Die giftige Gefuhle (Ядовитые чувства)

      Киришима уже включил все камеры и, увидев лежащих без сознания охранников, вздохнул с облегчением. Конечно, такая шалость не останется незамеченной, но время выиграть можно. Он подсоединил планшет к компьютеру и, открыв приложение, быстро напечатал программу. Высветились окна с изображением, которое показывают камеры в данный момент. Поместив все записи на общую раскадровку, перемотал до момента помех и занялся удалением ненужного. Никогда Эйджиро так быстро не орудовал планшетом, как сейчас. Каждая минута на счету, особенно тогда, когда Бакуго может скоро очнуться. Два часа потребовалось на обработку более шестидесяти камер, хотя в среднем на это уходит часов шесть. В глазах плыло от часто мелькающего «снежного» шоу, а напряжение росло. Как бы обеденный сон уже прошёл и пора открывать палаты — несоблюдение графику немного раздражало. Ему и Кацуки влетит по первое число, даже если они сами определяют местное расписание. Все-таки изменения без бумажного подтверждения являются несоблюдением должностных полномочий, а с этим у них все строже, чем с внутренней безопасностью. Ещё полчаса он потратил на редактирование двадцать третьей камеры, с охранниками и ходом, которым воспользовался Изуку, сделав так, чтобы на ней изображалась только разговаривающаяся о чём-то охрана и иногда молчавшая, отлучающаяся по естественным нуждам. Радует, что пока Эйджиро не перезагрузит систему, то никто не сможет включить камеры обратно. Сохранив все на оригинальный носитель поддельные записи, Киришима одним нажатием клавиш вернул все в первоначальное состояние, отключился от других камер и подсоединился только к тем, что на его этаже. Посмотрев на экран, где все ещё был лежащий на кушетке Бакуго, он накинул запасной халат и вышел из кабинета, закрыв на ключ, который тут же спрятал среди семнадцати от палат.       «Никому нельзя доверять…» — нахмурившись, прошептал Киришима, чувствуя острое беспокойство и небольшое облегчение от того факта, что Изуку нет в здании.       Эйджиро нажал на кнопку, оповещающую о подъеме, и пошёл открывать палаты, часто роняя связку ключей. Натянутая дружелюбная улыбка. Просьба выстроиться в ряд в коридоре, а потом — идти в зал отдыха. Друг за другом. Киришима всегда шёл в самом конце, чуть по левую сторону, чтобы никто не отстал. Отсюда и смотреть было не так больно. Впереди на него — или сквозь — смотрели пустые, безэмоциональные глаза. Голубые, зелёные, карие, все равно… Они казались серыми и оттого становилось жутко. Киришиме и прежде приходилось работать в психиатрических клиниках, но здесь ломали адекватных, здравомыслящих людей, думая, что они больны. В настоящих жёлтых домах видел истинное сумасшествие, как считал он: женщины и мужчины отдавались первобытным инстинктам неосознанно; мозг перематывал все воспоминания, искажал реальность, отчего люди приносили себе вред случайно, ради забавы или под руководством сознания. Сейчас же Киришима осознает ясно, что как раз само безумие скрывается именно в тех, кто свободно разгуливает по городским улицам, работает, устанавливает законы. Недавно статья по поводу сообщества ЛГБТ была переписана: теперь конденфициальность не сохранялась — списки пациентов А.Н, как и подозреваемых необходимо теперь выкладывать на специальный сайт, открытый для любого посетителя. Цель данного нововведения никто не объяснил, но этого народ не требовал. О, давайте уничтожим то, что мы не понимаем, что «неестественно», что в религии считается грехом? Давайте накормим внутреннюю ненависть до тех пор, как не начнём в жадности пожирать друг друга из-за другого цвета волос?       — Какая разница, кто с кем спит? — тихо пробормотал Киришима, неосознанно долго смотря на Момоку-чан, которая всегда сидела на одном и том же диване, глядя в окно.        — Вам лучше так не размышлять, Киришима-сан, — прошептал паренёк, стоящий неподалеку — кажется, его звали Изуми. — Я бы не хотел однажды увидеть Вас среди этой серой массы.       Эйджиро улыбнулся и неловко почесал затылок, уставившись в потолок. Эх, честно говоря, он уже в это залез и довольно-таки легко принял. Сожалеть поздно, а осознание пришло ещё тогда, когда Мидория щекой прижался к его руке. Тоска мелькнула в тёплых карих глазах, что не осталось незамеченным.       «Не волнуйтесь. Я не расскажу, просто не будьте таким открытым, — Изуми безразлично уставился также на Момоку, пальцами царапая ошейник, сдерживающий его способность, а затем тихо прошептал, собираясь уходить: — Кудряшка — довольно-таки неплохой выбор».       