Зверь в клетке

Разруха господствовала над всем, над городами и деревеньками склонял свою костлявую руку Голод. Союз наверстал за эти года упущенное, успев побывать ещё на нескольких битвах, успешно завершив их. Понемногу отбиваясь с востока от Японии, красноармейцы собирали и концентрировали свои силы для штурма города Берлина. СССР, конечно, рвался в самый перед, но его генералы отговаривали, говоря про какой-то там пустяковый риск – быть убитым. Но мужчина не сдается, он ищет всевозможные варианты для нападения, чтобы застать Рейха живым, а не с простреленной черепушкой в его собственном кабинете с очередной предсмертной запиской. Планы Союза, конечно, хороши, никто в этом не сомневается, но рисковать жизнью собственного вождя, народ был не намерен. Все, даже детишки этого коммуниста, просили отца остаться. Все, абсолютно все боялись за жизнь его, кроме самого русского. Самоотверженность, конечно, хорошо, но в данной ситуации – это необдуманное и глупое решение, что сам и заявил СССР, когда его уговаривали хотя бы ехать после колонны, а не "светится в самом начале из люка танка с советским флагом в зубах и с балалайкой в руках". Конечно же это все было утрировано, чтобы переубеждение Союза сдвинулось хотя бы с мертвой точки. Следующие три месяца стали ещё более нервными. Каждая неделя не обходилась без всеобщего собрания в кабинете у товарища Советского Союза, по поводу берлинской наступательной операции. – ...Я предлагаю нанести главный удар с помощью моего первого фронта, – отчеканила БССР, окинув взглядом своих коллег. – Это ж какого "вашего"? Это Вы так восхваляете первый белорусский фронт? – РСФСР, явно недоволен таким выбором. – Я восхваляю? Простите, но у меня все же есть в распоряжении семь армий. Чем Вас не удовлетворяет мое предложение? – БССР томно вздохнула, переведя уставший взгляд на товарища. – Что за армии? – вмешался Союз, явно понимая, что эти двое сейчас начнут прямо тут ещё одну мировую из-за каких-то своих личных перепалок. – Пять общих и, прошу вас заметить, две танковые, – БССР перевела свое внимание полностью на СССРа. – И это все, чем Вы можете нас удивить? Я уже был готов начать восхищаться, а вы меня лишь вогнали в какую-то смуту, – русский все не унимался, сверля затылок белоруса, который смотрел на главного коммуниста. – А ну, прекратить! – по помещению разлетелся, словно гром среди ясного неба, удар обеими руками об столешницу. Союз прочистил горло, сурово поглядывая на своего русского генерала. – Если Вы, РСФСР, не прекратите сейчас же, я попрошу вас покинуть конференцию немедля. У нас здесь не собрание выпускников, знаете ли! Прошу соблюдать хоть какие-то нормы! Ваши разборки с товарищем Белорусской ССР здесь присутствующих не касается и совсем не вызывает интерес, понимаете? – Прошу прощения, товарищ Советский Союз. Такого больше не повторится. Прошу прощения ещё раз, – остыв, русский виновато прокашлялся и отвёл свой взор, успев глянуть на БССР. – Прошу, – обратился СССР к белоруске, сделав глоток воды из гранёного стакана. – Благодарю. Я бы хотела предложить поставить танковых после общих, – словно что-то забыв сказать, белокурая девушка следом добавила. – А артиллерия на первый план пойдет. – Ну... – Союз тяжко вздохнул, почесывая пальцами свою щетину. – Ваше предложение хорошо, но вы должны сами понимать, что этого мало, – шатен развел руками. – Прошу прощения? – щуплый светловолосый мужчина, что до сих пор молчал, выпрямился в спине и подал звонкий голос, привлекая всеобщее внимание на себя. – Да, разрешаю, – СССР кивнул украинцу. – Я могу предложить свою помощь. У меня так же имеется две танковых армий и ещё в добавок три общевойсковых, – УССР гордо, но не слишком показушно задрал голову вверх. Это был повод для сдвига с мертвой точки. Наконец, когда все союзные республики присутствовали на собрании, которые ещё к тому же имеют у себя в запасах какие-то очертания плана для дальнейшей работы, Союз мог хоть на минуту облегчённо выдохнуть. Конференция продлилась ещё около часа. Немного на нервах, Совок всех распустил, оставшись со своими заметками и мыслями наедине. Сразу же первым попрощавшимся с товарищем Советским Союзом оказалась светловолосая девушка, волосы которой были аккуратно уложены, что сгребла в охапку свои документы и чуть ли не пулей выскочила из кабинета. За ним так же рванул и РСФСР со своим на уме. Догнав БССР, он бесцеремонно притянул ее за локоть к себе за угол. – Бог ты мой, Вы потеряли остаток своей совести? Зачем так людей