За любую цену

— Не торопись ты, — говорит со вздохом Чонгук, опираясь о стену плечом и смотря на слегка дрожащие руки своей бывшей жены, которые пытались застегнуть весенние сапоги. — Твой рейс разве не был назначен на восемь часов вечера? Завтрашнего дня.  — Был, но его перенесли на три часа сегодняшнего.  — Сейчас только пол первого, куда ты так спешишь? — Чонгук улыбается, наблюдая за такой рассеянной в данный момент женщиной. Как бы не было выточено с годами её умение держать ровное лицо, а эмоции в узде, когда дело касалось семьи, весь этот отработанный фарс испытывал ощущения, подобно разрушению. Так и сейчас — вместо деловой и взрослой женщины перед ним стоит точно маленькая девочка, собиравшаяся вершить великие дела. Хотя, по факту, даже не опаздывала в аэропорт.  — Не знаю, — глупо улыбается. — Так и тянет. Что если буду спешить, то и увижу его быстрее, — вздыхает. — Хотя самолёт взлетает в одно определённое время. Я выгляжу так глупо?  — Прям как ребёнок маленький. Женщина улыбается. Примерно так она себя и чувствует в данный момент. Будучи даже в детстве человеком, оточенным дисциплиной и воспитанием, сейчас она ощущает себя невообразимо легко и воздушно, словно и правда способна покорить весь этот мир. Подобное она ощущала только после развода. Но тот понёс за собой определённые последствия, а сейчас ситуация складывается такая, что неважно, каким встретит её будущее. Она просто знает, что всё будет нормально, если уж не хорошо. Она чувствует себя до того свободной, что хочется кричать. Но в силу своей природной сдержанности лишь смеётся на пару с Чонгуком и неуклюже пытается собраться. Разобравшись в обувью, она ещё раз рассматривает себя в зеркале, поправляет некоторые пряди волос, понимая, как это сейчас ни к месту из-за ветра на улице, улыбается сама себе и поворачивается к бывшему мужу. Не выдерживает и обнимает его, так крепко, как только может. Тот тоже смеётся с её резких и детских выходок, ей не свойственных, приподнимает её и кружит в воздухе, пока та шутит и просит её отпустить, в самом деле не желая, чтобы её отпускали. Чонгук тоже не хочет её отпускать. Не хочет так далеко отпускать женщину, с которой он делил большую часть своей жизнью, с которой у них общий ребёнок, которая является ему лучшим другом, советником по работе и просто человеком с общими прошлым и взглядами на жизнь. Он знает, что она вернётся, но понятия не имеет, как скоро это случится. В силу занятости обоих Чонгук по ней тоскует, та часто задерживается на работе и ему, откровенно говоря, без неё одиноко. Кажется, что даже рабочие дела будут даваться ему с трудом, так как она была куда более выраженным профессионалом, она во многом помогала ему. Уже привык к душевным разговорам и простым молчаливым вечерам с одной пачкой на двоих, пока Чимин отсутствовал дома. Но сейчас она улетит на другой конец земли, и Чонгук останется один. Он мотает головой. Нет, он не имеет права на подобный эгоизм по отношению к бывшей жене и собственному сыну. Он рад, что у обоих есть своя счастливая личная жизнь. Правда рад. Но он всё же остаётся человеком, а эмоции, с которыми он так долго не мог совладать, он хочет ощущать.  — Прости, что вот так оставляю тебя, — говорит она ему в плечо, всё также обнимая. — Совсем один остался.  — Переживу, — Чонгук улыбается. — Не думай об этом, выкинь эту мысль из головы. Ты же теперь с ним будешь, думай об этом. Ты же счастлива, ну? — он немного отстраняется от неё и обхватывает обеими ладонями её лицо, слегка сжимает. — Вон, как светишься.  — Издеваешься надо мной, да? — усмехается. — Ты прав, — вздыхает. — Я просто волнуюсь.  — У меня есть Чимин, так что незачем.  — У Чимина свои дела, не до тебя ему, — она улыбается, коротко вздыхает, но совсем не от того, что ей грустно за положение Чонгука в компании одиночества, хотя и это чувство последние несколько дней её гложет. Ей просто спокойно от того, что до этого долгое время нелюдимый сын наконец нашёл своё место в жизни, а вместе с ним и человека, с которым он может разделить свои переживания. До этого он делал всё один.  — Ему повезло с Юнги. Пусть даже мы будем реже видеться, мне спокойно, что это время он коротает с ним.  — У тебя тоже был шанс, но ты потерял его. Он понимает, о чём она говорит. Понимает, как никто другой. Понимает и то, как много шансов у него было встретиться с ним, вернуть его, и не то, что бы не выходило — он просто их не использовал. Ему не позволяли совесть и переживания за родных людей, он не смог пойти на поводу у своих чувств и эгоизма.  — Мину, ты же знаешь…  — Не знаю, Чонгук, и не хочу знать, — строго отрезает женщина. — Ты весь бледный ходил, на тебя было тошно смотреть. Думаешь, я не слышала, как ты слёзы лил в подушку по ночам? Я всё знаю, Чонгук, ты плакал у меня на плече. Взрослый человек, а вёл себя, как чёрт знает, кто. Надо было действовать увереннее, Чонгук, и сразу, ты сам это понимаешь.  — Разве я мог? — он говорит это почти на грани отчаяния. — Чимин был в ужасном состоянии, он улетел. До него я просто не мог дотянуться, а Чимин…  — Ты слишком сильно о нём печёшься, — она вздыхает. — Давай честно. Чимин эгоист, и пусть его поведение в полной мере можно оправдать, твоя личная жизнь его не касается. Он бы смог пережить это, пусть и не сразу, пусть спустя долгое время. Смог, никуда не делся бы. Я знаю, что ты не из тех, кто готов идти по головам, но вместо даже простого оптимального решения ты поплатился своим моральным здоровьем ради здоровья собственного сына. Это не честно, Чонгук. Это глупо, ты идиот. Чонгук знает. Знает так хорошо, что это почти его веселит.  — Прекрати, — Чонгук тихо смеётся. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но уже поздно, Мину, зачем нарушать нынешнюю стабильность? Мы так долго её добивались.  — Нет, сейчас самое время, — она поднимает голову, смотрит точно ему в глаза. А глаза у женщины горят, горят так, что в отражении огня Чонгук видит, как сгорает сам. — Именно потому, что всё хорошо, надо действовать. Верь мне Чонгук, я знаю, что говорю. Когда я начала встречаться с Минхо, я чувствовала себя точно так же, как и ты сейчас. А как же Чимин, как он отреагирует, что он сделает? Эти вопросы мучили меня на протяжении многих лет. Многих лет, Чонгук. Но потом, после развода, эти вопросы перестали мне докучать. Я была счастлива, счастлива и сейчас. Но это счастье мне тоже многого стоило. Думаешь, мне было приятно от осознания, что Чимин меня, возможно, ненавидит? Это омерзительное чувство. Минхо ему не нравился, и от этого было ещё более мерзко. Но разве из-за его личных чувств я должна была отказаться от своих? Это несправедливо. Он просто ребёнок, который не понимает, что счастье не всегда находится рядом. Он и сам это успел понять. Уверена, и Юнги ему стоил дорого. Ах, представляю, как его потом мучила совесть, — она усмехается. — Я люблю Чимина, каким бы он не был, но это не повод забывать о самом себе. Та твоя командировка во Францию, помнишь? Полгода назад. Она должна была стать для тебя предлогом для встречи. Но ещё не поздно, Чонгук, закрепи эту мысль у себя в голове. За своё счастье надо быть готовым платить любую цену. Чонгук заплатил. Несколько миллионов вон. Это единственное, на что он был способен. Он понимает, о чём она говорит, и всё же даже сейчас не находит в себе силы что-либо изменить. Он не видел Тэхёна так долго, не знает, как он, где и с кем, и сейчас, вот так резко, нагло, эгоистично врываться с громким стуком двери в его жизнь нет желания не в силу его отсутствия, а просто потому, что он не хочет мешать. Как он будет выглядеть, если появится у него на пороге? Как полный дурак, наивный, глупый, всё ещё надеющийся на что-то. Чонгук соврёт, если скажет, что не хочет увидеть его, не хочет услышать его голос, да хоть просто посмотреть одним глазом на то, во что этот ребёнок успел вырасти. Эти мысли заставляют его зажмурить глаза от поступающих чувств. Он хочет. Хочет так, что действительно готов сейчас же сорваться с женой в аэропорт и лететь в чёртову Францию, обыскивать каждый переулок европейского города в поиске Тэхёна. Эта мысль кажется такой забавной, от того и более болезненной. За долгое время притупившееся чувства снова заставляют сердце биться страшной болезнью, а лицо краснеть от одной только мысли об их встрече. Он даже не может представить, какой она будет. Они бросятся друг другу в объятья или будут молча смотреть в глаза, не в силах вымолвить и слова? Он ругает себя за такую наивность. Прекрати мечтать, так не бывает, говорит он себе. Но созданные образы продолжают навязчиво гулять в голове, он ничего не может поделать с этим.  — Не будем об этом, — Чонгук выдыхает. — Ты уверена, что не хочешь попрощаться с ним? Он должен скоро вернуться.  — Нюни распустит, как и ты, — она улыбается. — Не надо этой драмы. Я же не навсегда улетаю, в конце-концов, к июлю постараюсь вернуться. Он как раз университет закончит, совсем взрослым станет. Да и не буду же я молчать, буду писать в любое время. Предупреждаю, буду очень навязчивой.  — Нам это только в радость. Она снова обнимает его. Чонгук кожей чувствует, как ногти женщины впиваются ему в спину, и от этого чувства чужого отчаяния он почти впадает в него сам. Вместо самобичевания он тоже одаривает Мину объятьями, немного качает и оставляет поцелуй на её макушке. Несмотря на простую и ясную действительность, Чонгука по-своему греет мысль, что они смогли сохранить между собой тёплые дружеские отношения, несмотря на столь богатое прошлое. Он воспринимает её, как старшую сестру.  — Не хочу бросать тебя, — шепчет ему жена в шею. — Но я уверена, что с тобой будет всё нормально, — она отстраняется от него, обхватывает лицо ладонями и улыбается. Немного похудевшее и осунувшееся ранее лицо мужчины приобрело прежний здоровый вид, ей было приятно трогать всё те же щёки и ощущать гладкость на его лице. — Держись, малыш. И спустя долгое расставание они наконец отстраняются друг от друга, улыбаются и что-то тихо шепчут. Тихую идиллию нарушают посторонние звуки с улицы, не трудно догадаться, что Чимин уже вернулся. Тот подтверждает подозрения своим появлением дома со словами о своём возвращении, не сразу уловив суть нынешней ситуации.  — Вы чего тут? — наивно спрашивает Пак. — Встречаете меня, что ли? — смеётся. — А ты куда, мам? Женщина только с какой-то грустной улыбкой смотрит на него, но ничего не говорит, не отвечает, куда она, не уточняет, по чью душу. Сейчас эти слова не нужны, они просто ни к чему. Она не хочет думать, пожалеет ли она о том, что решила умолчать. Она уверена, что не пожалеет.  — Я люблю тебя, — говорит она, обнимая его. — Ты тоже держись.  — Тоже? Женщина оставляет этот вопрос без ответа, как и все остальные, которые были у Чимина на языке, но которые он так и не смог произнести вслух. Она только улыбается, берёт ручку чемодана и выходит из дома, оставив после себя запах духов и теплоту от её крепких объятий. Чимин не останавливает её в силу своего непонимания ситуации, Чонгук не останавливает её потому, что просто не хочет. Она тосковала по нему слишком долгое время, она имеет право на счастье. Чонгук тоже. Но, в отличие от неё, он не готов ради него ломать стены и уступить эгоизму своему благоразумию. Если дело было действительно в этом, то Чонгук понимает, почему он по-прежнему один. Раз оступившись на полосе своей стабильности, предложив Тэхёну интим в обмен на деньги, и то, какие последствия этот поступок за собой повёл, он больше не может действовать иначе. Разве Мину, говоря эти слова, не подумала об этом? Наверное, вряд ли Чонгук в полной мере готов понять её слова. Но если ему надо прийти к осознанию вещи, которая, он уверен, не сильно изменит его дальнейшую жизнь, то Чимин вообще не понимает, что происходит. Он смотрит на закрытую дверь, переводит взгляд на окно, видит удаляющийся от территории их дома автомобиль. Потом переводит непонимающий глупый взгляд на отца, а тот, подобно ему, тоже смотрит на закрытую минутами ранее дверь и улыбается, но улыбается не радостно, а так, как это делают при расставании. При расставании перед нескорой, но долгожданной встречей. В какой-то момент кажется, что он себя накручивает ненужными и излишне странными мыслями, потому подаёт голос первым.  — Что происходит? Пап? — он, как ребёнок, дёргает его за рукав рубашки. — Вы чего? Куда мама уехала? Вы что за драму тут развели?  — Всё нормально, — спокойно отвечает Чонгук, отворачиваясь от двери и куда-то в сторону — куда угодно, только не на Чимина. И пусть его голос продолжал оставаться максимально спокойным и лишённым излишних ноток драматизма, идти против чувств он был не в состоянии, потому так осторожно пытался идти к той истине, которую не имело смысла скрывать. В итоге, он не соврал — правда, всё нормально. Теперь точно. — Она уехала к Минхо.  — Чего? Чимин нервно усмехается, окончательно теряя нить происходящего. Он вновь смотрит на недавно закрытую дверь, переводит свой взгляд на отца, в какой-то момент понимая — он говорит серьёзно. Но от осознания чужих слов не приходит понимание. Он тут же хватается за ручку входной двери, с грохотом распахивает её, как бы желая опровергнуть сказанную правду присутствием женщины. Но её не было, она уехала и вряд ли находится даже близко рядом с домом. Ситуация от этого не становится более понятной. Он вновь смотрит на отца, оставляя дверь открытой. Словно знает заранее, что надолго он в доме не задержится.  — Почему она не сказала? И это волнует куда больше, чем причины её отъезда.  — Почему она не подождала меня? Отчасти он понимает, почему. Разве не он был причиной постоянного стресса матери, раз за разом докучая своим присутствием со словами о его новоиспечённом отчиме? Которого Чимин, честно, даже не знал. Когда-то старое абсурдное желание свести родителей обратно кажется ему сейчас по истине абсурдным и не понимает, как он мог позволить себе подобное поведение. Он не хочет думать о том, как его матери было обидно и неприятно слышать такие слова, мириться с ними, принимать. Чимин понял это совсем недавно. Думал о том, чтобы выждать момент для разговора с ней, чтобы извиниться, обсудить, потому что он ни черта не знает о том, как его мать жила всё это время. В голове какое-то время навязчиво крутились мысли, что этот Минхо, возможно, был кем-то вроде её предназначенной судьбы. Он никогда не высказывал своё недовольство в лицо, да и за глаза, честно, так грубо, как это было возможно, не говорил о нём, но раздражался от одного только присутствия другого мужчины рядом с его мамой. Понимание того, как его мысли были скупы, а планы ничтожны, пришло, к сожалению, не сразу. Он бы всё равно не смог ничего изменить, его мать только что подтвердила это.  — Она из-за меня уехала молча, да? — сипит Чимин, смотря слезливым взглядом на отца. — Потому что я не отпустил бы её к нему, да?  — Она ни за что такого бы не сказала, — вздыхает Чонгук. — Она ни в чём тебя не винит. Она — твоя мама, она всё тебе давно простила. Нет, даже не так, она никогда на тебя не злилась и не держала обиду.  — Тогда почему…  — Она не хотела разводить драму, не хотела, чтобы ты переживал. Странная она, да? — Чонгук слегка усмехается. — У тебя слёзы в глазах стоят. Чимин ничего не говорит, раз моргает и позволяет слезам брызнуть из глаз. Но тут же их вытирает, как бы понимая, что эмоции сейчас ни к чему, что этим не вернёшь мать обратно. Чонгуку больно на это смотреть. Его сын, точно маленький ребёнок, такой миниатюрный, худой, стоит перед ним и вытирает рукавом слёзы с щёк. Но он уже взрослый, он должен действовать так, как думает сам, и именно по этой причине Чонгук не бежит его успокаивать своими объятьями и словами поддержки. Он должен постараться справиться сам, это сделает его сильнее. Кому, как ни Чонгуку, это знать.  — Она любит его, пойми, Чимин. Ты и так это понимаешь.  — Понимаю, — шмыгает носом Пак. — Почему он не может приехать сюда? Они вдвоём были бы здесь, рядом… Я бы не злился, честно, — и подтверждает честность своих слов блестящим искренним взглядом. Глаза блестели от этой самой искренности. — Я бы познакомился с её Минхо, мама же его любит, значит, он хороший… Но она ничего не сказала. Она не захотела попрощаться со мной.  — Она не хотела тебя расстраивать. Знаю, странно, и всё же постарайся понять. Она долго его не видела, у неё есть своя, вторая семья. Она не должна постоянно быть с нами. Дай ей немного отдохнуть, — он вздыхает, осознавая, как эти слова сейчас излишни, и что они не помогут Чимину вернуть прежнее состояние. — Она сказала, что приедет в июле, — как бы пытаясь его этим успокоить.  — Хорошо, если так, — он пытается улыбнуться, но получается слишком криво и натянуто, и потому, осознавая это, возвращает свою прежнюю эмоцию обратно. — Я прогуляюсь немного. Перед своим уходом Пак смотрит на отца, как бы спрашивая разрешения, действительно ли он может уйти, — маловероятно, что чужой отказ его бы смог остановить, — понимая последними остатками разума, что ему сейчас не легче. Чонгук не хочет отпускать его в таком состоянии. Но вспоминая слова Мину, сказанные вот только перед её уходом, противиться не собирается. По итогу, женщина говорила правильные логичные вещи. Она, по сравнению с Чонгуком, всегда следовала своим собственным мыслям — и потому счастлива сейчас.  — Будь, пожалуйста, на связи.  — Я ненадолго, — и выходит из дома. Куда идти — не знает, в каком направлении идут его мысли — тоже. Идёт туда, куда ведут его ноги, он не смотрит, насколько далеко отошёл от дома, и в какую сторону идёт вообще. В голове складывается ситуация, кажется, будто тело привычкой идёт в сторону дома Юнги. Потому идёт далеко, долго, не обращая внимания на то, что в какой-то момент икры начинают болеть от быстрой и долгой ходьбы. Он думает позвонить женщине, даже берёт сотовый в руки и ищет нужный номер среди контактов, но не идёт до конца и убирает телефон обратно в карман. Почему-то боится. Боится того, что она может не ответить, что в действительности та обида, которую его оба родителя отрицают, имеет место быть. Его мать, в отличие от столь доброго и ласкового отца, была женщиной своенравной, спокойной, никогда не тратившей время на излишние слова успокоения или поддержки. Говорила так, как есть. Вынудили семейные обстоятельства и работа, где она была непосредственно начальником. Жизнь научила её быть простой и не столь сентиментальной. Чимин знал, как за это она время от времени упрекала своего бывшего мужа. Упрекала за излишнюю доброту. Но даже эта уверенность в чужой простоте души не даёт ему сил набрать номер родной матери. Он решает, что позвонит позже. Эмоции бушуют, ему стоит остыть. Закат постепенно окутывает до того ясное чистое небо ярким