Немой

      — Дура... Из ума выжила, — спокойно заключил переводчик, и тут рука его мокрая от пота Надину схватила, намертво. И к себе.       — Что же...? — отшатнулась девушка.       — Не пойдешь ты, никуда... — бесцветно молвил под нос тот.       Надя обернулась. Ноющее тело словно невесомым сделалось, легким. Будто груз с плеч неподъемный отобрали.       — Хватит с меня картин таких, жестоких...       — А чего вам мне путь городить? — разозлилась Надя, глаза ее яростью страшной наливались.       — Верь — не верь. Я сам себе, порою, поверить с трудом могу... но пустить...       — Вздор говорите! — прошипела девушка, почти вырывалась она из захвата, стремилась конец всему положить, ужасу.       — Приказ! — осек ее переводчик.       Тишина повисла, и такая, что девочка плакать перестала — посмотрела она на взрослых боязливо, робко. А когда не нашла в лицах их утешения, прижалась к немцу что мочи было, резко, словно пряталась за грудью широкою, крепкою.       — Если помнишь — твоя воля была на жизнь поменяна. Ты выводишь из мест этих погибельных, а штурмбаннфюрер отпускает живой. Не забыла?       — Чего сейчас мне за жизнь цепляться, когда ублюдков наказать могу, что моих на гибель отправили?!       — А — то! Не только ты тут, одна. Ребенка хоть в пример ставь. Думаешь, по головке гладить будут? Они детей не жалели!       — И что мне теперь, ваши шкуры спасать?! — не унималась Надя, вырывалась из рук, словно молнией пронзенная, дрожала.       — Теперь — не теперь... Поздно уже решать кто здесь крови сколько лил...       Утихало в груди от слов его спокойных, смирялось. И даже когда слезы на глазах врага блестеть начали, почему-то не было у Васильевой права те под сомнение ставить. Отступила она, руку ослабляла.       — Думаю, догадалась ты, что детей тут нелюди резали, никакой стороне не принадлежали те, думается мне. Война или нет — роли не играет. Бесчинствам не нужен повод, — утирал слезы тот, очки сняв. — Но вот дети те... офицерские все, по вашему выражаясь. Приложили их, сама понимаешь, не по причине событий военных... Да и кто бы их из Германии бы ввозил в дебри эти, если не "свои"...       — Не просто так все было... — лишь слова подтверждала девушка, у самой глаза мокрыми делались спешно.       — Не твоя это война, Надя. Ребята твои под удар попали, знаю, что никак боль эту тебе не возместить. Но...       — Вы скажите одно мне, — остановила его Васильева, в глаза глядела. — То, что творилось в деревнях на глазах моих, те жертвы...       — Не заставляй меня, Надя, отцовскую боль бранить.       Оба замолчали. Добавить что-либо не поворачивался язык. Да и ребенок продрог в сарае так, что ручки синеть начинали. Спешить надо было. Делать что-то.       — Что же тогда... — начала Надя, и вновь смолкла.       Переводчик поднялся с земли и протянул на руках девочку, укутав пред этим в снятую потертую куртку, с которой, помнилось девушке, не расставался тот с первой встречи их.       Напоследок коснулся он губами ребячьего лба и положил руку на плечо Нади, аккуратно сжал.       — Все это было давно ясно, Надя. И заложники, и расстрелы, и даже эти, что за стенами стоят. Все. И командир наш не дурак. Может, теперь винить будет себя, что всех не успел спасти, но девочку эту... Ты ее береги, как сама до того молвила. Я не на смерть идти буду, даже если и встречу ее. Бегите, ибо тебе-то сам Бог благословение все это время давал... И сейчас даст, знаю точно. И только как стихнет все, прошу, найди ты адресата этого.       Толстые пальцы вручили, почти впихнули в руку Васильевой маленький клочок потертый, где едва заметно было что-то начерчено.       — Больше мне сказать нечего, — отпустил тот, и захватил с пояса рядовой ту самую гранату.       — Забавная, однако, штука... И как в голову взбрело такое сделать когда-то... — задумался мужчина.       Надя готова была возразить, упереться, вновь настоять как сама хотела, и как поступала всегда. Но сейчас, в момент такой искренности от чужого, от врага, от "не человека"... замолчала. Слова крутились, порастали узорчатыми линиями по губам, языку, но никак с тех не слетали. Может, это было что-то взвешенное, смиренное. Может, прощание с кем-то или чем-то. А может и вовсе — сказанное не было послано девушке. Не ей!       Себе.       Или кому-то впереди, кто придет после всех нас.       Васильева молчала. И ее смиренная тишина, даром отданная, пожалуй, единственному кто был с ней все эти долгие трагические месяцы, могла значить лишь одно — дань ее человеческого. В глазах немца было то же самое.       Они смотрели друг на друга не как на врага — как на человека, у которого не оказалось другого выбора.       Толстяк грустно улыбнулся, не обернувшись на прощание. А затем сделал неуклюжий шаг дрожащей ногой. В тот же миг шаг сделала и Надя, тоже не обернувшись.       Лес вился снежными ветвями; сверкал на играющем лучами солнце, и дрожал от мелькающих силуэтов в глубокой продрогшей чаще. Была поздняя осень, а может уже приходила зима — не разберешь.       Только шаги слышны повсюду свои же, да дыхание сбитое, частое.       Куда идти — неведомо, а обернуться страшно. Не верила теперь Надя ни одной душе на свете: ни своим, ни чужим, ни себе. Теперь другими глаза ее смотрели, чуждыми. Да и сама она не своею была, словно человек другой. Да и небо над головою поменялось...       Зорь мягких, рябиновых, не видать боле. Лишь кровавые стынут над лесом, темные. Аж дух хватают, в тиски.