пугать? – белоруска вырвала свою руку из чужой хватки и отошла на максимальное расстояние от русского – шаг назад, упёршись спиной в стену. – Прекрати. Мы сейчас не при исполнении, – русский даже был как-то более мягок, чем прежде. – Как раз-таки нужно быть всегда в боевой готовности. Хотя Вы и "готовность" – это вещи несовместимые. Впрочем, как и слово "воспитанность" Вы, кажется, слышите первый раз. – Бел, да перестань. Я может извиниться хочу... – Давай, извиняйся, – исключила, наконец, всю официальность девушка. – Ишь ты, какая недовольная, – фыркнул русский, а потом, вспомнив все же, зачем они вдвоем стоят за этим нелюдным углом, начал заново свои извинения. – В смысле, я прошу простить меня за мою резкость на собрании. – Это все, что ты хотел сказать? – Эм, да. То есть нет... Прошу, прости еще за сегодняшнее утро, Бел. Я правда не хотел, чтобы все так получилось, понимаешь? Ты же знаешь, про мою усталость и ещё с ней мою нервозность после дежурств... – Да, знаю, – понимающе подтвердила БССР, подняв свободную от документов руку к шее, чуть скользнув пальцами по чужой руке. То ли нечаянно, то ли намеренно... – Что, воркуете, голубки? – пролетевший с картами мимо СССР вернул этих двух в реальный мир, заставив РСФСР отойти, даже отпрыгнуть на метр от белорусочки. – Извольте, товарищ! Как что скажете еще... – русский даже немного занервничал, раскраснелся, смотря вслед уходящего. Ответ на свой вопрос Союз уже не услышал. Не потому что далеко ушел, нет. Просто, как паразиты, начали прогрызать себе пути воспоминания об одном немце...

***

Вот и началась стратегическая и, как все надеялись, последняя операция красноармейцев. Следуя плану, войска начали понемногу надвигаться на запад. В самом начале все шло превосходно, точно по плану, гоня фашистов со своих земель медленно, но верно. Воевали солдаты, а СССР тактично придерживался рубежа, за что люди были ему благодарны, так как не были готовы потерять его из-за первой шальной пули в лоб. Каждый бой, несомненно, был жестоким и кровавым. Люди погибали и с этим нельзя было ничего поделать. У каждого своя судьба, но все же операция проходила на ура, хотя осложнения тоже давали о себе знать. Немцы словно надоедливые насекомые, начали вылазить в какой-то определенный момент из своих убежищ, давая поводы для отступлений или же хотя бы поводы для того, чтобы поднапрячься и выложиться на все сто. Подкрепление у врагов все прибывало, что только и раздражало, но выстояв против неожиданной волны нацистов, советская армия возобновила свой тяжелый путь. Враги Красной армии продолжали проигрывать каждый очередной бой, а немецкие главнокомандующие яро пытались, в прямом смысле этого слова, вымолить разрешение по телефону у Третьего Рейха на то, чтобы покинуть поле битвы и отправиться в Берлин. Но в ответ они лишь получали отрицательный ответ. Так, шли недели, превращаясь в месяцы, а нацисты то погибали под натиском советских войск, то рвали когти в свою родную столицу, надеясь оттянуть дату своей смерти ещё хоть на чуть-чуть, ведь гады гадами, а смерти все боятся. Уже к маю красноармейцы разгромили чуть ли не подчистую берлинскую группировку немецких войск и потихоньку начинали занимать сам Берлин. Как только эта весть дошла до Союза, он тут же собрался следом за своими людьми, так как он хотел увидеть Рейха в последний раз перед тем, как его, вероятно, убьют. Нужно было его увидеть как ни крути и этому СССР не мог подобрать весомый аргумент. Сам своего желания толком не мог понять. Проезжая на машине знакомые улицы, только уже разгромленные, Союз мог замечать, как все нацистские знамёна со свастикой были разорваны в клочья или же спалены, оставив после себя лишь обгоревшие тряпки. Подъезжая наконец к Рейхстагу, где последний год просиживал свое время самый главный нацист, мужчина все прокручивал в голове различные варианты тех слов, которые он готовил для Рейха. Само здание полыхало, становясь поглощаемым диким и ярым огнем. Языки пламени ветвились и путались меж собой, создавая неведомые узоры. Из окон валил черный дым вперемешку с огнем и из самого здания слышались жалобные или даже истерические вопли на немецком. Рейхстаг окружили советские солдаты, вскинув ружья, целясь на все окна, от куда смогут выпрыгнуть отчаявшиеся нацисты, надеясь на спасение, что иногда и происходило, но никто не смог бежать. Раз в минуту, а то и чаще слышались выстрелы и мертвые туши, словно подбитая утка, стремительно и безжизненно падали на землю. Впредь стало все наоборот. Некоторые