За любую цену

— А если его там нет?  — Вполне возможно. Ну, он же улетел, чтобы Доён, его матери, сделали операцию, думаю, она точно должна быть в Корее. Не уверен, что она просто так бы оставила своего потенциального мужа. Сложность только в том, что она могла переехать, кажется, нынешнее состояние Тэхёна позволяет ему подобную возможность.  — А если она правда переехала? А если Тэхён правда здесь? Я в глаза ему не смогу смотреть.  — Человека можно найти везде, где бы он не прятался, — Чонгук усмехается. — А насчёт Тэхёна… Не знаю. Если он правда здесь, то у нас есть возможность просто поговорить. Втроём, по-человечески. Хотел бы я рассчитывать на большее, но не буду.  — Пап…  — Не надо, Чимин. Где твоя уверенность, с которой ты говорил вчера слова? — Чонгук вздыхает, а после нажимает на кнопку разблокировки дверей и выходит из автомобиля. — Пошли. Честно — страшно. Страшно, что того не может быть дома, и все те слова, над красотой которых он думал со вчерашнего дня могут не понадобятся, их просто некому будет говорить. Страшно, что тот, наоборот, действительно может быть здесь, — он смотрит в окно, ища прозрачное подтверждение своей мысли, — и эта красота слов будет просто ни к чему из-за страха произнести даже одно жалкое слово. Он немного нервно вздыхает и пытается умерить своё волнение, понимая, что только он сейчас в состоянии оставаться спокойным, пусть внутренний мерзкий мандраж немного выдаёт его. Чимин плетётся сзади него и молчит всю дорогу до чужого дома, разделяя с отцом параллельное противное чувство странного необъяснимого страха. Это было действительно тем волнением, похожее на страх. Такое неприятнее, странное из-за отсутствия причины как таковой, — они ведь, в конце концов, ничего не теряют? — но чувства, переполненные отчаянным негативом, искренние настолько, что не обманешь. Ему только и остаётся, что глубоко выдохнуть в жалкой попытке отогнать наваждение и идти, фибрами души надеясь, что разговор, которого он так ждёт, всё же состоится, и нервы, потраченные только по дороге сюда, не были напрасны. Дверь в дом услужливо была открыта, они без оповещения проходят в дом. Оба как будто на подсознательном уровне решают скоротать путь по лестнице, чтобы успокоить предательскую дрожь в ногах и бьющиеся в бешеных конвульсиях сердце. В подъезде тихо, и даже топот ног не нарушает умиротворяющую тишину, или в голове пульсирует так сильно, что до ушей не доносится создаваемый шум. В голове так пусто и в противовес этому мыслей в ней столько, что кажется невозможным просто поднять голову — оба идут, низко опустив её вниз, наблюдая только за мимолётным перешагиванием ступенек лестницы. Уверенность, с которой он ехал сюда, и той, что внушил ему сын днём ранее бесследно исчезла, не оставив после себя даже мимолётного и еле ощутимого следа. Слова, которые он так хочет сказать, не вяжутся в голове, а язык не в состоянии их произнести. В голове проскакивает мысль, что лучше бы квартира была пуста, и всё личное время и переживания, потраченные зря, являются наилучшим исходом. Чонгук мотает головой и отмахивается от вопроса Чимина, всё ли с ним в порядке. Нет, ни черта не в порядке — не в порядке думать о подобном. Пусть и прозвучит слишком грубо, как долго он ждал этой встречи, — потому что, честно, её не ждал, — но бьющееся в предвкушении сердце даёт слабину, и потому желание как можно быстрее сбежать сравнимо с ожиданием этой самой встречи. Жена говорила ему быть свободным, стать жадным. И именно эти слова побуждают Чонгука позвонить в знакомую дверь и ждать. Стук сердца отдаётся эхом от стен. По крайней мере, так кажется Чонгуку — настолько сильно оно бьётся в порывах разорвать грудную клетку. Страшно, о, чёрт, как же ему страшно. Кончики пальцев подрагивают, а ноги еле держат ставшее в момент слабое и совсем не крепкое тело, весь его вид оправдывал столь нерешительное и слабое душевное состояние. Подобные чувства разделяет с ним и Чимин, который стоит в таком же томительном ожидании, секунды которого кажутся часами, и смотрит знакомо запуганным неверящим взглядом. В происходящее сейчас, действительно, было трудно поверить. То чувство, когда цель, казавшаяся неосуществимой, но навязчиво жила в голове, и вот момент, когда выпадает её шанс на жизнь. И эти ощущения, для двоих новые, по-настоящему кажутся безумными и нереальными — настолько это было необычно. Даже не пытаются взять себя в руки — просто потому, что знают, что не выйдет. Но когда за дверью слышатся приглушённые звуки, а на незваных гостей откликается знакомый женский голос, это приходится делать, через силу.  — Тэхён? Сердце Чонгука пропускает удар. Голос матери Кима кажется таким родным, но одновременно каким-то непривычным и как будто незнакомым — так давно он его не слышал. И ощущение, что тот прежний тон, с грустью и смирением которого он звучал ранее у женщины, обрёл новые краски, почему-то даже в одном слове слышатся некогда родные ей свежесть и свобода. Он помнит — раньше он этого не чувствовал. Не слышал в её голосе.  — Нет, Миссис Ким! — резко отвечает Чимин в порыве эмоций. — Мы… За дверью тут же слышится возня. Момент — и дверь перед ними распахивается, удивлённая пара глаз тут же уставляются на женщину, и сама она смотрит не менее удивлённо. Секунда, две, и Чимин, стоявший всё то время чуть позади отца, первый делает шаг и бросается в объятья женщины, чуть ли не всей тяжестью тела наваливаясь на хрупкое перед собой создание. Он, по крайней мере, теперь может себе это позволить.  — Вы… — говорит он с придыханием, на момент отрываясь от чужого тела и смотря ей куда-то под ноги. — Стоите…  — Удивительно, правда? — смеётся Доён, сама обнимает Чимина и нежно поглаживает его по спине, делает решительный шаг вперёд, чтобы быть к нему ближе. — Мы как-то говорили об этом, Чонгук.  — Да, — ему тоже понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя от увиденного, да и состояние, жалость и непокорность которого преследовали его со вчерашнего дня, не дают эмоциям быть до конца честными. Но улыбка, адресованная точно ему, заставляет невольно расслабиться, и сердце, бьющиеся в смертельных конвульсиях, тут же успокаивается. Успокаивается и он сам.  — Вы, должно быть, пришли к Тэхёну, — говорит мать названного Кима, отрываясь от Чимина. — Простите, но его нет дома. Он и не должен быть здесь, я была так удивлена, когда вы пришли. Не ожидала, — но всё равно улыбается. Она соврёт, если скажет, что приход знакомых ей мужчин, которые приходились когда-то её сыну близкими людьми, разочаровал её. Не так из-за сына, как из-за их личного отношения к ней она рада их видеть. — Но вы проходите, поговорим. Потому что есть, о чём. Оба принимают приглашение войти, разуваясь у порога. Обстановка изменилась. Они помнят этот дом, порой Чимин бывал здесь чаще, чем у себя, и всё же те остатки памяти, никуда не исчезнувшие за спустя долгое время, никак не вяжутся с окружающей их сейчас атмосферой. Старые стены не то, что бы кричали от бедности, а скромное жилище не совсем отражало бедное материальное положение семьи, но вся та мебель, всё те же стены были до того простыми, что заставляло невольно задуматься, правильно ли это — так жить? Но эти мысли, когда-то делавшие сердцу больно, не посещают более при виде нынешнего места. Яркие цветастые обои, фотографии, до сего момента не украшавшие голые пустые стены, и ощущение, как будто светлее стало, а воздуха появилось больше. Вся эта окружающая атмосфера стала под стать самой женщине, которая сама сияет и освещает всё вокруг. Чимин, бывавший здесь так часто, впервые видит подобное.  — Вы правда… — выдыхает Пак, не в силах выразить свои эмоции словами. По этой же причине сам Чонгук молчит, только улыбается женщине и мысленно что-то про себя отмечает. — Вы правда ходите.  — Небольшая надежда, — женщина немного отходит, кружится один раз и улыбается. Улыбается так ярко, что слепнет в глазах — в глазах, в которых не было этой самой надежды и огня, заставляющего полыхать самого себя, — и опытные врачи сделали своё дело.  — Тэхён, видимо, приложил к этому свою руку, — говорит уже Чонгук, смирённо как-то улыбаясь. Ни капли сомнений. Тэхён — человек отчаянный, честный и добрый, и прошёл он тот трудный ему путь именно ради этой цели. И он её добился. Отличается он, однако, не только своей скромной радушной душой, но и твёрдой стальной упорностью.  — Вы сами это знаете, Чонгук. Знает, конечно. Иначе быть попросту не может. Единственное, в чём знания Чонгука не имеют стоящей действительности — атмосфера. Боязнь неловкой встречи — именно такой, какой она бывает при виде незнакомых и совсем, совсем чужих людей не оправдалась и перестала иметь вес. Он видел её только однажды — тогда, когда пришёл на порог их дома с грешными позорными словами, и тот разговор с женщиной наедине, который эти низкие стены продолжали хранить, временами всплывал в памяти Чонгука, и именно о нём он думает сейчас. В голове проносится мысль, как же давно это было, и что за это самое долгое время ни черта не изменилась. Потому что женщина перед ним была всё такая же, как и стены, помнившие тот самый разговор. И единственное, что так яро продолжает напоминать о том самом дне — душевное состояние Чонгука, находящееся на грани бескрайней радости и будто вечно преследовавшего его отчаяния. Но сейчас, именно сейчас, в этот самый момент — Чонгук наконец понимает своё собственное состояние, которое так долго не мог понять. Простое, лёгкое чувство обычного спокойствия. Чонгук спокоен. И нет этих тревог почём зря, необъяснимых переживаний и пожирающего чувства вины, которые он пожимал за любой свой совершённый поступок. Сейчас, смотря в искрящиеся искренностью глаза женщины, он понимает, как ошибался всё то время, и что его вина не такая уж и явная. По крайней мере, это ему говорит женщина, говорит этим самым искренним взглядом. «Ты не виноват, это не из-за тебя». И Чонгук верит этим словам. Такие глаза просто не могут врать.  — Мам? Тэхён вернулся? — сзади женщины появляется незнакомый им обоим парень, подросток лет пятнадцати, — возможно, ему столько и есть, — весь растрёпанный такой, милый, с крашеными в белый цвет волосами и огромными карими глазами, он был похож на маленького пушистого котёнка. Тэхён как-то говорил Чимину о том, что у новоиспечённого жениха его матери есть сын. Поэтому, в отличие от своего отца, он не теряется и пытается подхватить сложившиеся обстоятельства.  — А кто это?  — А мы… — начинает Пак, лишь на секунду задумавшись, спустя которую он и выдаёт ответ. В конце-концов, годы обучения в театральном не прошли даром, а правда была слишком проста, чтобы её скрывать. — Хорошие знакомые Тэхёна.  — Братика? — большие глаза с наивностью смотрят на Пака, и он готов провалиться сквозь землю от такой детской прелестной нежности.  — Братика, — улыбается альфа, подходит ближе и садится перед ним на колени, как это делают перед маленькими детьми. Как минимум, именно таким ему кажется незнакомый мальчик. — Я — его лучший друг. А он, — указывает Пак на Чонгука. — Мой папа. И его жених, — мальчик перед ним вздыхает, как бы принимая информацию к сведению, рассматривает впереди стоящего Чонгука. А Чимин же, в свою очередь, с прежним театральным мастерством игнорирует взгляды взрослых. — Наверное, Тэхён не рассказал тебе.  — Мы редко видимся, он работает, — с некой грустью говорит подросток, и не сразу становится понятно, что послужило причиной его эмоций. То ли от того, что эти самые редкие встречи были в самом деле очень редкими, то ли от того, что этот самый человек, которого он называет братом, скрыл от него только что известную данность. Чимин, пусть и блефует, правду знает. Будучи знакомым с ним так долго, он уверен, что Тэхён не скрывал свои отношения намеренно. Возможно, он действительно не успел подобрать момент. Возможно, так он хотел попытаться забыть прошлую жизнь и не напоминать лично себе о пройденном этапе жизни. Чимин, отнюдь, его понимает. Прекрасно понимает.  — Месяца два, кажется, назад, — говорит подросток. — В Париже. Забирали маму.  — Ну вот, самое время познакомиться, — Пак улыбается, после чего встаёт с корточек и аккуратно подталкивает подростка к другой комнате. — Разговоры взрослых до чёртиков скучные, — усмехается. — Пойдём, покажу тебе неудачные фотки твоего братика. И удаляется, в последний момент бросив взгляд на отца, послуживший ответом на все возможные вопросы. «Не лезь». «Отступи». «Перестань быть жадным». «От тебя ничего не зависит». Чимин говорит это сам себе, говорит это и своему отцу. «Теперь ты играешь главную роль, пап». Которую он, в общем-то, играет с самого начала. Чимин не сразу это понял в силу своей категоричности. Но он смог вовремя осознать и отступить, а остальное уже, к счастью, от него не зависит.  — Он изменился, — говорит Доён, улыбаясь. — Повзрослел немного. Хотя, всё также ведёт себя, как ребёнок, — а после переводит взгляд на Чонгука. — Будете кофе?  — Не откажусь. Чонгук проходит на кухню, садится за стол и аккуратно откидывается на спинку стула, как бы позволяя себе немного расслабиться. Миссис Ким ставит чайник, после чего садится напротив Чона, начиная своим действом разговор. Искося Чонгук заметил, как женщина слегка хромает, но не закрепляет эту мысль — это, во всяком случае, явно лучше, чем отсутствие возможности ходить.  — Не будем говорить предисловиями, — начинает говорить женщина. В её голосе отсутствует угроза, а именно эта интонация так подходит подобным словам.  — Пожалуй, — Чонгук усмехается, выпрямляя спину.  — Тэхён мне всё рассказал перед тем, как мы покинули Корею, — она вздыхает. — Рассказал о ваших отношениях. Знаете, Чонгук, когда твой ребёнок ни с того ни с сего приходит от лучшего друга домой в истерике и слезах… Это немного вводит в заблуждение. Я не хочу заставить Вас чувствовать вину, Чонгук, ведь это не Ваши действия привели его к такому состоянию. И даже не Чимин, нет… Просто, к слову, не извиняйтесь за это.  — Надо смотреть глубже, Доён, — Чонгук вздыхает. — Именно мои слова привели к таким последствиям. Тогда, когда я пришёл к вам… Чёрт, — усмехается, проводит по лицу ладонью, как бы снимая с себя наваждение. — Право говорить такие грязные слова в его-то положении… Разве я имел его? Не знаю, чем я руководствовался тогда, правда не знаю. Знаете, я ведь экономист по профессии. Логика должна быть вторым моим именем.  — Любовь не должна поддаваться логике, Чонгук, — она улыбается, а сам он в это время обречённо вздыхает. Мину говорила похожими словами, но оправдывает ли его это? — Я понимаю, вы были знакомы не так давно, и сомнительно говорить про какие-то чувства. Но стали бы Вы тогда всё это начинать? Вы взрослый человек, ранее женатый, прошли этот этап подростковой влюблённости и семейной жизни. Вы добрый и разумный человек, я уверена, что Вы не стали бы использовать простого непримечательного студента, хотя бы из-за чувства собственного достоинства. Но Вы всё равно сделали это. Схватились за повод, попытали удачу. Знакомые чувства, правда? Словно тебе пятнадцать. Знакомо. Знакомо настолько, что даже в груди щемит — от приятности и одновременно абсурдности этого чувства. Чувство, которое он должен был забыть и действительно забыл, но которое не хотело забывать о нём и в момент решило о себе напомнить. Чувство, такое же резкое, неожиданное, как подростковая любовь, и нежное, трепетное и семейное, которое ощущается в полной мере только со временем, во взрослых отношениях.  — Я не могу сказать, что Ваши чувства полностью оправдывают Ваш поступок, Чонгук, простите, — женщина вздыхает. — Но я уверена, что Вы хотели отказаться от собственной затеи. Поняли, как это глупо.  — Почти сразу же, — усмехается. — Но Тэхён…  — Я знаю, простое отчаяние. Да-а, это очень на него похоже, — женщина грустно улыбается, но потом быстро берёт себя в руки. — Но я знаю, что дело не только в нём. Тэхён умный и чувствительный, он бы ни за что не пошёл просто так на поводу у незнакомого человека. Предложи ему кто-нибудь другой — он бы точно отказался. Возможно. Ну, так я хочу думать, — усмехается. — Вы отец его лучшего друга, виделись до этого, он рассказывал о Вас, Вы произвели на него хорошее первое впечатление. Всё-таки именно Вы платили за его обучение три года… — а после, будто вспомнив эту важную деталь, которая и послужила началом всей ситуации, женщина кладёт на поверхность стола ладони и наклоняет голову. — Простите нас за это. Я не знаю, почему не предприняла хоть какие-то меры на этот счёт.  — Доён…  — Я ведь трезво осознавала, что обучение чего-то да стоит, а разве у нас были возможности хоть что-то с этим сделать? Он говорил, что зарабатывает, что Чимин помогает ему. Но я знала, сколько денег он в итоге получает, а Чимин… Разве простой студент имеет такую возможность? Я быстро поняла, в чём дело, и всё же ничего не стала с этим делать. Видела, как он светится, как с удовольствием делает домашнее задание, и я просто…  — Поднимите голову, Доён, не стоит. Чонгук нежно касается головы женщины, и та всё же отрывает лицо от рук, поднимает голову. Смотрит печальным взглядом и получает понимающий в ответ. В нём нет жалости или даже простого сочувствия. В глазах напротив нет ничего более, кроме простого, человеческого понимания.  — Простите, что-то я расклеилась немного. Не ожидала, что наш разговор состоится так внезапно, — говорит она, смывая ладонью с лицо ни к месту наваждение. — Чайник кипит.  — Сидите, я всё сделаю. Чонгук встаёт, берёт с разрешения две кружки около раковины и наливает в них кипяток, давая себе и женщине момент немного расслабиться, всё обдумать. Даже не пытается скрываться, как-то томно и как будто отчаянно выдыхает. Женщина поддерживает его коротким смешком. Так странно, это кажется каким-то безумием. В последнее время Тэхёна стало так много, что хочется смеяться, — непонятно, от чего, — так давно он не думал о нём так открыто. Делиться с самим собой размышлениями перед сном, ублажать себя наедине в ванной и вскользь, для себя же незаметно представлять ставший родным за короткое время образ. От себя становилось противно, но сейчас его чувств только и хватает на короткой вздох — этого достаточно. Как и Тэхёна за последние несколько дней. Чонгук мешает растворимый кофе в своей кружке, убирает ложку и ставит напитки на поверхность стола. Обнимает ладонями керамику и вдыхает крепкий свежий аромат кофе. Женщина, сделав глоток зелёного чая, продолжает разговор.  — Простите за такое унижение ещё раз, — на сей раз женщина просто улыбается. — Но сейчас всё хорошо. Наверное, Вам интересно, как он там, — она подмигивает. — Не могу пока раскрыть все карты, это в Ваших же интересах, Чонгук. Но у него правда всё нормально. Он нашёл работу по душе, нашёл новое окружение, ему там комфортно. Вы же знаете, каким он был раньше мнимым. Хотя, чего уж там, иногда отголоски прошлого дают о себе знать, — тихо смеётся. — Но в уверенности он прибавил. И морально вырос, и внешностью изменился. Чонгук улыбается своему отражению в тёмной гуще. Слова, пускай и наводящую лёгкую тоску, делают сердцу приятно.  — Но… Он поднимает глаза на мать Тэхёна.  — Он всё такой же. Знаете, бывает, смотрю на него, и даже если он вырос и возмужал… Всё равно вижу в нём того же ребёнка. Вроде, и взрослый, а всё равно такой же. Скромный, мнимый, тихий, — женщина тоже поднимает глаза на Чонгука, встречается с его взглядом. — Вы давно его не видели, Чонгук. Но, уверена, встреть Вы его даже спустя ещё долгое время, всё равно видели в нём Тэхёна, каким успели его запомнить. Чонгук всё же не сдерживает улыбки, от неловкости склоняет голову и пытается избавиться от неожиданного сентиментального чувства, и женщина, успевшая поймать чужую эмоцию, просто тихо смеётся. Сердце стучит, как бешеное, а тело на мгновение бросает в лёгкий мандраж. Только он сам знает, как эти слова для него важны, и что именно их он ожидал услышать больше всего. Потому что будучи так далеко, и ощущение хоть какой-то близости имело шансы на жизнь только жалким навязыванием мыслей, он страшился, что этот выстроенный в голове образ не оправдывал действительность. Пусть и не зная Тэхёна так долго, он успел за то короткое время осознать, как окружающая его обстановка, как манера поведения и люди влияют на него. Иначе он никак не мог объяснить то, каким Ким становился рядом с ним. Умело сочетал в себе отличительную скромность и страстность, а движения, вызванные обязательством, хранили в себе тайные желания сделать что-то самому. Он помнил следы от пальцев на своих бёдрах. Озвученная просьба Чонгука превратилась в собственное желание Тэхёна, иначе бы на коже не остались столь явные отпечатки от чужих неумелых рук. Со временем он понял это, но ничего не сделал с этим, да и, честно, смелости ему всё равно не хватило бы. Жалеет. Жалеет о своём бездействии. Жалеет, что не остановил тогда Тэхёна, жалеет, что не привёл Чимина в чувства. Жалеет о своей правильности, которая сейчас кажется к чёрту ненужной и не такой уж и правильной.  — Спасибо Вам, — переведя дух, говорит Чонгук и улыбается. — Мне стало немного легче.  — Уверены? — женщина только вздыхает, в её голосе чувствуется непонятная ему грусть. — Кажется, я сделала только хуже. Вы выглядите таким… Грустным? Уставшим. — Не подумайте, что это из-за Тэхёна, нет. Я правда рад, что у него всё в порядке. Скорее… — опускает голову. — Это со мной что-то не так. И правда, устал. Устал от самого себя. Почему-то он не думает, к месту ли эти слова, не звучат ли они слишком откровенно, поймёт ли их хоть кто-нибудь. В присутствии женщины он перестал нагружать себя подобным, принимая — женщина перед ним поймёт, выслушает, скажет то, от чего самому Чонгуку станет легче. Только сейчас он понимает, как было трудно столь долгое время держать всё в себе.  — Так отдохните, Чонгук, — женщина снова улыбается, протягивает руки и обхватывает тёплыми ладонями чужие, немного сжимает их. Чон отвечает взаимностью и тоже сжимает своими сухими пальцами тонкие нежные руки. Чонгук выдыхает. На сердце становится так спокойно, так хорошо. — Выговоритесь. Понимаю, это немного откровенно и лично для Вас, но лучше сделать это, чтобы не чувствовать себя так впредь. Вы можете мне довериться, я пойму Вас. Чонгук верит ей, правда верит. Наверное, именно на этой самой вере держится его желание всё рассказать — так, как на самом деле, ничего не утаивая. Усталость скрывать в себе чувства и долгие раздумья, не нашедшее себе место в разговоре, тоже подначивает его сделать сердцу легче. Не любит он этих откровенностей, если честно. Не потому, что смущает, не потому, что неприятно, и ещё по тысячам причинам, которыми он мог бы оправдаться. Нет. Просто — странно. Странно делиться столь чем-то болезненным и откровенным, странно слышать это от другого, потому что не знаешь, поймут ли, не знаешь, что ответить. Перекидывать на других людей свои переживания не хочется — неправомерно, брать на себя чужие проблемы тоже — слишком тяжело. Но сейчас ему хочется это сделать, скинуть с себя весь этот груз и позволить себе вздохнуть спокойно. Он знает — женщина не будет таскать эту ношу на себе. Она поймёт его и поможет оставить столь ненавистную тяжесть позади.  — Когда я был женат, — вздохнув, начинает Чонгук, отставив кружку с кофе в стороне, — то не испытывал тех чувств, которые должны присутствовать в браке. Думаю, понимаете, о чём я говорю. Мы поженились-то спонтанно, по воле родителей, и Чимин появился спустя всего лишь год после свадьбы. Мы с Мину были лучшими друзьями, поэтому не испытывали друг к другу какого-то негатива, вместе воспитывали сына, пусть никакой любви в наших отношениях не было. Я уважал её и ценил по-другому, почти как сестру родную, как мать нашего общего ребёнка. В какой-то момент я уловил чувства, похожие на любовь. Но с появлением Тэхёна осознал, что не так понял эти самые чувства, — горько усмехается. — Возможно, мне просто показалось, всё же она мать Чимина, да и наши близкие отношения сыграли свою роль. Но с Тэхёном было всё иначе. Я влюбился в него с первого же взгляда, — Чонгук не сдерживается и издаёт короткий смешок, непонятно, чем вызванный — приятными воспоминаниями или истерикой из-за этих же воспоминаний, — но не понял с самого начала эти чувства из-за прошлого опыта. Первое впечатление, первая встреча, близкий человек Чимина, да и в общении был приятным — я пытался этим оправдаться. И я действительно верил в эту защиту своей истины. Но как бы я не хотел снять с себя это странное наваждение, списывать всё на долгое отсутствие сексуальных отношений, параллели проводились, и я осознал — это не то же самое, что я испытывал по отношению к своей бывшей жене. Тэхён… Правда мне нравился. И не пытается оправдаться перед матерью объекта его обожания. Просто правда, которую он тогда принял не сразу, и которую сейчас пытается взять на свой счёт без утаек и недомолвок.  — Я хотел его. Хотел не только спать, но и заботиться, сделать что-то для него, он казался мне таким уязвимым… Пусть и не хотел никому этого показывать. Он был таким нежным, невинным, мягким… — щёки невольно начинают краснеть. — Это сочетание слабости и… Нет, не её, о чём я вообще… — Чонгук хлопает себя ладонью по лбу. Мыслей слишком много, как и слов, и их невозможно собрать во что-то цельное, те всё время путаются и не дают возможность выговориться без подобных конфузов. — Как бы правильней сказать… Ах, простите, — неловко смеётся. — Это сочетание… Обиженности на весь мир за несправедливость, понимание своего бедственного положения и скромности с одновременными мужественностью, силой. Я обожал его честность и простоту. Он был таким… Классным. Влюбился бесповоротно, и продолжаю испытывать это чувство до сих пор. Боже, я так люблю его… С губ почти сорвались слова извинений, — он считал грубым говорить столь откровенные слова, — но те всё же остались на языке и не были озвучены. Потому что он устал извиняться за свои чувства, которых перестал со временем стыдиться, и за которые, честно, не хочется извиняться. Они не были ошибкой, чтобы просить за них прощения, не являлись чем-то постыдным, чтобы умалчивать о них. К сожалению, эта простая примитивная данность далась пониманию Чонгука не сразу. Возможно, препятствия в лице Чимина и собственной безнадёжности удалось бы преодолеть сразу, думай он более радикально и честно, чего тогда не смог себе позволить.  — Я постоянно думаю о нём, — Чонгук вздыхает. — Это кажется почти невыносимым. Но эти мысли не казались бы чем-то безумным, будь он рядом. О нём приятно думать, но его нет рядом, и это… Неприятно. Сердцу.  — Думаю, Вы скоро избавитесь от этого чувства, Чонгук, — Доён улыбается, всё также искренне и честно.  — Вы же не пытаетесь меня обнадёжить?  — Человек влюблён и тоскует по другому так долго… Имеет ли здесь место ложь? Никак нет. И они оба это понимают.  — Спасибо Вам.  — Ожидание окупится, Чонгук. Он хочет в это верить. И, действительно, верит. Последние слова прозвучали, и разговор между ними окончен. Чонгук зовёт Чимина и направляется к выходу из квартиры, быстро обувается и ждёт своего сына. Тот не заставляет себя ждать и спускается быстро, лицо у него было красноватое и счастливое, улыбка не желает сходить с чужого лица. Чонгук разделяет с них схожие эмоции, он уверен — чувства тоже. И Чимин сохраняет эти чувства даже тогда, когда поворачивается к женщине с небольшим поклоном. Чон знает, что тот хочет сказать.  — Мои извинения излишни, я не смогу изменить то, что произошло так давно. И не надеюсь на понимание с Вашей стороны, Миссис Ким, оно тоже сейчас ни к чему. Но я обещаю себе не поступать впредь так эгоистично. Чимин поднимает голову и смотрит точно в глаза напротив, видит в них непонятные радость и гордость. Чонгук ощущает себя под стать настроению женщины, отмечает про себя гордо расправленные плечи, уверенность во всём теле. Совсем недавно это самое тело повелось за ним с болью в каждом шагу, а голова не смела посмотреть вперёд, вздёрнуться выше. Кажется, за время их разговора открыть глаза смог не только Чонгук.  — Тебе не нужно моё понимание, но я, отнюдь, тебя понимаю, — Доён улыбается и обнимает Пака на прощание. — Не берите на себя слишком много. Всё нормально. И впервые за последнее пройденное время их посещает светлая мысль. Правда, всё нормально. Теперь уж точно. Разговор между ними заканчивается, как и день, начавшийся так резко, как мартовский дождь, и закончившийся ярким тёплым солнцем в конце столь насыщенного вечера. А вечер выдался действительно насыщенным, даже по сравнению с тем же днём, когда состоялся разговор, потому что именно после него принять будничную примитивную действительность не вышло, по крайней мере, не сразу. Многие слова не были сказаны — слова, обязанные прозвучать только между ними, и за одним разговором последовал следующий. Разговор без слёз, разговор без истерик, без слов сожалений и прощения — они были просто ни к чему. Чонгук соврёт, если скажет, что после всего того сказанного ему стало легче, потому чувство, продолжающее терзать душу, не готово отпустить его даже с озвученной правдой и принятием этой самой истины. Тэхёна нет рядом. И это — та самая проблема, которая, к сожалению, не решится разговором. Тоска не кажется такой уж докучливой в силу привычки, поэтому и проблемой как таковой не являлась. Всё же то, что он не был так долго знаком с ним, а последняя встреча, пусть и въелась в память переломным моментом, была слишком давно, сыграли свою роль, и Чонгуку не столь тягостно, как могло бы быть. Из-за отсутствия ответственности перед ним и, главное, самим собой становится немного легче. Немного — потому что навязчивое ощущение боли, ощущаемой хрустом сжимающего под тяжестью сердца не покидает его и после, когда весна продолжает цвести, а люди вокруг перестали казаться чужими. На душе было спокойно, в голове ясно, руки кололо приятным, а это ощущение давящего сверху пресса, кажется, действительно впиталось в кожу настолько, что не занимает большую часть размышлений. На смену пришли работа, от которой он так долго отлынивал, разговоры с бывшей женой по телефону, отношения Чимина и Юнги, за которыми приятно было наблюдать. И, само собой, Тэхён. В народе принято говорить, надежда — это, чаще всего, отсроченное разочарование. Именно этим понятием Чонгук жил последние месяцев восемь, сам не знал, на что надеялся, из-за чего разочаровывался больше всего. Наверное, те чувства, которыми он питался и которые вынужден был пожимать, действительно назывались разочарованием, и планы, строение которых не оправдывали результат и есть та самая надежда. Но тоска прошла, грусть отступила, и он больше не ощущал на том конце огорчения под видом разрушенного здания. Он перестал тонуть в этом небытие после разговора с матерью Тэхёна, это — как глоток свежего воздуха после долгого блуждания в мутной грязной воде. Понять это чувство лёгкой радости и свободы он смог только под конец, когда мысли стали ясными, а внутренности перестала кутать темнота. Надежда. Надежда, которой его наделила женщина, надежда, с которой он с улыбкой покидал некогда родной дом, и понятие, на которое никогда не полагался, но на которое полагается сейчас больше всего. Теперь он не ждёт чуда, которого, честно, особо не ждал, не хочет вернуть прежнюю обыденность, знает — не вернёт, и не пытается смириться с душевной тяготой, потому что больше не чувствует её. Надежда на скорую встречу, надежда на прозрение, надежда на последний разговор, который, он уверен, состоится. Звучит наивно, сладко, нереально. Но именно это воздушное нежное чувство встало на ступень выше, оставив позади гружённую камнями вину. Ожидание оправдывает результат. И он старается, чтобы ожидание не прошло напрасно.  — Пап, ты занят? — резко выводит Чимин из мыслей, навалившись на чужие плечи через спинку дивана. Чонгук, в это время погружённый в работу, поднимает глаза на сына и смотрит через тонкие линзы очков. В них нет надобности, но глаза постоянно уставали после долгой работы за компьютером, с которым он не расстаётся последние несколько дней.  — Немного, — отвечает Чон, снимает очки и потирает переносицу, проводит ладонью по лицу, чтобы снять пелену усталости с глаз. Заранее знает — его занятость Пака не остановит.  — Ну, тогда побудь занятым немного попозже, — улыбается альфа, щёлкает отца по носу и усаживается рядом. Убирает ноутбук с чужих колен и вооружается пультом от телевизора. В нём, кстати, тоже особой надобности не было, стоит больше для красоты. Ну, и чтобы прогноз погоды смотреть, а то в интернете постоянные неточности. — Через часика два.  — Что ты задумал?  — Почему это прозвучало так, будто это заранее плохая идея? — Чимин вздыхает, но делает это наигранно, с улыбкой. — Ничего криминального. Ну, почти. Хосок написал, что по телеку крутят фильм какой-то иностранный, сказал включить. При том написал так, что если я этого не сделаю, то он мне взбучку устроит, — на сотовый приходят уведомления, и Чимин ненадолго отвлекается от разговора. Пробегается глазами по отправленным сообщениями смеётся. — Юнги тоже. Только послушай. «Врубай телек быстрее, дубина». Ошибок ещё наделал, что это за слово вообще…  — Торопился, видимо, — Чонгук улыбается, полностью игнорируя абсурдность и странность ситуации, коими она в данный момент грешит.  — Прям как в двадцатом веке, мы же не сможем посмотреть потом в интернете, как же, — с сарказмом хмыкает Чимин, однако не игнорирует чужие слова о просмотре, знает — себе дороже. Да и Юнги без дела не говорит, возможно, в этом действительно есть какая-то надобность — неизвестно, какая именно, и о её глупости можно только догадываться. Чимин, вообще-то, спросил суть просьбы, но его послали к чёрту со словами, мол, «посмотришь — поймёшь». На чужом месте, Чимин бы не был так уверен.  — Ты всё равно уже меня отвлёк от работы. Можно немного расслабиться.  — Включай тогда ForTV.  — Иностранный, говоришь?  — Французский, как я понял. Больше вопросов Чонгук не задаёт, включает телевизор и шерстит по каналам, пока не находит нужный. На экране уже начинает разворачиваться какая-то картина, небольшой кусок начала они пропустили, актёрский состав и название остались им неизвестными. Проблема легко решаемая, так что мысль быстро покинула голову, и они вернулись к полноценному просмотру. Действия происходят в каком-то заброшенном доме, больше не заброшенном, а запущенном, вокруг царил беспорядок: вещи разбросаны, в некоторых местах виднеются пятна крови, на которой не стараются делать особый акцент — так, будто это привычная обстановка в этом самом доме, или не стоит общего внимания зрителя. Эти факты объединяются в одно с появлением первых действующих лиц — непосредственно хозяина дома и простого подростка, на дрожащих руках которого и делается тот самый акцент. Ну, узнать действительную принадлежность мужчины к жилищу вряд ли выйдет, учитывая отсутствие живучести, — тот лежал на кровати спиной к камере, на постельном белье под очевидно мёртвым телом было огромное пятно крови, — можно догадаться по одной только логике. А подросток не оказывается таким уж и подростком, когда камера приближается и снимает его лицо — осунувшееся, уставшее, с небольшой щетиной, в небольших свежих и уже еле заметных гематомах.  — Он убил его, как думаешь? Похож на сына, — говорит Пак, обращаясь к отцу, не отрывая при этом взгляд от разворачивающейся на экране картине.  — Хочу думать, что нет. События в фильме начинают обретать более серьёзные обороты, как только в чужом старом доме появляются неизвестные, точно по классическому образцу — все в чёрных одеяниях, с напыщенным угрожающим видом, в них не трудно распознать им подобным бандитов, столь отличительные внешние черты стали своеобразным каноном в кинематографе. Которое, несмотря на столь частое использование, не надоедает зрителю, и производители этим очевидно пользуются. « — Я не убивал отца.  — Пройдёмте с нами, — ворвавшиеся незнакомцы игнорируют состояние парня, который продолжает сидеть на полу рядом с кроватью, с телом отца. Смотрит куда угодно, но только не на ранее живого родственника и людей перед собой, в которых чувствует угрозу.  — Я не убивал…  — Мы Вам верим. Вставайте.  — Верите мне? — но в голосе нет никакой надежды на что-то светлое, на какое-то чудо, просто спрашивает, как уточнение, или в его голосе кроется что-то ещё — это не конца понятно. — Спасибо, — опять же, без ноты искренности.  — Он не в себе. Берите его».  — Какие благородные, — усмехается Чимин. — Все бандиты во Франции такие джентльмены?  — Видимо, — Чонгук улыбается. В голове сразу возникает образ Тэхёна, и потому он не может не согласиться с данном мыслью. Если упустить слова о криминале, естественно. События в фильме продолжают набирать обороты, и парня действительно берут и куда-то уводят, попутно отдав указания новым лицам сделать что-то с трупом. На экране разворачивается пейзаж, мелькали такие же мелкие редкие дома, пока автомобиль не переносит главного героя и зрителей в город, сразу же подмечаются известные всему миру постройки, знакомая архитектура. Чонгук был во Франции, он знает, о чём говорит. Хотел бы он побывать в столь приметной стране снова. По понятным причинам. « — Мы приведём Вас к Боссу. Он хороший человек, отнеситесь к нему с уважением, он хочет помочь Вам.  — Я не убивал отца, — снова повторяет парень, однако мантра, повторяющая круги в его голове, всё же прерывается пониманием чужих слов. В суровых реалиях нет надежды на благодеятелей, а тут всё слишком хорошо складывается — странно. — Бесплатные услуги юриста? Зачем ему это? Вашему Боссу.  — Ваш случай имеет закономерность, Босс разбирается с данной проблемой.  — Убийства простых должников? Вы коллекторы-наоборот или что-то вроде того?  — Вроде того.  — Вы чертовски странные. Особенно ты.  — Думаю, Вы измените своё мнение при знакомстве с Боссом. Более странного человека я ещё не встречал, и правда». Слова подкупают, как и ожидание, и интерес увидеть человека, о котором отзываются столь лестно разгорается с каждой пройденной секундой. Чонгук не понимает здешнего чувства какой-то тревоги, застрявшего в горле, и ладони почему-то стали теплее. Он списывает на испытанные при просмотре эмоции, на которые фильм всё-таки смог его развести. Но время идёт, и они останавливаются, странный незнакомец отходит назад, как бы представляя парня так называемому боссу. И в этот самый момент Чонгук понимает причину странной тревоги в сердце. В этот самый момент суть происходящего куда-то исчезает, и сосредоточенность, с которой он начинал смотреть этот фильм теряет свою значимость, взгляд расфокусирован, а дыхание сбивается так, как это бывает при волнении. Подобные ему чувства ощущает и Чимин, который последним остатком здравого сознания понимает чужую срочность взглянуть на экран. « — Здравствуй». Этот голос ни с чем было не спутать. « — Представишься?». Это лицо не было похоже на чьё-либо другое. « — Зови меня Ви». Человек, знакомый до боли, о котором Чонгук думает так часто, что заставляет себя же давиться — до того эти мысли были такими частыми. Тэхён. Там, по ту сторону экрана, был Ким Тэхён. Настоящий, живой — такой, каким Чонгук успел его запомнить, несмотря на некоторые изменения во внешности, о которых говорила Миссис Ким. Сейчас это не кажется особенно важным. Тэхёна, и правда, стало слишком много за последние дни, учитывая то, сколько этих самых дней прошло с их расставания. И именно эта данность не даёт возможности реагировать на ситуацию спокойно.  — Пап… Ты видишь это? Чонгук видит, а потому ничего не говорит — слов не осталось, да и в них, честно, никто не нуждается. Прерываемую лишь диалогами из фильмов тишину прерывают несколько уведомлений от сообщений, очевидно, от Юнги. Но и они, подобно адресанту замолкают, потому что, действительно — слова просто ни к чему. Остаётся только удивляться и палить тупым взглядом в экран. На большее Чонгук всё равно не был способен. Голос. Та особенность, являющаяся отличительной его чертой — глубокий, мелодичный, басистый, и которая так не сочеталась со словами, которые он порой говорил. Те были полны неуверенности, скромности, каким-то страхом, но мужественный и грубый голос перекрывал эту нелепость, что её не было даже заметно — Чонгук знает это, просто исходя из чужого характера. Знает и то, как этот голос может быть слезливым, противоположно властным. Он помнит те стоны, произнесённые этим самым голосом. Низкие, тихие, с небольшой хрипотцой от усталости. И слова любви, произношение которых граничило с неземной нежностью и лаской. Этот голос он слышит сейчас. Спокойный ровный баритон, в котором чувствуются нежность и забота из-за обращения к несчастному парню. «Это так на него похоже». Лицо. Чонгук не раз себе признавался, что чужая красота — первая подмеченная им особенность на тот момент ещё незнакомого парня, потому что, спору нет, Тэхён красив. Красив до безумия. Он признаётся в этом и сейчас, когда наблюдает за ним по ту сторону экрана. Такой мужественный, изящный, весь его внешний вид так и внушает чувства необъяснимого восхищения, какой-то эстетики, удовольствия — так, как это обычно бывает при рассматривании картин эпохи Ренессанса. Чонгук заставал себя не раз за этим процессом, он знает, о чём говорит. Он и вновь застаёт себя за слабостью наблюдения прекрасного, оторвать хоть на мгновение взгляд не предоставляется возможным, как и сдержать себя — поддаётся этой самой слабости и тонет в ней, без излишнего сопротивления. Потому что он хочет утонуть в этой чёрной пучине на дне выразительных острых глаз, остаться вечным следом на чужих пухлых губах, прикоснуться своей кожей к его, такой гладкой, смуглой и нежной. И всё же мысленно он подмечает про себя данность — всё такой же. Так, как говорила ему Доён — сейчас он понимает весь смысл её слов. Времени прошло достаточно, он давно не видел его, и пусть из памяти никогда не исчезнет образ объекта его обожания, страх того, что когда-нибудь это всё-таки может случиться всё же присутствовал, навязывая лишние ненужные мысли. Но сейчас он убеждается в обратном. Перед ним был всё тот же Тэхён, доброту которого он видит даже через актёрскую игру, и улыбка, не являющаяся частью сценария. Вырос, повзрослел, но совсем, совсем не изменился. И от этого на душе становится легче. И свою роль он отыгрывает идеально. Непонятно, дело ли в искусном мастерстве Тэхёна, в подлинности которого сомневаться не стоит, или в обожании Чонгука, с которым он смотрел на актёрскую игру возлюбленного. Эмоции не позволяют ему мыслить здраво. Но роль, играемая Кимом, очень ему подходит — роль благодетеля, роль доброго и надёжного человека, роль того, кто безвозмездно готов оказать помощь. Невольно вспоминается вся эта ситуация с деньгами и платой за них. Сейчас всё наоборот. Сейчас Чонгук готов заплатить любую цену за одну встречу с ним. Даже если эта встреча окажется бесценной. Весь фильм они смотрят на одном дыхании, молча, без лишних слов, потому что понимают — они просто ни к чему. Только мысленно восхищаются какими-то драматичными моментами, коих в фильме было достаточно, — боевик, как никак, — и наблюдают за столь любимым им обоим человеком, за его игрой, за меняющимися по мере событий эмоциями. А они были столь разнообразными, что не за всеми возможно уследить, но за которыми заставал его Чимин на протяжении их долгой дружбы: радость, облегчение, слёзы, злость, отчаяние. Только слёзы его он видел редко, — тот не хотел их показывать, — а злиться Тэхён, как правило, не умел. Но на экране было всё и сразу, и всё это доведено до такой точки кипения, что дальше попросту некуда. Тэхён кажется таким эмоциональным и живым, что это создаёт некую иллюзию его нахождения рядом. Иначе никак нельзя было объяснить эту предательскую приятную дрожь. Этот мандраж сопровождает их до самого конца фильма, когда счастье обретает свой истинный смысл, а финальные титры уведомляют о завершении. Разве не об этом говорила Доён ранее? Теперь Чонгук понимает смысл её слов. Чонгук счастлив. Счастлив настолько, что в глазах начинает плыть — не из-за вечно окружающего его тумана, полного недосказанности и лжи, а простых человеческих слёз. Он не знает, как смог сдержать себя, но очень, очень хочется, подобно Тэхёну, отдаться своим чувствам.  — Пап, это… — но не успевает Чимин закончить свою мысль, как на телефон, откинутый куда подальше, приходит вызов. По окончании фильма он всё же решается воздержаться от очередного игнорирования Юнги и отвечает за звонок. — Прости, я ещё не прочёл твои сообщения. Ты видел?  — Видел, видел. Голос у Юнги был почему-то нервным и возбуждённым, Чимин не сразу понимает причину чужого волнения.  — Эй, ты чего?  — Прости, — выдыхает Юнги. — Я самый худший парень на свете. И сбрасывает. Но следом за этим приходят несколько сообщений от того же Юнги. Чимин не успевает за чужими действиями и собственной реакцией, чисто за инстинктах открывает их содержание и пытается понять содержимое.

«Передай это отцу».

Последнее сообщение представляло собой фотографию, на которой была бумажка с непонятными на первый взгляд буквами и уже более ясными цифрами. Всматриваясь, Чимин только понял причину собственного непонимания — неродной язык. Как нельзя кстати, французский. Не обязательно быть его носителем, чтобы понять написанное — адрес. Мыслей слишком много, как и то, с какой целью Юнги это прислал, какое место в этом всём занимает его отец, к чему эти гнусные слова про самого себя, что за непонятное послание и прочее. И Чимин уже начинает печатать слова о том, какого чёрта вообще происходит и имеют ли место чужие издёвки в данный момент, пока снова не получает сообщение от омеги. Пак глубоко вздыхает — за сегодняшний день произошло слишком много. Но ситуация всё же обязывает взять себя в руки и обратить своё внимание на экран.

«Отель «Дондэмун», комната триста шестнадцать, пятнадцатый этаж. Я буду ждать Вас».

«Перевод».

«Это от Тэхёна».