Киришима растерянно смотрел вслед уходящему пациенту. Неужели все настолько было очевидно? В мыслях проносилась куча матов различного характера. Он, конечно, был культурным человеком, но сейчас слова «сука» и «пиздец» казались такими родными. Сердце со всей силы пыталось пробить грудную клетку. Это что значит… Кацуки тоже заметил? Если да, то…       «Это я его подставил?» — голос резко пропал, а в голове возникли воспоминания, когда Бакуго особенно жестоко обошёлся с Мидорией.       Тогда Киришима весь день носил его на руках, потому что коляска сломалась, а запасные отдали в отделение хирургии. Он будет мудаком, если не скажет, что это были самые счастливые часы его жизни. Ими Эйджиро дорожил так же, как и минутами, проведёнными с Мидорией в душе, когда тот ещё не мог толком двигаться. Только вот он не знал, что Бакуго в это время незаметно следил за ними, за углом прописывая список лекарств на заказ.       Киришима видел все через экраны видеонаблюдения. Стул был сломан, а терпение медленно трещало по швам. Душа выла от желания сорваться и защитить, отобрать и отогреть в своих объятиях, а тело стояло на месте, кроша под руками несчастный стол. Изуку не кричал, а надорванно хрипел, иногда подвывая. Все бедра горели алым, где-то выступали кровоподтеки — будущие синяки, он видел и… о боже, дайте ему это забыть, царапины, потом ставшие розовыми полосами. Рука Кацуки часто опускалась на спину с характерным шлепком, когда его что-то не устраивало. С каждым звуком плечи Киришимы вздрагивали и опускались в бессилии перед собственной трусостью.       Бесстыдное хлюпанье, стоны, рычание, вскрики — от всего этого глаза были на мокром месте, а в горле стоял ком. Потом Мидория подозрительно притих, тогда Эйджиро заставил себя посмотреть на экран. Тело безвольно лежало животом вниз на ледяном кафельном полу. Парень уж думал, что Бакуго закончил, но… Он небрежно перевернул его и продолжил насиловать бессознательное податливое тело. Киришима тогда присел на корточки и издал что-то между воем и рычанием. Как же тошно.       Эйджиро посмотрел на часы и удивился тому, что ещё нет собрания по поводу вырубленных охранников. Уже прошло четыре часа, а ни сигнала, ни подозрительного шума на улице. Тот коридор открыт и не находится в восьми закутках. Откровенно говоря, все должны были заметить это ещё три часа назад. Оставив пациентов на медсестёр, Киришима направился в свой кабинет, где быстро переключился на настоящую камеру в то самое место. Охранники стоят и как ни в чем не бывало разговаривают, иногда зевая.       — Что происходит?       Затем кинул взгляд на экран, где было изображение процедурного кабинета. Кацуки сидел на кушетке и смотрел в одну точку. Неприятный холодок прошёл вдоль спины, но внутри возникло то самое чувство чёрной ярости. Она не возникает на эмоциях и её невозможно охарактеризовать как вспышку, как ненависть. Это та самая грань между ними, чем она и опасна, ведь появляется из-за тщательного подавления злости. Сейчас Эйджиро холодным взглядом смотрел уже на дверь, за которой сидел Бакуго. Он тяжело вздохнул и зашёл в кабинет, на всякий случай заперев их в одном помещении: не хотелось тревожить пациентов и персонал. Блондин так и не поднял глаз на него, но заметно вздрогнул.       — За что? — Киришима не смог контролировать голос, поэтому получилось громче, чем хотел. Дрожь в пальцах не проходила.       — Не поймёшь, — хрипло ответил Кацуки, запуская пальцы в волосы, оттягивал их до боли.       — Почему ты не мог просто ему помочь?! Я же вижу, что ты ни с кем так больше себя не ведёшь! Словно несчастно влюблённая школьница, смотришь на него! — Эйджиро все-таки сорвался — ему хотелось кричать и убить Кацуки, а потом и себя за то, что осознает, в чем налажал. — Да банально хотя бы раз поддержал! А, ну, да, не ты же видел его после всех твоих «экспериментов»… Как я мог забыть, что ты даже свою задницу поднять не способен ради чужих страданий! А я каждый день вижу и мне, сука, уже тошно расхлебывать твоё дерьмо, ясно?!       — Я не больной! Слышишь?! — алые глаза горели отчаянием. Он услышал лишь третью реплику, а остальное поглотил шум, будто мозг не считал это важной информацией.       Эйджиро чуть ли не взвыл. Способность сама по себе активировалась и укрепила кожу на руках. Бакуго даже не пытается вникнуть в его слова. Зациклился на одном факте и хер теперь сдвинешь.       «Как… Как я могу лечить людей от… этого… если сам болен? Эт…то невозможно…» — видеть блондина таким потерянным и несчастным было непривычно, ведь это же Бакуго, эгоист и истинный деспот. Но сейчас Эйджиро этот факт мало трогал, да и игнорировать удовольствие от чужих страданий не было желания.       Киришима сел на стул и начал просто считать до десяти, вспоминая все моменты, связанные с Изуку. Желание убивать росло в геометрической прогрессии по мере усиления бормотания Кацуки — он боялся самого себя, ведь ходил по той самой грани, когда понимаешь, что даже после убийства тебя не будут мучить ни совесть, ни сожаление. Останутся лишь равнодушие и холодное «заслужил».       