части и углы здания были счесаны или пробиты даже насквозь, а все, практически все окна были выбиты вместе с рамами. СССР наконец заехал на нужную улицу. Было жарковато и душно возле горящего здания, но не критично. Выйдя из машины, главный коммунист размял плечи и осмотрел окружение со вздохом. Это все работа его людей... Особенно мужчину поразило горящее и искрящее здание. Недалеко от него организовали небольшой лагерек среди небольших развалин, где пребывали связанные немцы, что не смогли во время сбежать или же просто добровольно сдались, надеясь, что им сохранят жизни. Подойдя к группе своих солдат, кажется, это все были танкисты – маленькие компактные люди, Союз все оглядывался, вгоняя в непонимание солдат своим немного напряжённым состоянием. – Ну что, товарищ Советский Союз, разгромили этих собак в два счета, а? – весело проговорил бородатый мужчина, докуривая свою самокрутку. – Я в своих людях никогда и не сомневался, – шатен облизал потрескавшиеся губы, поставив руки на пояс. – А ну, мужики, покажите мне какого-нибудь немчуру, что по-нашему шпрехает. – Да есть один, очкастый такой, – второй танкист соединил указательный и большой палец обеих рук, делая круги, и прислонил так пальцы к глазам, имитируя очки в круглой оправе. Зеленоглазый кинул взгляд на немцев, шустренько ища одного единственного очкарика среди этих солдат. Увидев щуплого мужчину без мундира, лишь в белой, немного испачканной рубашке и как раз с очками, русский двинулся к нему. Заметив на себе пристальный взгляд русского главнокомандующего, нацист сразу же сжался, будто пытался исчезнуть из его поля зрения. Союз схватил грубым движением руки мужчину за ворот рубашки и притянул к себе практически вплотную. – Где твой фюрер? – голос был слишком грубый для СССРа, словно он вовсе принадлежал не ему, с небольшой хрипотцой. – Майн фюрер... Он поджечь здание и пристрелить себя... Хаган видеть его тело в кабинете с огонь, – голос у фашиста дрожал неимоверно. Виной этой дрожи был страх за собственную жизнь либо это была горькая обида на своего фюрера, что оставил их, немецкий народ, который стали презирать ещё больше прежнего. Очкарик повернул голову на других пленных. – Hagan, du hast es gesehen! Hast du das gesehen?(Хаган, ты видел! Ты же видел?), – с надеждой, что его спасет его бывший коллега, пробубнил на немецком щуплый. – Ja-ja, ich habe es gesehen! Er saß mit einer Pistole in der Hand auf dem Boden... Der Kopf war so furchtbar nach oben geschoben... Es war so viel Blut an der Wand...(Да-да, я видел! Он сидел на полу с пистолетом в руке... Голова была так ужасно задрана вверх... На стене было столько крови...), – этот самый Хаган выглядел подавленным. Смерть фюрера для него было равносильно концу света. – Хаган сказать, фюрер сидеть на полу с дырка от пуля в голова. Много крови быть на стене... Взгляд русского тут же сменился. Он отдавал тяжёлым металлическим холодом. Свободный кулак сжался до хруста и мужчина сразу же отпустил немца, чтобы ненароком не избить его за дурные вести. Нельзя было, чтобы Рейх умирал, тем более от своей же руки. – Неужели осмелился... – прошептал русский, потирая грубыми пальцами переносицу. – Михась, дай-ка автомат, – Союз вытянул руку и процедил эту просьбу сквозь зубы, будто выдерживая крепкий яд во рту. – А, что Вы собрались сделать? – с опаской спросил Михась Стрелов, но все же снял с плеча свой ППШ, отдавая коммунисту на руки. – Прогуляться захотелось. Не пойду же я без оружия, – с наигранной беспечностью мужчина ответил, еле сдерживая себя. Проходя мимо немцев, он скользнул взглядом по каждому из них. – Wenn du nicht gewesen wärst, wäre er am Leben! Es ist deine Schuld, du Wichser! Ich hoffe, bald wird dein halb verfaulter Körper im Abfluss gefunden werden!(Если бы не ты, он был бы жив! Это твоя вина, ублюдок! Надеюсь, скоро твое полусгнившее тело будет найдено в сточной канаве!) – выплюнул из себя один из пленных солдат, прожигая полным ненависти взглядом советского мужчину. Остановившись перед смельчаком, СССР одарил окружающих своих людей тяжёлым взглядом, закидывая на плечо огнестрел. – Перевод. Быстро. – Дословно...? – испуганный русский солдат, решил не обрушивать гнев СССРа на своих товарищей и подал голос. Конечно же он владел немецким, иначе зачем он вызвался? Вместо ответа СССР лишь нахмурился, показывая своим видом, что его на данный момент лучше не раздражать. – Он... Он сказал, что это ваша вина, то что Третий Рейх застрелился, – эти слова знатно ударили по голове, вызывая