Изуку беспокоил Шинсо, но он решил не расспрашивать его, думая, что если захочет, то все расскажет. Хотелось сжать пальцы, покрытые шрамами, и сказать, что все будет хорошо и что очень любит, но… Вечное «но» останавливало его. Теперь оно выражается в том, что от этого им обоим станет хуже. Теперь Шинсо посчитал глупым здесь оставаться, потому что он так не поможет Изуку.       — Завтра меня выписывают, — неожиданно тихо проговорил Хитоши, внимательно следя за реакцией парня.       — О, — будто облегчённо выдохнул Мидория, — это же прекрасно! Теперь ты сможешь продолжить спасать людей.       — Я тебя хочу спасти, — отчаянно прошептал он, чтобы никто посторонний не услышал.       — Шинсо-кун, — Изуку сжал рукой его пальцы, — не беспокойся. Все хорошо.       Это он должен был сказать. Хитоши, а не Мидория. Это он должен дать ему надежду и спасти, а не наоборот.       — Изу… — договорить ему не дала резко упавшая на столик папка.       Бакуго тенью возвышался над ними. Шинсо еле слышно прорычал, когда доктор схватился за ручки коляски Изуку.       — Время процедур. Прошу прощения за прерванный разговор.       — Конечно, — с остановкой произнёс Мидория, незаметно сжимая подлокотник.       Блондин высокомерно оглядел Хитоши и вместе с пациентом вышел из зоны отдыха. Всю дорогу до кабинета они молчали. Тишина давила на Изуку непомерным грузом, но внешне не проявлял и долю недовольства. Паника росла по мере приближения к процедурному кабинету, потому что шум невероятной волной захлестнул все его нутро. Затошнило, а губы болезненно тянулись в улыбке непроизвольно, словно кто-то руками пытался разорвать рот. Вернулось чувство из кошмара, когда тени обжигающими лентами оглаживали нёбо и глотку, вызывая агонию и приступ тошноты. Когда Кацуки вместе с Изуку пересёк порог, Мидорию резко оглушило, а шум сменился надоедливым пищащим звуком. Цвета смешались. Очнулся он уже смотрящим в потолок, прикованным ремнями к кушетке и обклеенным присосками с проводами.       — …к лечению. Лишение сексуального влечения — не это ли решение многих проблем? — мутные зелёные глаза с непониманием наткнулись на чужие, пламенные, горевшие предвкушением. — Мы не ограничимся лишь психологической коррекцией.       Кацуки поставил поднос на столик и взял шприц с прозрачной густой жидкостью. Навис над Изуку, который неотрывно следил за непонятным и размытым в его глазах предметом в руках доктора.       — Знаешь, что это, Деку? — дождавшись отрицательного ответа в виде слабого движения головой, сам ответил на вопрос. — Афродизиак. Я редко использую такие кардинальные методы, но… — Бакуго с тайным наслаждением вводил «лекарство». — …ты исключение.       Мидория дернулся от лёгкой боли. Он постепенно приходил в себя: звуки возвращались, предметы становились чётче, мысли прояснялись.       — Каччан… — прошептал Изуку, чувствуя растущий в теле странный жар.       — Заткнись, — практически рыкнул Бакуго, а затем оскалился. — Молчи и чувствуй.       Мидория стиснул зубы и сжал руки в кулаки. Сердце тревожно билось, а через несколько минут после введения препарата оно было готово пробить грудную клетку. Дыхание стало частым и поверхностным. Губы жадно ловили необходимый сейчас кислород. Капельки пота стекали по лицу. Кончики пальцев онемели, кожа покрылась мурашками от контраста болезненного жара и неприятного холода. Бакуго же все это время наблюдал, не отрывая пронзительного взгляда алых глаз и не убирая руку с кнопки, активирующей электрический ток. С каждой секундой напряжение росло, а молчание угнетало. Веки будто налились свинцом. Воздух словно загустел, скапливаясь в уголках губ в виде вязкой слюны. В паху собралось все тепло его тела и сожгло любые крики здравого смысла.       — Что ж… Уже можно начинать… — рука опустилась и зажала кнопку.       Изуку коротко вскрикнул, но тут же прикусил себе язык и сомкнул веки. Уже привычная болезненная судорога сковала тело, вызывая лёгкое онемение в челюсти. Возбуждение не утихло, а лишь сильнее заполыхало внутри, выворачивая внутренности наизнанку. Кацуки убрал руку с кнопки, прекращая пытку. Мидория хрипло простонал, открывая глаза, слиплившиеся от непрекращающихся слез. Он не заметил, как Бакуго уже огромной тенью возвышался над ним и рукой задирал расслабленную смирительную рубашку. Пальцами водил по проступающему прессу, заставляя Мидорию судорожно вздохнуть и сглотнуть вязкую слюну. Кацуки взглядом зацепился за подрагивающий кадык и резким движением стянул больничные штаны с нижним бельём.       — Не трогай… — прошипел Изуку, чувствуя, как пальцы накрывают головку члена, оттягивая крайнюю плоть, вынуждая дёрнуться из-за неприятного трения резиновых перчаток и чувствительной кожи.       Блондин усмехнулся и убрал руку, нажимая кнопку, снова пуская ток по проводам. Мидория выгнулся в пояснице и в немом крике приоткрыл рот. Бакуго отключил ток и схватил подрагивающий член, ощущая как у самого ткань больно передавливает растущее возбуждение, и сильно сжал, позволяя запачкать медицинские перчатки белесой жидкостью. Кацуки с удовольствием подметил, что афродизиак хорош, потому что на грубость тело Изуку реагировало вполне удовлетворительно. Теперь он чуть увеличил силу тока и снова пропустил через Мидорию, отчего тот опять кончил, стоная и вскрикивая от болезненных ощущений. Господи, у него уже все разрывалось внизу живота. Сквозь пелену слез не было видно лица мучителя, отчего искра радости мелькнула в мутных зелёных глазах и исчезла.       Неожиданно стало как-то тяжело на груди. Проморгавшись, Изуку увидел на себе Бакуго и в ужасе уставился на него. Блондин отстегнул ремни, державшие онемевшие ноги, и небрежно закинул себе на плечи, перед этим сняв больничные штаны и нижнее белье с пациента.       — Н…нет… Каччан… — сорвавшимся голосом пролепетал Мидория, сжавшись от прикосновения резиновых перчаток к талии и прижавшегося к нему Кацуки.       Хватка стала стальной, и Изуку сорвался: чуть ли не срывая ремни, пытался выбраться из ловушки. Затем раздался пронзительный крик, который тут же прервали, засунув в рот тряпку для пропитки влажных хирургических инструментов. Резкий звук падающих металлических скальпелей заставил сморщиться блондина, отдалённо думая о том, что нужно снова их продезинфецировать и подготовить к операции Мономы. Мидория закатил глаза от раздирающей боли, ощущая с каждым толчком, что постепенно теряет сознание. Ногти до крови впивались в ладони, с подбородка стекала обильная слюна. Возбуждение не отпускало. Он кончал от любого движения или прикосновения, совершенно не контролируя себя. Из горла вырывались сдавленные стоны и хрипы. Зелёные глаза безразлично уставились в белый потолок, губы беспрестанно что-то бормотали. Изуку слышал шлепки, хлюпанье, рычание Бакуго и оглушающую тишину, которая постепенно переходила на первый план, затмевая другие звуки. Все, что ниже поясницы, онемело, чуть покалывало от прикосновений и отечности. Сколько он уже так? Двадцать минут? Час? Два? Все слишком однотипно: одинаково больно, холодно, несмотря на действие афродизиака. Наконец, тяжесть с груди пропала и потихоньку пламя в паху стихало, оставляя огромную дыру в груди и пустоту. Думать совершенно не хотелось.       «Вот бы отключиться…» — промелькнуло в голове на долю секунды. Кажется, его одели. Потом… А потом? Не помнит. Где он? Не в процедурной… Его везут, а иначе как объяснить, что стены и двери двигаются, а ещё безликие тени, бездумно идущие по коридору, размазываются в этом отвратительном голубом. Холодно и пусто. Ощущение, что он — это не он, а лишь что-то похожее и отдалённо знакомое. Это ли лицо Изуку видел каждое утро в зеркале в ванной? Он не скажет, потому что здесь такого нет. Правильно. Нечего ничтожеству знать, что оно личность и имеет свое лицо. А Шинсо сильный. Вот, кто должен знать, как выглядит истинная личность.       «Я же Деку…» — мысль, словно мячик, отскочила от стенки черепной коробки и затерялась в чертогах и звуке закрывающейся на замок металлической двери. Глаза отказывались закрываться, а мозг как назло подкидывал картинки недавнего события. Кажется, он рассмеялся. Или нет? Или это не он? В голове звучали непонятные строчки, а тьма в душе сгущалась, делая чей-то голос более отчетливым.       — За свои долги мне придется продать свою душу…ⁿ — прошептал Изуку, расплываясь в широкой улыбке, потому что вспомнить не получалось: откуда слова? он слышал песню? зацепился краем уха?       