С последним сообщением Чимин окончательно теряет суть происходящего. Он только смотрит на дисплей телефона тупым непонимающим взглядом, не смеет ничего сказать вслух, но мыслей в голове было столько, что он не поспевает ни за одной. «Отель, что? От Тэхёна? Это от Тэхёна? Нашего Тэхёна? Он там? Почему? И Юнги… Почему Юнги? Они знакомы? Я только фотографию показывал. Они общались? Когда успели? Странно». Действительно, странно. Странно настолько, что до Пака по-прежнему не доходит сложившаяся ситуация. Не понимает, с какой целью было отправлено это сообщение, какой к чёрту отель, даже не может порадоваться за скромную весточку от некогда лучшего друга — осознание бьёт не сразу. «Тэхён здесь? Но фильм… Ай, чёрт, дурак, не прямой же эфир… Здесь, значит… Он может быть здесь. Приехал специально? Наверное, к маме своей, зачем же ещё. С какой тогда целью Юнги пишет это мне? Чёрт, они правда общались?». Чимин не выдерживает и нервно усмехается. Происходящие последние несколько дней события кажутся чрезмерно нереальными, оттого — странными и глупыми. Ситуация сейчас кажется какой-то несуразной и абсурдной. «Юнги мог отыскать его в социальных сетях и написать, вот же ж, за чужие проблемы берётся. Почему не рассказал раньше? Он сказал показать это папе…». И именно с последней мыслью приходит осознание. Перечитывает отправленные омегой сообщения, откладывает телефон в сторону и смеётся в голос — всё становится предельно ясно. И смех его, столь искренний и звонкий, граничит с нарастающей истерикой, сдержать себя просто не получается — он не пытается этого делать. Слишком долго он скрывал всё в себе — сейчас в этом нет никакой нужды. Дерьмо. Он, конечно, ждал этого момента, но не таким образом. Как, собственно, и Чонгук, растворённый в тишине который оборачивается на сына недоумевающим взглядом.  — Ты чего? Чимин прекращает смеяться, только тихо хихикает и смотрит куда-то в потолок. Смотрит ввысь, на которую смотрел постоянно в поиске хоть одного ответа на известные нескончаемые вопросы. Единственный ответ на всё и сразу приходит слишком резко, это не может остаться безответным. Но Чимин всё же находит в себе силы на последние слова.  — Отель «Дондэмун», комната триста шестнадцать, пятнадцатый этаж, — и расслабленно выдыхает, после чего переводит взгляд на отца. На душе так спокойно, так хорошо. — Беги, пап. Он ждёт тебя. И, в отличие от Чимина, Чонгук понимает всё сразу. Не спрашивает о том, кто его ждёт, не уточняет место, не удивляется, какой прок от чужих слов. Потому что всё становится предельно ясно, и нужды в глупых вопросах попросту нет. Всё, что от него требуется — сорваться с места и бежать, бежать как можно быстрее, чтобы успеть, чтобы поскорее увидеться, ощутить эту близость на яву и наконец-то отпустить нарастающую в нём истерику. И он действительно срывается. Срывается под смех Чимина со словами не забыть ключи от машины и передать привет. Теперь все обязательства лежат на нём. Биение сердца разрывает грудную клетку. Словно будучи в припадке истерии, он рваными и дерзкими движениями садится в автомобиль, быстро заводит его и тут же покидает родной дом. Жалкие остатки чистого разума не дают превысить норму скорости и ехать напролом, но ладони, занятые рулём и одновременным поиском места на навигаторе, предательски потеют, выдавая столь болезненное его состояние. Он ненадолго отрывается от дороги, смотрит маршрут, запоминает и убирает гаджет куда подальше, вцепляясь обеими руками за руль. Сбитое дыхание не помогает восстановить даже поток воздуха, бьющее прямо в лицо, а вечерняя прохлада не охлаждает — телу жарко, а голова прекращает думать здраво. Но свою нервозность он пытается укротить хотя бы до пункта назначения — там, как ни старайся, сдержаться не выйдет. Да и, честно, не захочется. Чонгук представляет, как глупо он выглядит сейчас. Взрослый мужчина, прошедший этот цветочный период ещё лет двадцать назад, срывается с ровного места и мчится напролом, куда — он не знает сам, зачем — тоже. Ну, придёт он, и что? Чего Тэхён от него ждёт, чего сам Чонгук хочет от Тэхёна? Он не может представить их встречу даже визуально — до того это кажется нереальным. Примчится, как дурак, встанет у порога, дверь с той стороны распахнётся, покажется он и… Что? Будет кричать, разрывая глотку от испытываемого восторга, начнёт петь оды о любви и бросаться в крепкие объятья? Чонгук не уверен, сможет ли он вообще сдвинуться с ровного места. Мысли о встрече мешаются, одна кажется забавнее другой, и это заставляет его ненадолго отвлечься и искренне посмеяться с абсурдности ситуации. Он не задаётся вопросами о том, откуда Пак узнал о нахождении Тэхёна здесь, с чего тот вообще решил, что его там кто-то ждёт — просто неинтересно, да и разума выстраивать какие-то логические цепочки не хватает, он пытается сосредоточиться хотя бы на дороге. Это единственное, что он способен делать здраво. Но момент проходит, спустя минут сорок он настигает пункта назначения. Тело, несмотря на охватывающий его мандраж, всё равно даёт старт, и Чонгук с таким же рвением бежит в сторону отеля, как он это делал при побеге из дома. Только при входе в здание, которое, стоит отметить, обставлено довольно-таки недурно, он всё же сбавляет шаг и пытается отдышаться. Постояльцы одаривают его настороженными взглядами, а девушка на ресепшене почему-то хихикает. Тихо так, прикрыв рот ладошкой, но Чонгук замечает это скромное детское действие, решает не обращать на это должного внимания и уверенным шагом направляется в сторону работницы. Он правда выглядит так глупо со стороны? Если бы его это только волновало.  — Я… — начинает Чонгук, но тут же прерывается предательской отдышкой. — Простите, здравствуйте, — немалыми усилиями ему удаётся восстановить свой голос. «Успокойся, просто успокойся». Хотя бы на этот короткий разговор.  — Здравствуйте, — молодая девушка, немного посмеявшись, улыбается и слегка склоняет голову в приветствии. — Отель «Дондэмун» приветствует Вас. Хотите забронировать номер?  — Нет, я… Ах, сейчас, — Чонгук грубо проводит по лицу, пытаясь привести себя в чувство. — Меня ждут. Номер триста шестнадцать.  — Подождите, пожалуйста, я проверю. Посетители обязательно должны предупреждать об этом, — она что-то быстро набирает на своём компьютере, а после, недолго что-то в нём выглядывая, начинает рыскать руками по столу. Берёт в руки небольшой лист бумаги и улыбается снова. — Да, Ким Тэхён, заселен в триста шестнадцатом номере. Чонгук на мгновение удивляется, как девушка с неким равнодушием произносит его имя — имя того, кто стал лицом Кореи в Европе, кто совсем недавно светил лицом на экране. Но он быстро всё понимает и успокаивается — та, как и Чонгук, решает сохранить общее спокойствие и конфендициальность.  — Вы Чон Чонгук, правильно?  — Да, верно.  — Можете предоставить документы, подтверждающие Вашу личность? Чонгук тут же впадает в панику. С резким возвращением Кима в его ранее мирную обыденную жизнь мысли были заняты чем-то другим, он не додумался взять с собой паспорт — разве могла эта глупая мысль посетить его в таком-то состоянии?  — Простите, но у меня нет с собой… Хотя, нет, подождите, — с резко выстреленной мыслью Чонгук облегчённо выдыхает, и девушка вновь беззлобно смеётся. Благо, кошелёк, который он носит с собой постоянно в силу привычки, — да и размер у него выгодный, миниатюрный, — хранит в себе водительские права. — У меня только это. Подойдёт? Девушка слегка приподнимается, вчитывается в напечатанное на карточке имя и фотографию, сравнивает с лицом самого мужчины. По её глазам он всё понимает — пропустила бы без всякого официоза, если бы не камеры, которые следят за его соблюдением.  — Да, вполне, — она улыбается и присаживается обратно. — Комната триста шестнадцать, пятнадцатый этаж. Прошу, проходите. Чонгук пытается сохранить последние остатки своего приличия, а потому не срывается с места и спокойным шагом направляется в сторону лифта. Будто чувствуя нервозное и находящееся на грани терпения состояние тот не заставляет себя ждать и приезжает быстро — был, должно быть, на первых этажах. Чон проходит лифт и смотрит в собственное отражение в зеркале, прикреплённое к стене, облокачивается на перила и смеётся. Смеётся с самого себя. Действительно, как дурак выглядит — глупый и влюблённый. Лицо красное, волосы взъерошены из-за беготни и постоянного беспокойства над ними по причине шалящих нервов, тело бьёт приятная дрожь, а перед глазами пелена. Лифт преодолевает этажи так быстро, как бы подталкивая его к долгожданной встрече, и колени начинают предательски подгибаться от одной только мысли об этом. Это действительно сейчас происходит? Чонгук готов поверить в собственную паранойю или сон, так похожий на реальность. Наличие безумия более основательно, чем то, какой расклад дел он имеет сейчас. А оно, к счастью или нет, правда происходит — с ним и здесь. Он выдыхает и снова пытается собраться, но мнимое спокойствие вновь покидает его с прибытием на нужный этаж. Чонгук выходит и сглатывает. Надо идти. Он не срывается на бег, как делал до этого, спокойным равномерным шагом направляется в сторону нужного ему номера, вглядывается в чёрные таблички на дверях. Триста десятый, триста одиннадцатый… Ещё пять дверей. Чонгук пытается устоять, но всё равно подходит ближе к стене и касается её ладонью, давая себе некую опору. Мысли в голове становятся совсем непонятными, путаются между собой и не могут собраться во что-то цельное, он и перестаёт свои попытки немного разобраться в своей голове. А когда ноги всё же доводят его до триста шестнадцатого номера, то рассудок теряется окончательно, ноги подкашиваются, и Чонгук способен думать только о том, как оповестить гостя о своём присутствии. Его хватает на короткий стук в дверь, следом за которым тут же слышится возня. Рука тут же отрывается от двери, он встаёт солдатом и не двигается. Сердце готово разорвать грудную клетку. Он даже не понимает, как чувствует себя сейчас. Ощущения покалывания на кончиках пальцев он приписывает нервозности, разрывающую от переизбытка эмоций грудь на страх, головную боль на усталость. Радость не находит своего места. Но чувства меняются местами, а на их места приходят новые, когда дверь всё же открывается, и перед ним стоит он. Тэхён. Тэхён правда стоит перед ним. Здесь и сейчас.  — Здравствуйте, Чонгук. Чонгук. Не это противное официальное «Мистер Чон», а «Чонгук». Сам он успевает только раскрыть рот в немом вздохе, на слова не остаются силы.  — Я ждал Вас. Ждал. Тэхён ждал его. И встреча, получается, не спонтанная. Долгожданная. Перед ним правда стоит Тэхён. Тот Тэхён, которого он видел час назад по телевизору, тот Тэхён, которого он знает по прошествии времени. И он действительно ждал его. Слова Чимина не были ложью или ненужным преувеличением. Это всё правда. Это действительно происходит. И от этого понимания Чонгук не выдерживает. Он не двигается с места, не кидается в ранее продуманные им объятья, вообще ничего не делает, только смотрит Тэхёну в глаза и пытается найти в них хоть что-то, что может сейчас ему помочь. Но он ничего не находит, а потому прекращает сдерживать себя и срывается на громкие рыдания. Слёзы резко начинают литься из глаз, голос прорезается и срывается на каждом всхлипе, а плач, до того отчаянный и жалкий, был похож на душивший его кашель. Тэхён нежно берёт его за руку и затаскивает в номер, закрывает за собой дверь и обнимает мужчину. Старший альфа на автомате отвечает взаимностью, он не в состоянии соображать адекватно. Вот так разреветься на ровном месте, какая глупость…  — А Вы всё такой же сентиментальный. Чонгук смеётся в чужое плечо, отрывается и быстро вытирает ладонями слёзы. Поднимает взгляд на Тэхёна и не может сдержать улыбки.  — Как и ты. Потому что замечает такие же слёзы в чужих глазах. Смотрят друг на друга. Смотрят долго, смотрят глубоко, с чувством, с искрами в глазах. Не отрывая взгляда, Чон поднимает руку и накручивает на пальцы волнистую прядку волос. Шевелюра у Тэхёна мягкая, волосы отросли и стали более волнистыми, вместо привычного естественного каштанового они имеют угольный чёрный цвет. Покрасил, видимо, для фильма. Он удивляется своей способности подмечать такие простые мелочи в данной ситуации, когда глаза по-прежнему щиплет, а сердце разрывается на части.  — Я скучал по тебе. Сердце разрывается, но оно находит в себе силы на эти простые, но такие чувственные слова — они произносятся сами, без какого-либо порыва, эмоционального всплеска. Он говорит просто потому, что давно хотел это сказать.  — Я тоже. По коже новой волной проходят мурашки. То, как это было сказано — с уверенностью, с осознанием смысла этого самого сказанного, без неловкостей и мнимости, которые были так свойственны Тэхёну. Чонгук фокусирует взгляд на нём и анализирует чужие слова. «Тоже. Ты тоже скучал по мне». Без сомнений. Иначе этой самой силы не было бы в таких простых обыденных словах. Чонгук не хочет вспоминать события, которые когда-то связывали его с Тэхёном. Он хочет наслаждаться настоящим, чувствовать присутствие столь желанного любимого тела здесь и сейчас, хочет создавать новые события, о которых будет не столь тягостно вспоминать. И скорое желание воплотить это в реальность как можно быстрее было настолько велико, что он тянется за поцелуем первым — аккуратно, нежно и скромно, и скромно до того, что он кажется таким по-детски трепетным и невинным. В движениях нет страсти и безумия, с которыми, он думал, накинется на альфу в силу долгого ожидания. Чон действует по зову сердца, а оно хочет томления, лёгкости и тягучей неги, хочет всё медленно и чувственно, чтобы ощутить, чтобы запомнить. И сердце Тэхёна словно чувствует мольбы чужого, а потому тот тоже начинает действовать — также медленно и нежно. Младший альфа аккуратно обхватывает лицо Чонгука ладонями, кожа сразу становится влажная из-за солёных на щеках слёз. Он вытирает мокрые дорожки и нежными поглаживаниями ласкает лицо, старается успокоить. Чонгук коротко отрицательно мотает головой — не поможет. Потому что слёзы всё равно испачкают его нежное лицо, он не в состоянии контролировать это. Как, наверное, и всего себя, потому что, несмотря на столь нежные мягкие поцелуи, Чонгук начинает подталкивать Кима к кровати, зрительно он успел наметить приблизительное место попадания. Тэхён разделяет с ним план действий и поддаётся чужому напору. Падают на кровать мягко, аккуратно. Губы продолжают сливаться в долгожданном напористом поцелуе, а руки, до того занятые нежными поглаживаниями, вцепляются в одежду друг друга и начинают медленно её снимать. Несмотря на тонкость и душевность движений, ладони были горячими, и кожа будто плавится под, казалось бы, наполненными спокойствием и нежностью движениями. Обмануть себя не получается, скрыть столь очевидное жгучее желание ощутить прикосновения к раскалённой голой коже становится невозможным, и Чонгук всё же выдаёт себя стоном, так похожим на жалостливый писк. Но одновременно с этим он растворяется в этой томительной неге, в прикосновениях столько любви и заботы, что они заставляют его прочувствовать их в полной мере. Переизбыток эмоций в действиях Тэхёна заставляют проявлять собственные. Глаза снова начинают слезиться, и Чонгук, честно, так хочется сдержать столь сентиментальную эмоцию — чтобы не спугнуть, не оттолкнуть. Но испытываемый им восторг от долгожданной встрече велик настолько, что сдержаться не получается, и он даже несвязно шипит от проявления мнимой слабости. Чувств слишком много, Чонгука просто не хватает на них места.  — Чонгук, — шепчет Тэхён ему в губы, вытирая ладонями лишнюю солёную влагу. — Чонгук…  — Не могу. Не может поверить. Не может привыкнуть. Не может смириться. Он не видел его так долго, и испытанные им чувства были так новы, так непохожи на остальные, что он до сих пор не может поверить — это правда происходит? Всё это сейчас. Не может. Нереально настолько, что кажется почти безумным. Он скучал, но смог привыкнуть со временем. Заботы в лице сына и работы немного отвлекали, переживания за Чимина господствовали в сознании и не давали надолго думать о чём-то другом. Но недавно, когда эти переживания потеряли своё место, Тэхён и то неправильное расставание снова стали докучать. И то, что происходит сейчас… Разве так бывает?  — Я здесь, Чонгук, — продолжает шептать ему Ким, лаская губами лицо. В голосе столько волнения, столько дрожи… Знакомые, почти родные чувства, так свойственные ранее ему. — Я здесь, я никуда не уйду. Не убегу. Хочет возразить, мол, это не твоя вина, это не из-за тебя, ты просто жертва обстоятельств, не бери на себя много, но сейчас понимает — не может. Не столько из-за невозможности адекватно и внятно произносить слова, причиной которому застрявший в горле ком, сколько из-за простого понимания — это не так. Хочется до конца жизни оправдывать побег Тэхёна из его жизни, но он, пусть и пьяно, невнятно, туманно осознаёт — виноваты оба. Оба сохраняли тишину, оба врали, оба сдались. Опустили руки, без призыва бороться за чувства дальше, которые они, несмотря ни на что, друг к другу испытывали, а желание — было. И есть. Иначе Чонгук бы здесь не находился.  — Не уходи, — тихо соглашается старший альфа, обнимая того за шею и притягивая к себе. — Хорошо… Ммм, — стонет, когда тот целует его в шею. Кожей чувствует, как у него горит лицо. Тэхён смущается. Смущается, как и полгода назад. Это заставляет немного улыбнуться, а глаза перестать слезиться. — Ты горишь.  — Будто в первый раз, — Тэхён немного нервно смеётся. Поднимает голову и смотрит Чонгуку в глаза. А у самого они блестят, горят, и лицо тоже — таким ярким красным светом, и поблёскивает в свете лампы мокрыми дорожками. — Волнуюсь. Очень.  — А выглядишь таким уверенным… Он говорит это сладко, с издёвкой. Не узнаёт свой собственный голос. Кажется, разум решил покинуть его сознание окончательно.  — Нет… Совсем нет, — Ким выдыхает куда-то в грудь Чонгуку. По телу невольно проходится дрожь. — Я вспоминаю наш первый раз и… Это происходит снова. Почему я возвышаюсь над Вами? Мои руки еле меня держат. Чонгук улыбается — тепло и нежно, тоже проводит ладонью по чужому лицу, как бы успокаивая, придавая бодрости, уверенности. Но часть её он оставляет себе, и именно благодаря этой смелости, — спонтанной, резкой и глупой, — он меняет их положение. Теперь Чонгук высидает сверху на альфе, удобно устроившись на бёдрах. Та же поза. Чёрт.  — Вы тогда сказали, что Вам не позволила совесть сделать это со мной, — выдыхает Тэхён. — Этим можно оправдать наш второй раз. Но сейчас это не имеет никакого значения. Что Вами движет? Желание. Ожидание. Эгоизм. Чонгук отвечает честно:  — Хочу. Просто хочу. И Тэхён не находит в себе силы противостоять чужим желаниям. Не находит и мотивов этого сделать, потому что разделяет с ним общий восторг. Противиться подобному, как и тогда, полгода назад, оказывается невозможным. Но сейчас это обязывает желание, — Тэхёна и Чонгука, — а не мелочные жалкие деньги, послужившие всему виной. Чонгук начинает раздеваться, делает это рвано и резко, когда дело доходит до штанов. Но рубашка всё также осталась нетронутой, как будто давая этим намёки, давая вспомнить. Точно. Он тогда не стал снимать рубашку. Такую белую, так контрастирующую на фоне смуглой блестящей кожи. Он не стал её снимать, чтобы не смущать полностью обнажённым телом Тэхёна. Подол немного прикрывал член, в зависимости от движений, делая предстоящий вид более привлекательным в глазах Кима. Ни на это он тогда хотел смотреть. Но не сейчас.  — Вы хотите, чтобы я её снял?  — Да. Хочет. Чтобы этим простым, но до краёв наполненным смыслом движением отбросить все недомолвки, сломать преграды, когда-то им помешавшие. И Тэхён без зазрения совести ломает их, ловкими движениями длинных пальцев высвобождая пуговицы из петель. Словно приоткрывание завесы тайн — так это выглядит. До чего глупо и сентиментально. Рубашка улетает следом за штанами на пол, и Ким немного нервно проводит ладонями по крепкому телу. Ах, эта кожа, эти изгибы мышц, и тот прелестный блеск — руки помнят. Руки помнят это тело.  — Вы немного похудели, — шепчет Тэхён. — И всё равно такой же красивый, — говорит томно, сладко, почти стонет. И как же, чёрт возьми, его уверенные слова и глубокий голос не подходят лицу, горящему адским жаревом. Нравится. Чонгуку нравятся эти простота и скромность, по-прежнему преобладающие в душе Кима. Снова улыбается. Улыбается от мысли, что он снова растопил чужое сердце. Сейчас он понимает — именно это чувство было столь тогда приятным. Приятно, когда тебя любят. Приятно, когда о тебе думают. Приятно — быть кем-то любимым. Чувство, потерявшее в какой-то момент ценность — оно здесь, и именно оно подталкивает Чонгука действовать дальше без зазрения совести и стыда. Они теперь попросту ни к чему.  — У тебя есть что-нибудь?  — В тумбочке. Он ненадолго отрывается, тянется через лежащего под ним Тэхёна и открывает по интуиции верхнюю дверцу, угадывает и достаёт оттуда флакон смазки. Без изысков и восторга, со знакомым запахом силикона. Возвращается в прежнее положение и выдавливает немного прозрачного геля на ладонь, заводит руку за спину и медленно вводит в себя пальцы. С губ срывается протяжный тихий стон — ощущения, пусть совсем недавно им испытанные в силу докучающего одиночества, в корне отличаются от того, как он ощущает себя сейчас. На него смотрит предмет его бесконечного обожания, тело под ним дрожит от ожидания, а чужой член, упирающийся ему в ягодицы, как бы подталкивает к быстроте и окончанию движений пальцами. Он не тратит много времени на растяжку, поэтому быстро вынимает пальцы и, опираясь о поверхность кровати влажной липкой ладонью, старается насадиться на стоящий член Кима.  — Подождите, — тормозит его альфа, положив ладонь на бедро. — Вам… Достаточно?  — Я растянут. Достаточно, — улыбается. Тэхён понимает сразу, и осознание этой правды вынуждает его невольно покраснеть.  — Ты понимаешь, что мы собираемся делать? — Чонгук нежно улыбается, шутит незлобно. Ах, эта нежность заставляет его таять.  — Понимаю, — в ответ Ким немного нервно улыбается, убирает руку с бедра, как бы давая этим волю действий, и прикрывает глаза. — Не могу смотреть… Чонгук улыбается ещё шире, и Тэхён, словно чувствуя это, сам неловко смеётся. Прошлое накрывает головой, тот их первый раз встаёт перед глазами пеленой. Но сейчас он вызывает прежних чувств презрения к самому себе и жалости по отношению к альфе, нет — в голове только тот зацементированный толстой корой в мозгу вид Тэхёна, всё такой же нежный, невинный, но распалённый желанием сделать хоть что-то. Дикое возбуждение граничит вместе с переполняющей душу нежностью — до того Тэхён был прекрасен сейчас. Прекрасен своей харизмой и порхающим сердцем. Но он не чувствует прежнего отвратительного стыда. Стыда за себя, за этот поступок, за чью-то реакцию. Равнодушие по отношению ко всему происходящему вокруг и безумное желание ощутить спустя долгое время в себе чужое тело устраивают господство, под давлением которого Чонгук начинает действовать. Аккуратно обхватив член ладонью, он направляет его в свою сторону и медленно начинает насаживаться. С губ слетает стон и случайное ругательство.  — Бля-а-ать, — звонко тянет Чонгук, откинув голову назад. Воспитание родителей и приобретённые с годами манеры идут к чёрту. — Хорошо… Настолько, что хочется сдохнуть. Член внутри пульсирует и отдаёт свою дрожь внутренним стенкам, его собственный от возбуждения стоит колом и прижимается к упругому напряжённому торсу. Всё. Готов отдать всё, лишь бы этот момент не заканчивался. Чонгук начинает двигаться медленно, как бы желая вспомнить былое, прочувствовать желанное на вкус. Но как бы он не пытался проводить параллели, не находит ничего общего. Нотки неуверенности, смущение, поза — всё это было, но воспринимается сейчас иначе, совсем, совсем по-другому: Чонгук раскрепощён и открыт, двигается свободно и легко, на нём нет лишней одежды, служившая до этого прикрытием; Тэхён отводит взгляд не от душившего его страха, не от погребального чувства стыда, а от такого простого милого смущения, от радости и до того сладкого, тянущего внизу живота чувства. Ничего этого не было в их первый раз — не позволяла ситуация. А сейчас всё то приятное разрывает душу от собственного переизбытка, и тело ломит от резких внутри кульбитов — кровь кипит подобно лаве, заставляя кожу предательски краснеть, в глазах снова собирается влага, а возбуждение разводит обоих на дерзкие слова и рыки как диких животных во время гона. В комнате становится душно, и естественные запахи тел смешиваются, приятно щекочут ноздри. Не выдержав, Чонгук наклоняется ближе к Тэхёну и припадает к шее, втягивает въевшийся в сердце аромат. Ким издаёт лёгкий тихий стон от прикосновения к чувствительной коже и поворачивает рефлекторно голову. Губы неловко сталкиваются друг с другом.  — Тэхён… Поцелуй выходит коротким, но таким чувственным, нежным и почему-то значимым для них, что невольно затягивает снова. Первые быстрые столкновения губ перерастают в мокрый горячий поцелуй, языки сплетаются в надежде передать этим что-то важное. Чувства. Желания. Эмоции. Тэхён медленно начинает таять, делает движения бёдрами. Чонгук в ответ громко мычит в губы и случайно кусает их, но не открывается, продолжая настойчиво вдалбливаться в чужое пространство. Слишком долго сдерживал себя, он имеет на это право. Тела потираются друг о друга, скользят так гладко от выступившего пота и спермы, медленно стекающей с члена альфы. Приятные ощущения от трения подкрепляются медленными толчками Тэхёна и его блужданиями ладоней по бокам узкой талии. Приходится ненадолго оторваться, чтобы посмотреть друг другу в глаза.  — Я хочу сжать их, — и кладёт руки на бёдра. От осознания происходящего Чонгук хрипло начинает смеяться. Не ему ли принадлежали эти самые слова? Слова, послужившие когда-то триггером — он помнит их. Тэхён тоже.  — Сожми. И действительно сжимает — крепко, болезненно, остро. От дерзких движений Чонгука подбрасывает, он резко отрывается от чужого лица и с хрустом прогибается в спине. Действо провоцирует Кима начать двигаться резче, быстрее, и он ведётся на эту самую провокацию. Ладони надавливают на нежные бока и заставляют опуститься ниже, а сам он начинает толкаться глубже, врываясь в самые сокровенные места внутри чужого тела. Когда-то для него это было пыткой, после — невыполнимым. Сейчас они на равных. Это чувство делает сердцу так приятно?  — Тэ… Тэхён-а-а, — отдышкой произносит Чон, вздрагивая от долбления головки члена по простате. Язык заплетается, облизывает сухие от постоянных вздохов губы, а глаза закатываются от новых необычных ощущений. Полгода назад — он не чувствовал себя так. Так хорошо. — Ммм… Пожалуйста, чёрт… Ха-а, хорошо-о… А-а, м! Вскрикивает, когда чужая ладонь накрывает его член. Нежная тонкая кожа, покрасневшая от напряжения, начинает гореть от прикосновений к себе, а головка покраснела настолько, что эти самые прикосновения давались трудно и болезненно. Эти ощущения усиливались от толчков члена альфы в его задницу, бьёт по самому сокровенному так нагло и бесстыдно, что тело разрывает от меняющихся с каждым движением бедёр чувств — слишком много, уследить за каждым не представляется возможным. Концентрация на нуле, он не может ничего сделать, кроме как наслаждаться и закреплять дрожью в теле момент.  — Вы… Не кончили в тот раз, — с короткими вздохами проговаривает Ким. Усталость и скорый приближающийся конец заставляют улыбнуться, а тело двигаться медленнее и более рвано. Помнит. Он помнит даже это. Короткое чувство ностальгии прокрадывается в душу, но его тут же накрывает нахлынувший оргазм, перекрывая все пути — остаются только острота и похоть. Не сдерживая себя ранее тяжёлыми оковами, он отдаётся случаю и кончает — свободно, со вкусом, с чувствами собственной воли и удовлетворения от выполнения чужого желания. Не сказанная вслух мысль Чонгука реализуется, и он чувствует, как внутреннее нутро заполняется тёплым семенем, растекается и остаётся на стенках, желая закрепить за собой сегодняшний день. Чонгук без сил падает рядом, снова тянется к чужим губам за поцелуем. Красные, горячие, сочные, и поцелуй, в противовес этому, выходит медленными, томительным, приятно ленивым. Кожа липкая и солёная, но он всё равно прикасается к ней, греется о чужое тепло. На сей раз Тэхён не вздрагивает от столь интимных тонких движений. Дерьмо. Это действительно произошло?  — У меня в голове столько мыслей, — устало говорит младший альфа. Чонгук чувствует в его словах улыбку. — О стольком хочется Вас спросить, есть, что рассказать…  — Но не будешь.  — Не буду. И не надо. Чонгук уверен — время будет. Сейчас, вот так лежа на кровати в томной неге и разделяя общие запах и тепло, он признаётся сам себе — не отпустит. Он не отпустит Тэхёна так просто. Эгоистично, аморально, неправильно — да, и всё равно не готов. Точно не после сегодняшнего дня, который несёт позади себя слёзы и переизбыток чувств от долгожданной встречи. Как клином по сердцу — невозможно избавиться, невозможно забыть. А Чонгук не готов жертвовать этим моментом, сохранить его в виде простого невзрачного шрама. Разве он может дать волю случиться этому снова?  — Как… — выдыхает Тэхён, всё ещё отходя от недавнего секса. — Как Вам фильм? Ах, точно, фильм… Осознание всей ситуации пробивает на короткий смех — так глупо и по-детски, сорвался практически сразу, стоило дать возможности фору.  — Красиво, — говорит Чонгук. — Я смотрел только на тебя, не смог уловить всей сути. Хочу пересмотреть, — тянется выше, губами задевает кожу на шее и не может сдержаться от короткого поцелуя. Слова после этого действа обретают немного иное значение. — Посмотрим вместе?  — Сейчас? — голос Тэхёна звучит игриво, сладко. Сам он меняет положение и нависает сверху над Чонгуком и тоже тянется к его лицу. Глаза в глаза, слова — друг другу в губы. И момент, которым Чонгук нагло пользуется, и за который готов отдать всё.  — Сейчас, — шепчет он, облизывает чужие пухлые губы кончиком языка, как бы заставляя запомнить эти слова, желая выжечь их позорным клеймом. — И потом, — говорит просто — как факт. — За любую цену… Лишь бы этот фильм никогда не заканчивался.