покрывалом, поднимается вечерний прохладный ветер, и это немного успокаивает. Появляется больше воздуха, и Чимин дышит так глубоко, как только может, как бы пытаясь уловить связь с реальностью, минутами ею потерянной. В голове нет мыслей, на душе не больно, но это странное грузящее чувство, тяжести которому он поддаётся, он не может объяснить. Словно все те чувства, ощутимые им за весь прошлый год, и все те трудности, им же испытанные, навалились одной огромной кипой, но в силу выработанной привычки не доставляют столько проблем, сколько могли бы. По-прежнему странное чувство. Грустно, но он не понимает, от чего. Он понимает поступок собственной матери или, как минимум, хочет его понять, пытается это сделать, но результат раздумий не радует так, как мог бы, даже после слов отца, что в этом нет его вины. Киноплёнкой проносятся события прошедшего времени, и осознание, что его вина в этом есть, и что вообще он виноват в слишком многом, ударяет по мозгу. Желая лишь одного — просто перестать думать об этом, потому что забыть всё равно не получится, он продолжает это делать и делает прямо сейчас, и того приятного послевкусия, как могло ощущаться прежде, больше нет. Старое ощущения горечи и боли. Чимин знает, какова она на вкус. Хочет откинуть столь ненужное сейчас наваждение, морщится даже, трясёт головой, проводит ладонями по лицу, дышит глубоко, но не помогает — уже пытался. Мысленно он бьёт себя о им мимо пройденный столб, коря себя за излишнюю навязчивость. Устал от самого себя, и от этой мороки, как бы он не пытался, не избавился даже спустя время. Кажется ещё более жалким, чем он предполагал. По сути, так оно и есть. Он идёт ещё дальше, не рассматривая вокруг себя цветущую любовью и красотой весну, в которой до сего момента искал некую романтику и определённые намёки. Но не пропускает, — и это главная его ошибка, — мимо себя идущего впереди парня с тлеющей в руке сигаретой. Чимин никогда не курил и, честно, не хочет и сейчас, несмотря на обращённое на косяк в чужих руках внимание. Не как в силу личных взглядов, потому что против того же алкоголя он ничего не имеет и даже будет рад, если причиной его смерти будет бутылка дешёвого бурбона, как из-за своей астмы, которую, в отличие от зависимости, не вылечить. Он постоянно кашлял от одного запаха табачного дыма, внутри него что-то содрогалось от простого единого взгляда в сторону курящих. Но именно почему-то сейчас он ускоряет шаг, пытается не пропустить парня мимо себя, одной мыслью осознавая, какую грубую ошибку сейчас совершает.  — Извините, — говорит Чимин вежливо, чем заставляет парня остановиться. Миловидный такой, вряд ли откажет. Разве такой драни может быть жалко? — У Вас сигареты не будет? И зажигалки. Незнакомец ничего не говорит, только улыбается, как бы давая своё согласие, и начинает рыскать по карманам в поиске пачки. Находит быстро, открывает и протягивает одну Паку. Тот не хочет тратить своё время на рассматривание и обдумывания, боясь казаться неловким, поэтому сразу зажимает фильтр губами и принимает протянутую зажигалку. Поджигает другой конец и отдаёт вещь её владельцу, благодарит тихим «спасибо», и они расходятся. Только спустя несколько пройденных широких шагов он позволяет себе закашлять. Берёт сигарету и зажимает пальцами, не рискуя пока что возвращать её обратно. Горько. Горько, противно, крепко. В голову тут же дал никотин, на мгновение горизонт сместился, взгляд помутнел, а тело потерялось в пространстве. Только спустя несколько вздохов голова перестала кружиться, а мысли потрезвели. Странное ощущение, новое, не сказать, что приятное, потому что не нашёл в этом процессе ничего приятного, но эдакое для себя открытие оставило после себя своеобразное впечатление. Он пробует снова, затягивается и вдыхает в себя едкий противный дым, но на сей раз сдерживает кашель, только противиться горькости в горле. Всё также непривычно и странно, но он почему-то продолжает идти на своих ватных ногах, зажимая в губах сигарету. Он не знает, зачем делает это. Его действия так часто лишены обоснованной логики, что не стоит пытаться найти его поведению хоть какое-то объяснение. Чимин и сам перестал это делать, со временем. Ноги приводят его к знакомому дому. Ноги устали, спина ноет, от одежды и ладоней несёт зловонным запахом табака, а часы на экране телефона показывали три часа дня. Чимин специально посмотрел перед тем, как звонить в дверь. Он только недавно отвозил Юнги из школы, он должен быть дома. А, впрочем, неважно. Он сам не понимает, почему пришёл сюда и что его по-прежнему держит на пороге чужого дома. Он шёл не за поддержкой и успокоением, тело словно само вело его к этому месту. Оно и понятно, идти-то больше не к кому. Думает ещё, прежде чем оповестить хозяев о своём приходе. Стоит ли? Чтобы Юнги снова видел его таким жалким и беспомощным. Чимин всеми фибрами своей души ненавидит своё немощное состояние. Пока шёл, то говорил себе, мол, успокойся, всё хорошо, возьми себя в руки, папа прав, мама просто соскучилась по Минхо, оттого так торопилась, она тоже человек и хочет немного отдохнуть от всей этой долговременной гнетущей обстановки; а если ты и виноват, то это к лучшему, верно? Признаёшь свою вину, пытаешься исправиться, ну? Чимин говорил это себе на протяжении всего пути. То чувство вины, что гложило его так долго, гложит его и сейчас, и даже от понимания собственного состояния не становится легче. Вздыхая, он нажимает на кнопку звонка. Это мерзкое чувство теперь будет преследовать до конца его жизни? Страшно. Чимин усмехается. Легче самовыпилиться, чем продолжать своё существование с внутренним непостоянством и реальностью, что это уже ничем не исправить. Правда, и на смерть-то он не годен. Жалкий. «Как же я жалок сейчас».  — Кто там? — слышится голос Юнги по ту сторону двери. Чимин тут же вздрагивает и подаёт голос. Слышит, как омега вздыхает, но всё равно открывает дверь. — Ты чего здесь? — присматривается. — Чего рожа такая кислая? Чимин только пожимает плечами. Сам не знает, чего здесь, и чего рожа у него такая. Пытается улыбнуться, почти получается, пусть и криво, пусть и некрасиво. Юнги только гнёт бровь, не понимая чужой недосказанности, но верно понимает, что с его истинным что-то не то, и потому выходит на улицу, закрыв за собой дверь.  — Случилось чего? — спрашивает он уже более нежно, распахивает руки для объятий. Однако действие остаётся незавершённым, он тут же делает шаг назад, а голос обретает прежние грубые черты. — От тебя дымом несёт, — и смотрит строгим острым взглядом на альфу. — Ты курил? Чимин не отрицает, а смысл? Только Юнги спрашивает не о правдивости данного факта, и Пак это понимает.  — Нахуя? Хотел бы и Чимин это знать.  — Не знаю, — потому что правда не знает. — Просто увидел и…  — Не знает он, блять. Просто увидел, посмотрите только на него, — Юнги злобно скалится. — За старое взялся? Снова в нытика превращаешься? Ты достал, Пак. Я не знаю, что должно такого случиться, чтобы ты начал гробить своё здоровье. У тебя лёгкие больные, ты в курсе? Тебе напомнить, или ты поймёшь это только тогда, когда приступ схватишь из-за такой хуйни? Ты говорил, что когда-то Тэхён спас тебя. Забыл уже, тупоголовый? Обесцениваешь старания того, кто был для тебя когда-то всем. Мудак, вот ты кто. И бьёт по самому больному. С губ срывается хрип, а за ним следом болезненный кашель.  — Прости.  — Толку от твоих извинений, — Юнги вздыхает. — Я не знаю, что с тобой делать. Чимин тоже не знает. Не знает, почему у него ничего не получается, почему руки, готовые творить чудеса, не делают этого и лишь бессильно опускаются. Не знает, почему даже спустя столь долгое время прежние ошибки не готовы его отпустить, не понимает, неужели его моральных и физических страданий недостаточно, чтобы искупить эту оплошность хотя бы перед самим собой? Недавно, вот только недавно эти дурные грязные мысли перестали докучать ему, а сейчас, когда уход матери только напомнил о ранее ублюдских поступках её сына, весь этот груз обиды других и ненависти на самого себя давит так, что ни физических, ни тем более моральных сил выдержать это попросту нет. Он не мученик и, честно, не хочет им казаться. Он не знает, почему это грёбаное зацикливание на одном и том же так портит его стабильную жизнь даже тогда, когда вокруг всё цветёт, а близкие люди не смотрят на него с жалостью и отвращением, да и, честно, никогда на него так не смотрели. Наверное, простое осознание, что проблемы прошлого не искупить своими собственными — вся вина. И оно, в отличие от многих его убеждений и мыслей, по-настоящему правдиво.  — Иди домой, — вздыхает Юнги, протягивая руку и пальцами подцепляя чужие. «Сила приходит через мучения». Он смотрит на аккуратную чёрную надпись под чужой кожей, потом поднимает голову и смотрит Паку в глаза. «Где же твоя сила, а?».  — Я ничего не смогу тебе сейчас сказать, ты не можешь так резко врываться в мой дом в таком состоянии, — он не хочет его отпускать. Вид у того подавленный, а просматривая закреплённый в голове раз за разом момент, когда он был таким же в последний раз, паника невольно заставляет сердце пустить удар. Столько проблем приносит, но, честно, страшно. Страшно, что тот просто не сможет дойти до дома. Юнги отворачивается, кусая губу. Что за мысли, вгоняющие его самого в ужас? — Давай встретимся завтра, ты всё мне объяснишь. Но сейчас, будь добр, иди домой. К родителям. Юнги всегда говорит правильные вещи, Чимин знает. Именно поэтому он ничего не говорит, только улыбается и убирает свою ладонь от чужих прикосновений, разворачивается и намеревается уходить.  — Стой, — тут же останавливает его омега, мысленно коря себя за столь очевидное проявление слабости. — Вызови такси.  — Всё нормально, — отвечает он сиплым голосом, с губ снова срывается болезненный кашель. — У меня нет денег с собой.  — Я дам.  — Не надо. Спасибо, Юнги. Правда, не надо. Надоели эти подачки со стороны, это проявление сочувствия. Надо научиться справляться самому. Хватит, просто хватит.  — Ты тоже иди домой. Холодно. Какое-то время Юнги наблюдает за тем, как Чимин медленно плетётся в противоположную сторону, хочет ещё что-то сказать, но решает не противиться и заходит внутрь, потому что, правда, в начале марта особо в коротких шортах и футболке не погуляешь. Но внутреннее тревожное чувство не позволяет ему окончательно забыть о чужом присутствии, потому он наблюдает за удаляющейся фигурой альфы через окно. Идёт медленно, время от времени прикладывает руку ко рту, и Юнги это напрягает. Это всё из-за курения? Из-за него, чего же ещё. Идиот. Но как бы он не ругал Чимина своим яростным голосом в своей голове, злиться на него сейчас попросту не получается. В какой-то момент Пак останавливается, и Юнги плотнее прислоняется к окну, рассматривая чужой силуэт.  — Блять, — ругается и снова выбегает из дома. — Эй! — зовёт он альфу. — Не иди никуда, папа довезёт… Эй! Чимин! Чимин! Юнги всегда говорит правильные вещи, а его мысли имеют вес, и данная ситуация — не исключение. Правда, явно не тот случай, за который хочется гордиться. Потому что альфа на его глазах начинает задыхаться, наклоняется над землёй, как бы пытаясь найти себе воздух. Хватается за горло, глубоко дышит, издаёт страшные звуки подобно истерии, глухо кашляет и оседает на землю, Юнги не успевает его подхватить.  — Чимин! Блять, чёрт, чёрт, чёрт… Чёрт! Не смей тут подыхать, слышишь? — он не знает, что делать, паника овладевает телом раньше, чем чистый трезвый разум. Пытается дрожащими руками найти в карманах у альфы ингалятор, но не находит ничего, кроме сотового телефона. — Идиот, сука! Чем ты только думал? Юнги правда хочет это узнать. Но сейчас, когда у него на глазах, на его же руках задыхается человек, его альфа, его истинный, и делает это без какого-либо намерения себя же спасти, мысли Юнги далеки от попыток хоть как-нибудь на это жалкое создание злиться.  — Пап! Па-а-ап! — срывает голос омега, пытаясь докричаться до отца, находившейся в данный момент внутри дома. Но крик невозможно не услышать, особенно тогда, когда некогда спокойный родной ребёнок так надрывает свой голос. — Пап!  — Юнги! — тут же слышит он голос отца, поворачивается и смотрит с такой надеждой, от которой даже взрослому мужчине становится мгновенно дурно. Профессор срывается с места, быстро оценивает ситуацию и склоняется над альфой, над собственным учеником, над истинным собственного сына, и так немощно пытающийся найти доступ к кислороду. — Чёрт, приступ. Скорую помощь вызывал?  — Н-не успел!  — Так, ладно, — несмотря на ситуацию, профессор Мин пытается держать себя в руках, понимая, что сейчас он единственный, кто способен сохранить адекватность. Да и за свою жизнь, разделённую им с профессией преподавателя, он видел всякое. — Я завожу машину, а ты подними его.  — Твою мать, он же кашлял! Чёрт…  — Без эмоций, Юнги. Можем не успеть. Эти слова момента воздействуют на нервного омегу. Хочет что-то сказать, но не может, язык заплетается, не в силах вымолвить и слова, взгляд падает на альфу, и любые озвученные мысли отпадают сами собой. Чимин лежит на его коленях, смотрит куда-то в пустоту над собой, а сил хватать ртом воздух не остаётся, и только глухой, будто загробный хрип напоминает о том, что он живой. Юнги смотрит как-то глупо и неверующе. Этот жалкий парень, этот слабак правда может умереть у него на глазах? Он не верит, этого просто не может быть. Но глаза, свет в которых постепенно начинает угасать, а издаваемые им тихие звуки становятся всё тише заставляют в это поверить, и Юнги пытается взять себя в руки. Обхватывает талию альфы, держит его и сам старается встать. Чимин, лишённый координации и сил что-либо сейчас делать, за счёт последних жалких остатков рассудка пытается помочь омеге, крепче хватаясь за футболку и держась на дрожащих ногах. Кашель разрывает горло, а за ним следом очередной приступ нехватки воздуха.  — Подожди… Подожди немного. Отец Юнги подъезжает к обочине ровно к тому моменту, как Юнги поднимает Пака с земли, сам выходит из автомобиля и помогает сыну посадить альфу на заднее сидение. Юнги садится на переднее сидение, перед этим открывая все окна, дабы тот окончательно тут не загнулся.  — Быстрее, пап, прошу тебя. А сам тем временем набирает номер Чонгука с телефона Чимина — благо, у него, кажется, нет столь чего-то личного и откровенного, и гаджет был не под паролем. Быстро набирает номер его отца и прикладывает к уху, ожидая ответа. Ждать, в общем-то, недолго пришлось, ответил почти сразу же. В голове пролетает мимолётная мысль, что он ждал момента, когда Чимин позвонит, либо не отпускал из рук в телефон из-за страха пропустить звонок. С губ срывается вздох, полный сочувствия и какого-то понимания.  — Здравствуйте, это Юнги. У Чимина случился приступ, мы с папой отвезём его в больницу. Поторопитесь, пожалуйста. И сбрасывает, не желая слышать надломленный тревожный голос Чонгука на том конце провода. Хотя, он уверен, тот ничего говорить бы и не стал, сразу рванувшись в больницу, до которой ехать, очень кстати, недолго. Он откидывает голову назад, лицо приятно обдаёт вечерний прохладный воздух. Он наблюдает в отражении бокового зеркала за Чимином, как он уставший, больной и поникший чуть ли не высовывает голову в окно, но от резкого потока ветра надрывы прекратились, кроме тихого хрипа и совсем слабых, но частых вздохов ничего не было слышно. «Ну и что нам с тобой делать?». Юнги отрывает взгляд от зеркала, прикрывает глаза и вздыхает. Хотел бы и Чимин это знать. «Идиот». Но этот факт, к счастью или сожалению, ему давно уже известен.

***

После звонка Юнги слова, и правда, были лишними, Чонгук тут же наспех накинул на себя весеннее пальто и рванул к автомобилю. Пытается сохранять спокойствие, но сердце, резкими и частыми ударами боли отдающее прямо в грудь, не позволяют расслабиться даже во время движения по вечерней трассе, на благо ему свободной. В виски стреляют неприятные пульсации, воздух, гонимый прямо ему в лицо не помогает мыслить здраво, а мысли из рода «что делать» и являются причиной навязчивой головной боли. «Что мне сделать?». «Как поступить?». «Что я должен сказать, чтобы твои проблемы перестали иметь вес?». Чонгук задаётся этими вопросами на протяжении всего пути до больницы. И, к сожалению, ни на один ответа не находит. Он понимает, что проблема не в нём, и осознаёт, что не сможет её решить — просто потому, что не знает её природы. Понимает и то, что он сам должен в этом разобраться, что отведённые года, функции которых разделять их с полосой жизни, для того и нужны, чтобы учиться на собственных ошибках и исправлять их, всё их существование построено на сплошных спотыканиях о камни и сглаживании дорог. У него самого этих ошибок и их исправлений за прожитые сорок лет было столько, что этих самых сорока лет не хватит, чтобы всех их перечислить. Мелкие, совсем незначительные, и крупные, повлияющие на жизнь — неважно. Проблемы на работе, — а она доставляет неприятностей куда больше, чем он предполагал, вливаясь в эту экономическую канитель, — проблемы с личной жизнью, которые он делил поровну вместе со своей бывшей женой, и сын, проблемы которого доставляют казусы ему самому. Но Чонгук смог их решить, пусть и не сразу, пусть спустя время, очень даже долгое время, учитывая, как долго они с женой готовили свой развод. В отличие от Чимина, который не в состоянии их решить, только копит и создаёт новые, и они наваливаются медленно, незаметно, как начавшийся зимою снег, а потом резко и болезненно сваливаются на голову подобно снежной лавине. И как бы далеко Чонгук не проводил параллели, он просто не может смотреть, как его родной сын от этого страдает, и от понимания, что он не в приоритете решения, страдает он сам. Чонгук знает, как бы эти проблемы легко решились, и уверен в этом самом решении настолько, насколько ему позволяет совесть — а её у него хоть отнимай. Но не считает это решение столько эффективным, сколько недостойным. Думы о собственном бессилии он разделяет и тогда, когда наконец подъезжает к территории больницы, паркует машину и буквально бежит в сторону охраняемой территории. Что он может сейчас сделать? По себе знает, что не помогут эти наивные слова поддержки, на кой чёрт она Чимину вообще сдалась? Не слова говорить надо, а действовать, как — не знает, да и, честно, право не имеет. Он мог это сделать — тогда, буквально два часа назад, просто попросить его остаться дома, потому что подозрения, не имеющие тогда опоры, всё же оправдались. Неприятное сосущее чувство вины делает больно сердцу, и даже трезвое осознание его абсурдности не делают ему самому легче. Вряд ли вина является именно тем чувством, которое можно легко оправдать и также просто забыть, как детскую лёгкую шалость. Необоснованное, но умное чувство, которое въедается в мозг подобно ненужным математическим формулам. Чон мотает головой, отгоняя дурное наваждение. Не это самое главное сейчас. Он прибавляет скорость, быстро что-то говорит на ресепшене и бежит на указанный второй этаж. Свои проблемы подождут. Много раз, однако, он отставлял их без завершения. И абсолютно всегда проигрывал ожиданию. Осилив лестничный проём, он тут же натыкается на Юнги, сидящего на лавочке в расслабленного, почти в сонном состоянии. Глаза прикрыты, а вокруг никого нет, кроме редко проходящих врачей и медсестёр. Он подходит ближе и слегка трясёт омегу за плечо. Тот тут же открывает глаза, и даже если он искренне рад видеть наконец-то появившегося отца Чимина, усталость не позволяет показать свои эмоции достойна. У Юнги, в общем-то, с этим и так свои проблемы.  — Мистер Чон, — говорит он с хрипом в горле. — Здравствуйте.  — Здравствуй, — Чонгук слегка улыбается. — Выглядишь уставшим. Всё хорошо?  — Ваше отродье скоро доведёт меня, — но, в отличие от эмоций, он никогда не был скуп на оскорбления. По крайней мере, в данный момент он имеет на это право. — Всё нормально, спасибо, — и всё же выдаёт из себя улыбку. Чонгук, в отличие от его непутёвого сына, её заслуживает. — У папы работа, поэтому он уехал, я сказал, что Вы быстро примчитесь. Не подбросите до дома?  — Подброшу, — мысленно Чонгук даже как-то успокаивается. Юнги, несмотря на внешний вид, ведёт себя нормально, а значит, подобное с ним состояние, — как минимум, физическое, — разделяет и Чимин. Чон садится рядом с омегой, перед этим сняв с себя лёгкое пальто и накинув на плечи подростка, за что тот тихо благодарит и сильнее кутается в данное ему одеяние. — Как он?  — Живой, вроде как, — но потом быстро исправляется, понимая, его отцу, которому Юнги откровенно сочувствует, подобные вещи говорить не стоит. Как минимум, из уважения. — Нормально. Доктор дал ему ингалятор, напялил на него кислородную маску, вроде как. Сейчас под капельницей валяется, дрыхнет. Не знаю, врач сказал, что только родственников пустит. Вы можете зайти.  — Спасибо тебе за помощь, — но Чонгук, однако, не спешит уходить. — Чимин не простой человек.  — Он всегда таким был? — но больше похожий на риторический вопрос, Юнги не ждёт ответа, понимания — конечно, не всегда. — Не простой, это точно, — усмехается. — Вряд ли мы сможем что-то с этим сделать, он должен сам в себе разобраться. Чонгук понимает это. И всё же…  — Но Вы его отец, не можете, наверное, просто стоять в стороне и смотреть, как сын страдает. Я прав?  — Прав, — Чонгук улыбается. — Но я всё равно продолжаю стоять в стороне. Я не в состоянии повлиять на его состояние. И от этого… Грустно как-то, что ли.  — Больше раздражает, как по мне, — Юнги усмехается. — Видимо, Тэхён для него, и правда, много значит. Как и для Вас. Тэхён. Имя, которое Чонгук так упорно пытался забыть, а потом отчаянно сдался перед этой попыткой, продолжает напоминать о существовании своего носителя, и то, сколько моментов с ним связано. Немного, по сути. Они были знакомы недолго, всего каких-то жалких два месяца, половина из их таких же редких встреч не несли за собой никакого подтекста, и всё же то, какими были эти встречи, заставляет думать, что они были не напрасными. Он помнит то их скромное свидание, тот недорогой ресторан, то, как чужая инициатива вынудила его вновь сесть за музыкальный инструмент, к которому он не прикасался с юношеского возраста. Помнит их второй секс, помнит то желание, которое горело в глазах молодого альфы, и все те мысли о деньгах, притупившие их сознания, рассыпались на ветру подобно пеплу. Ни Чонгук, ни тем более Тэхён тогда не думали о деньгах, не думали об их общем уговоре, в памяти давно истлевшем. Разве имеют место эти мелочные грязные деньги, когда в душе цвела любовь, а намерения друг на друга были серьёзнее озвученной суммы? Это было так глупо и наивно, так по-детски. Но Чонгук впервые почувствовал то самое чувство любви, такое тяжёлое и в контраст лёгкое, переполняющее душу и в то же время дающее полную свободу. Это не было похоже на любовь по отношению к бывшей жене, построенную на простой привязанности, близкой дружбе и уважении. Чонгук был влюблён в самом истинном понимании этого слова. Влюблён и сейчас. Сейчас это, конечно, ни к месту. Его чувства имеют вес только для него самого, и Чонгуку только и остаётся, что самобичевать наедине с ними. Всё хорошо, всё нормально. Ему достаточно того, что с Чимином будет всё в порядке. Пусть хоть один близкий ему человек будет счастлив.  — Бесполезно сейчас об этом говорить, — вздыхает Чонгук и встаёт со своего места, чтобы направиться к палату. — Спасибо тебе, Юнги, — улыбается. — Подожди немного, мы поговорим, он соберётся, и отвезём тебя домой.  — Вдолбите этому придурку мозги.  — Я постараюсь. Он заходит в палату. Всё так бело, стерильно, что режет глаза, и запахи вонючих хлорки и медикаментов въедаются в ноздри. Чонгук не уделяет обстановке должного внимания. Взгляд тут же падает на Чимина, лежавшего на больничной койке, без прочих капельниц и других медицинских средств, наверное, доктор просто дал альфе возможность немного отдохнуть. Чимин лежит бездвижно, ровно, безжизненные глаза смотрят в белый потолок, и лишь вздымающаяся под действием дыхания грудь напоминает о том, что перед ним лежит живой человек. Чонгук подходит ближе, берёт стул и ставит его около койки, садится рядом и берёт сына за ладонь, целует худые костлявые пальцы. Несмотря на общее дурное состояние, ладони у него были тёплыми, мягкими. Такими, какими они были обычно. Чонгук знает это, как никто другой.  — Прости. Чонгук не сомневался, что именно этими словами он решит его встретить. Не сомневается и в том, что сам Чимин понимает, как эти слова сейчас ни к месту. Слова такие же безжизненные, и не сказать, что искренние. Но они — единственное, что он может сейчас сказать. Чонгук понимает это.  — Всё нормально. Я рад, что ты в порядке, — второй свободной рукой он кладёт на голову сына, аккуратно поглаживая и пропуская через пальцы мягкие чёрные волосы. — Я ещё не разговаривал с доктором, хотел спросить причину твоего приступа, — хотя, все эти врачебные высказывания и медицинские термины излишни. Он сам знает причину. — Перенервничал, наверное. Зная тебя, так и есть.  — Из-за сигареты, — сипит не своим голосом Пак. — Я не знаю, зачем сделал это. Скажи мне, пап: почему мои действия всегда лишены смысла? Постоянно что-то делаю и всегда не то.  — Ты должен сам к этому прийти, я не смогу ответить на твой вопрос. А он хочет. Правда, ответ ему также неизвестен, чтобы бросаться такими смелыми высказываниями.  — Я идиот, пап. Я тупой, никчёмный, жалкий придурок.  — Юнги говорит похожими словами, — Чонгук слегка улыбается.  — Юнги… — Чимин наконец переводит взгляд на отца. — Он здесь? Как он?  — Он в порядке. Устал только немного, попросил отвезти его домой.  — Он был таким испуганным… — Чимин делает голос тише, так, словно ему не хочется этого говорить. Чонгук наблюдает за сменой настроения на его лице и понимает — правда, не хочется. — Я слышал, как он кричал, ругал меня, — усмехается. — Но не пролил ни слезинки. В отличие от меня, который только и может, что ныть без повода и полагаться на своё безрассудство. Чонгук слушает молча, ничего не говорит, осознавая, как эти слова важны для него самого. Чимин, говоря эти грязные мерзкие слова, принимают свою такую же негативную сторону, и это — то, чего он так долго не мог сделать. Потому что осознавать это — дело одно, а принимать эту неприятную часть себя и пытаться с ней бороться — другое, пусть даже через всё те же жалобы и самокритику. Только испытав подобное снова можно увидеть все мелочи и недостатки, а вместе с ними и способ от их избавления. Чонгук знает, о чём думает. Потому что когда-то Тэхён спас его от этого никчёмного приступа, потому что именно тот случай стал для его развития неким триггером. А сейчас ситуация повторяется, и всё, что изменилось с того времени — спаситель. Другой, но не менее важный — и это главное.  — Я устал, пап, — вздыхает Пак. — Устал ошибаться. Устал видеть во всём негатив и поддаваться чувствам, когда не стоит. Устал всех доводить до истерики из-за своего самолюбования. Юнги, мама, ты… Ты, пап. Пожалуйста, не отрицай те вещи, которыми я испоганил тебе жизнь. Как ты меня терпишь… Но на это Чонгук молчать не собирается.  — Я не терплю тебя, малыш, — он пододвигается ближе, наклоняется над чужим лицом и оставляет скромный поцелуй на лбу. — Я люблю тебя всем своим сердцем, каким бы ты не был. И этих слов становится достаточно. Достаточно для того, чтобы Чимин всё понял. Чонгук прижимает голову к чужой груди и слышит, как удары сердца становятся чаще, слышит частые вздохи сверху, чувствует, как наворачиваются слёзы на глазах. Руками он проводит по телу сына, как бы успокаивая, но ничего не говорит, понимая, что тому нужно отойти, успокоиться, взять себя в руке. Даже через такой неуверенный неподходящий метод. Так Чонгук хочет верить, что это — последний раз, когда его сын проливает слёзы. Всё будет нормально, всё будет хорошо, и плакать будет незачем. Теперь он знает, что Чимин будет стараться для достижении данной цели. Потому что страданий достаточно, и поводов находить их больше нет.  — Па-а-ап… — всхлипывает Чимин, но тут же вытирает слёзы, не давая себе возможности расчувствоваться ещё больше. Слишком много было пролито, достаточно. — Па-ап, — а сам, как маленький ребёнок, тянет руки, требуя объятий. Чонгук улыбается, смеётся и обнимает сына, чуть приподнимая его над кроватью для удобства. Немного качает из стороны в сторону, успокаивая, как маленького ребёнка, гладит по голове, но не говорит и слова, не пытается унять чужую истерику, понимая, как это ему сейчас необходимо — выжать из себя последние остатки бессилия и обрести тем самым новые, наполненные этой самой силой. В своё время он проходил через похожую ситуацию. Было это, кстати, не так уж и давно.  — Пап, пап, пап… — дрожащим голосом проговаривает Пак, отстраняясь от отца и обхватывая его лицо ладонями, так, чтобы тот точно не отвёл взгляда от его искрящихся искренностью глаз. Чимин уверен в том, что хочет сказать, и потому заранее прирезает на корню чужие действия. — Давай найдём его, пап. Давай… Давай вернём Тэхёна. Пап, пожалуйста… Тэхён, пап… Чонгук не может отвести взгляд, чтобы хоть как-то скрыть своё смятение. Он закрывает глаза, дабы прокрутить озвученные слова у себя в голове и уловить следом мысль, как на это реагировать. Он выдыхает и открывает глаза, смотрит искренним непониманием на чужую искренность и не знает, чем на неё ответить, кроме этим самым непониманием.  — Он нужен нам, пап… — шепчет Чимин, соприкасаясь своим лбом с чужим. — Он нужен тебе, ты любишь его… Я уверен, он тоже тебя любит. Хотел бы Чонгук себе подобную уверенность, но единственное, в чём не сомневается — в своих собственных чувствах, за Тэхёна он не имеет права говорить. Когда они виделись, когда говорили? Чонгуку не хочется думать, как же давно это было. Но сколько бы времени не прошло, он по-прежнему помнит последние его слова. Тогда, прохладной летней ночью, на одиноком балконе в компании никотина и сотового телефона, ставшего последним проводником с их встречи. «Я люблю Вас». Чонгук хотел ответить. «Пожалуйста, не пишите мне больше». Но не стал этого делать. Просто потому, что тоже любит. А слова любимых надо брать на свой счёт.  — Пап, позволь мне в последний раз поступить эгоистично. Эгоистично — точно. Не учитывая, что у Тэхёна может кто-то быть, не учитывая, что чувства не имеют места быть, не учитывая, что его здесь может и не быть. Они оба это понимают. Эгоистично и неправильно — вот, как Чимин готов поступить сейчас. И нет этой дрожи в голове, и слёзы высохли, а голос потерял свою драматическую роль. В конце концов, актёр из него, и правда, никудышный. Уверенность, обретённая им резким выстрелом осознания, пугает своей честностью, Чимин говорит эти слова серьёзно. Слова, которые он уже где-то слышал.  — Слова любимых надо брать на свой счёт, ха? — Чонгук усмехается. — Прям как в воду глядела, любимая. А раз он следует данному принципу, то отказываться от слов не собирается. И даже если бы и хотел, то не смог. Не тогда, когда есть шанс.  — Эгоистично, да? — он улыбается. — В самый раз. Потому что именно в тот самый раз, стоя на пороге чужой квартиры и смотря на ломающегося скромного парня, он только и полагался на свой эгоизм. Полагается и сейчас.