Мидория чуть покачивал головой в такт мелодии и тихо подпевал: «Тогда мои конечности застынут, а мои глаза не откроются…ⁿ» Голову привычно сдавило тисками, в закрытой на ключ в палате удушающая тишина, а в мыслях песня, нитями зашивающая огромные чёрные дыры в душе. Зелёные глаза лениво наблюдали за сдвигающимися голубыми стенами, а сухие потрескавшиеся губы шептали обрывочные фразы из застрявшей песни, словно заезженная пластинка: «Я покончу с собой… Что ты хочешь от меня? Что ты хочешь…ⁿ» Строчки затихали, становясь безмолвными короткими вздохами. Палата снова погрузилась в тишину, заливающуюся в уши и горло в попытке заткнуть. Свет будто мигнул и на время померк, а стены приближались все быстрее, сдавливая спертый воздух. Изуку замер в приступе необъяснимой паники и, затаив дыхание, вцепился пальцами в простыню под ним.       «Это ток… Да, электричество так действует, поэтому все такое странное… Страшное…» — тоненький голосок здравого ума еле-еле вырвался из заволакивающего болота паранойи, но и он резко замолк, давая волю другому.       — Изуку, — холодное дыхание неприятно лизнуло ключицу, заставляя вздрогнуть. — Изуку…       Мидория судорожно бегал взглядом перед собой, чтобы найти источник. Это, скорей всего, кто-то использует на него причуду. Да? Скажите ему, что он прав… Пожалуйста. Или… Это просто его воображение? Да… А ещё Изуку просто устал и ещё эти электротерапии. Да, объяснение очень даже простое и заурядное.       — Изуку, — хриплый шёпот переместился на шею. — Выпусти меня…       — Кто? З…зачем? Нет… — голос предательски задрожал; шокированный взгляд все ещё был направлен на нечто, отличное от материального, но не далеко от него ушедшее.       — Не хочешь? — мурашки пробежали по коже от усмешки и неожиданного чувства чего-то мягкого на запястье. — А придётся…       Адская боль пронзила затылок, чуть ли не заставляя закричать. Глаза закатились в приступе агонии. Телом почти невозможно пошевелить. Мидория лишь руками сдавил черепную коробку, будто желая раздробить. Жарко, душно, дышать нечем. Тишина оглушила, а на языке появился металлический привкус, и по подбородку стекало что-то обжигающе-теплое. Вся шея горела невидимым пламенем. Раздался грохот и, кажется, его кто-то крепко связал. Мидория судорожно дергался в попытках дотянуться до частей тела, полыхающих жаром и адской болью. Чёрные пятна расплывались, затмевая весь обзор, пока, наконец, не наступила всепоглощающая тьма, в которой он все ещё бормотал слова из ниоткуда взявшейся песни.       Киришима в ужасе замер, когда в тишине больничного коридора услышал нечеловеческий крик, пробивающий всю систему звукоизоляции. Руки дрожали, когда он пытался справиться с многочисленными ключами, постоянно пропуская нужный.       Кацуки же в это время шёл по коридору на собрание и в бешенстве готовился взорвать кого-нибудь просто потому, что сам облажался и не сдержался. Перед глазами стояли пустой взгляд Изуку и кровь, заливающая обивку больничной койки. Это все должно было закончиться не так… Он продумал все до мелочей, но не учёл себя и позорно после содеянного сбежал. Душу кислотой выжигала вина, но Кацуки скинул все на банальную жалость, в глубине души четвертуя самого себя.       Мысли о произошедшем прервались жутким и громким звуком. Затем раздался шум ударяющейся об стену металлической двери. Бакуго быстрым шагом направился в сторону подозрительных звуков и замер на месте, увидев почти вырванный замок 208 палаты. «Небольшое» беспокойство неприятно сжало лёгкие, не давая спокойно вздохнуть. Блондин зацепился за косяк и заглянул в палату, борясь со внутренним непонятным страхом. То, что он увидел, заставило чуть пошатнуться, и, борясь со скребущим отчаянием, шагнул в палату.       Смирительная рубашка разодрана у горла, кровь багровыми пятнами покрывала часть простыни на кушетке и рукава. Эйджиро профессиональными движениями ввёл лошадиную дозу успокоительного и быстро приковал ремнями. Мидория сорвал голос, поэтому неустанно хрипел и судорожно дёргался. Бакуго же сбегал за бинтами и антисептиком, совершенно забывая о том, что у него есть медсестры, медбратья, которые могли позаботиться об Изуку. В итоге блондин всех разогнал и послал в места весьма отдалённые, припугнув взрывом, а сам, чуть побелевший, промывал глубокие царапины на шее уже отключившегося пациента. Закончив со всем, Кацуки быстро вышел, чувствуя затылком осуждающий взгляд Киришимы. Скрипя зубами, Бакуго снова сбежал в свой кабинет.