We will last forever

      Именно сегодня Грейс хочется выпасть из реальности, забыть проблемы с сидящим уже в печенках истериком-мужем и просто побыть с Эммой.       Наверное, это странно, что раз за разом судьба сталкивает их вместе, тянет магнитом друг к другу. И от этого совершенно не спастись.       Хотя и не особо хочется.       Сегодня Эмма на пятьдесят процентов состоит из алкоголя. Иной раз Грейс боится за нее, не понимая, как после выпитого девушка все еще держится на ногах: хотя на льду те сразу же разъезжаются в сторону, отчего ей приходится ловить эту недоалкоголичку и тащить на своем горбу к ожидающему недалеко от обочины такси.       Эмма несуразно и зло что-то выкрикивает. Кажется, что уже совсем на чужом языке звучат её слова, пока Грейс морщится и трет пальцем ухо, которое в ту секунду будто бы оглохло. Но мысленно девушка все равно признает: одной было бы не так здорово напиваться в баре.       Это уже совсем ненормально, когда Эмма лезет на колени Грейс прямо в машине. Они стукаются лбами. Брекеты Грейс впечатываются ей в губы, царапают слизистую так, что она чувствует легкий привкус крови и морщится. Наверное, только из-за этого Грейс мстительно сжимает бедро девушки наверняка до синяка, но приоткрывает губы в поцелуе, ощущая язык Эммы у себя во рту.       Металлический вкус крови, обволакивающие со всех сторон запахи никотина, цветочных духов, какого-то хвойного освежителя-елочки в машине. Грейс шумно дышит носом, когда пальцы Эммы сжимаются на ее шее. Ауто-асфик-сио-филия. Это слово Грейс всегда слышала лишь по слогам. Ее горло дрожит в чужих руках, в тщетной попытке сделать вдох с губ девушки вырывается лишь тихий и едва заметный хрип. Возбуждение накатывает волной, собираясь тяжестью внизу живота.       Водитель поглядывает на них в зеркало заднего вида, но ничего толком не видит.       Хватка Грейс на чужом бедре слабеет, зрачки расширяются, когда она смотрит на Эмму. И та отпускает, слегка потирая оставленные красноватые следы на чужой шее, снова лезет в рот Грейс своим языком, ощущая вкус крови, шершавость металлических железок на её зубах.       Больше всего на свете Грейс боялась задохнуться. И теперь, делая вдох под аккомпанемент какой-то тихой попсовой песенки с радио, она расслаблена и нежна. В такие моменты, когда язык Эммы хозяйничает у неё во рту, а слёзы облегчения скатываются у девушки из уголков глаз, она смаргивает быстро-быстро.       И наконец-то чувствует себя живой.       Наутро Эмма состоит на пятьдесят процентов из ненависти. Она почти рычит, утыкаясь взглядом, ладонью и грудью в острые лопатки Грейс.       Они снова нагие, пустые и рядом. От последнего Эмму мутит даже сильнее, чем бывает обычно из-за похмелья.       Грейс все равно не уходит сразу. Не скрывает очередные синяки на шее, а лишь что-то мурчит себе под нос, пока готовит завтрак и каждый раз не забывает пожелать вдохновения — будто не помнит, что после последней книги Эмма уже полтора года не написала ни строчки.       Эмма знает, что снова не выдержит чужой взгляд. Грейс ведь похожа на Бэмби со своими огромными грустными глазами и торчащей верхней губой, которую девушке каждый раз так сильно хочется укусить. Эмма слепо поддается этому желанию: вечно ловит Грейс в коридоре, сжимая за запястья до синяков, и начинает целовать так долго, что вскоре сама от этого устает.       Но когда Грейс уходит, Эмма знает, что это не навсегда. Иначе просто быть не может.