Вот в голове возникла благодарная улыбка Мидории, когда тот попросил покормить его — тогда Бакуго первый раз на терапии снял с него смирительную рубашку и впоследствии вывихнул ему запястья. Потом вспомнились веснушки, шрамы, мягкая кожа, смущение во время купаний, когда Изуку ещё не мог толком руками и ногами двигать. Хриплый, но завораживающий смех после его глупых шуток. Ярость потихоньку стихала и осталась лишь пустота, где иногда мелькал огонёк радости. Губы непроизвольно растягивались в какой-то печальной улыбке.       — А… Где Деку? — надо же… вспомнил.       — Не скажу, — с закрытыми глазами ответил Эйджиро.       — Мне, блять, сейчас не до шуток, — прорычал блондин, медленно вставая с кушетки и уже готовясь взорвать все к чертям. Как же быстро у него меняется настроение.       — Кто сказал, что я шучу? — он холодно осмотрел потрепанного доктора и отвернулся.       — Мне нужно с ним поговорить! — Кацуки бросился к двери, но та не открывалась: — Отдай мне ключ!       — Что тебе от него нужно? — с обманчивой заинтересованностью спросил Эйджиро, звеня в кармане больничного халата ключами.       — Не твоё дело, — алые глаза горели яростью.       — Ты сейчас не в том положении, чтобы мне дерзить. Поверь, моё терпение иссякло и открыло путь справедливости, — серьёзный взгляд карих глаз немного отрезвил доктора, и, заметив это, Киришима повторил: — Что тебе от него нужно?       — Мне нужно знать: с каких пор это бесполезное создание получило способность? — голос дрожал от переполняющего негодования. — Он мне врал!       Эйджиро поднялся со стула и приблизился к нему. Ещё один шаг и они бы столкнулись лбами.       — Как же низко ты падешь, если узнаешь, что я единственный, кто знает ответ на этот вопрос? — практически прошептал он, а Кацуки даже не почувствовал исходящей от него опасности.       — Если ты не расскажешь, я найду Деку и все узнаю, — прорычал Бакуго, тыкнув указательным пальцем тому в грудь.       — Знаешь, во сне ты такой милый, — улыбка и неожиданный удар.       Киришима наклонился над бессознательным телом и улыбнулся. Спокойствие, долгожданное спокойствие. Сегодня процедур не будет. Желание узнать ответ на вопрос — почему никто не обратил внимание на очевидную попытку побега? — пропало. Если он начнёт много спрашивать, может принести кучу проблем Изуку. Перенёся тело на кушетку, Киришима вышел из кабинета и, сверкая довольной улыбкой, решил вернуться обратно в зону отдыха.

***

      Мидория устало рухнул на пол. Сколько он идёт? Сколько осталось? Ищут ли его? Хотя последний вопрос интересует меньше остальных, но ответ бы немного успокоил нервишки, будто натянутые до предела. Пот ручьём, а ноги подрагивали. Ему так хотелось приблизиться быстрее к желанной свободе, что устроил себе кросс, о чем пожалел. Терапии и практически неподвижный образ жизни сделали свое дело. Несмотря на усталость, он все равно упрямо тащил тело вперёд. В итоге сейчас не может даже рукой пошевелить или не хочет (?).       — Недолго ещё, — чёрные тени приобняли за плечи и ненавязчиво поглаживали.       — Кстати… Как тебя звать-то? — переводя дыхание, спросил Изуку.       — У меня нет имени. Я просто тьма, — приятный шёпот почему-то убаюкивал.       — Тогда… Назову тебя… М-м-м… Тоши, — Мидория хихикнул. — Я сократил имя своего кумира…       — Так и думал, что меня такая участь коснётся. Я тебе домашний питомец, что ли? — тень тихо возмущалась, что-то ещё бурчала себе под нос, но парень с удовольствием подметил в интонации улыбку и иронию.       — Знаешь, я всегда мечтал о причуде и возможности стать героем… — ностальгия вкупе с усталостью действовали успокаивающе и развязывали язык. — Каччан был прав в моей бесполезности, но, благодаря ему, ты появился у меня… Ирония жизни, — Изуку усмехнулся и продолжил: — Мне всегда нравилась химия… А работать с биологическим материалом одно удовольствие, а ещё его можно использовать… во многих сферах, если знаешь его реакцию с другими… веществами…       Затуманенные зелёные глаза медленно закрылись, а изо рта все ещё вырывались короткие фразы: «Есть одно растение… Посадить на него и тогда… Смогу спасти многих… Главное… Правильно… Дозу… Или… Умрёт и… Не будет толку… Вот бы ты меня переместил сразу… К выходу…»       Наконец, он затих и погрузился в глубокий, тяжёлый сон. Дыхание успокоилось, конечности расслабились. Чёрные ленты обхватили тело хозяина и положили на пол, затем способность слилась с тенью Мидории и, чуть приподняв, понесла в сторону выхода. Чёрные руки держались за стальные стены и с умеренной скоростью передвигались. Лёгкий ветерок чуть развевал зелёные кудряшки, но сквозняк не потревожил его сон. Изуку лишь шумно выдохнул, все глубже проваливаясь в небытие, наслаждаясь прохладой.