желание проломить этому немцу голову, но зеленоглазый коммунист лишь только сжал челюсть. – Ещё... Ещё он сказал, что вы... – Расстрелять его, раз не понимает, с кем и что он говорит. Оставив красноармейцев в небольшом замешательстве, мужчина повернулся к ним спиной и направился прочь от горящей и уже полуразрушенной постройки. Это ни в коем разе не его вина. Он не виноват, что этот немец оказался настолько слаб и глуп. Рейх сам стал виной своей погибели. Он виноват во всем. Такого рода мысли не покидали русского и он по нескольку раз прокручивал их, слушая голос в голове, словно заевшую пластинку. Не то чтобы Союзу сейчас хотелось увидеть рейхсканцлера в последний раз и попрощаться, просто... Многое он не успел ему сказать. Не успел сказать этому ублюдку то, что никогда не простит за его проступки и то, как сильно он ненавидит его. Ненавидит его голос, в котором слышутся грубоватые нотки акцента, его холодные глаза-льдинки, его худое тело, его плавные, но иногда и угловатые грациозные движения... Его. Ненавидит его целиком и полностью. Выудив из кармана своей шинели пачку каких-то дешевых сигарет, которая была наполовину уже пуста, а за ней и спичечный коробок. Взяв из коробка две спички, шатен черканул ими по красноватой тёрке на ребре. С шипением головки спичек вспыхнули и начали свободно гореть ровным пламенем. Поднеся спички к папироске, коммунист сразу же втянул в легкие такую нужную порцию яду, чтобы заглушить все ненужные мысли. Выкинув наполовину сгоревшие спички на землю, СССР сразу же их притоптал, но после остановил ногу на пол обороте. Приподняв ногу, он заметил впитавшуюся в асфальт каплю крови. Кряхтя и вздыхая уселся Союз на корточки, рассматривая пятнышко под далёкие редкие выстрелы. Подсохшая кровь показывала, что ее кто-то пролил не меньше часа назад, а то и ещё раньше. Повернув голову за спину, русский, как и подозревал, заметил уходящую вдаль дорожку из редких и уже почти незаметных пятнышек крови. Вдохнув табачный дым, будто он бы помог своим присутствием лучше думать, мужчина начал перебирать в голове различные варианты исхода этого человека, который бежал, возможно от русских. Тут, в тишине, думать было проще, хоть и мысли иногда прерывали выстрелы. Было спокойно, от чего размышления об этом, возможно подстреленном, который удирал, начали плавно перетекать вновь не в то русло. Резко выпустив дым из носа, шатен встал на ноги, идя по видимому следу словно любопытный, немного хромой и слепой на один глаз пёс. С каждым метром следы крови становились все более отчетливы, что могло значить одно – этот человек не удрал слишком далеко. Держа папиросу зубами, СССР решил перестраховаться и взял в руки автомат, сняв оружие с предохранителя. Через метров шестьдесят послышалось какое-то неразборчивое шипение в узком переулке. Нашелся беглец, а следы крови уже шагов как пять назад закончились. Значит рука скорее всего подстрелена, не больше. Прижавшись к стене одного из здания, мужчина прикрыл на секунду глаза, готовясь выпрыгивать хищником. Досчитав про себя до трёх, он выскочил в переулок, вскинув оружие и четкими движениями головы совместно с прицелом начал искать подбитую цель. На русского с диким криком выскочил дворовый облезлый кот, пробежав меж ног и скрывшись в кустах. Животное не было поймано взглядом. Только лишь задранный трубой хвост промелькнул между ног и скрылся в зарослях. Сердце ёкнуло от напряжения, а в висках будто вены сейчас лопнут от сильной пульсации. – Вот же... Ешкин кот... Чуть не пристрелил животинку, – Союз прошел вглубь сырого переулка, ещё раз оглянувшись на кусты. Из темного угла вышел на мужчину ещё один кот. Только рыжий да и поменьше и покрасивше будет. Не безразличный и обожающий котов русский вновь опустился на корточки, закинув ружье за спину и подзывая зверя к себе, потирая пальцами перед его носом. – Иди-иди, не обижу. Откуда вы только взялись? – кот, осмелившись, все же подошёл к человеку, нюхая с интересом руку. СССР так уж хотел коснуться, с виду, мягкой шерстки, но зеленоглазый рыжик прочувствовав что-то неладное, юркнул под мужчину, убегая от него прочь. Советский Союз вздохнул печально и все же встал на ноги, оглядываясь, в надежде найти того кота или может быть кошку, но никого, кроме как пустой улицы не было, а отвлекшись на животных, так он вообще забыл, зачем он тут бродит. Развернувшись и покинув переулок, русский собрался с силами и, вдохнув побольше воздуха в лёгкие, хотел прокашляться, но услышал неподалеку какую-то возню. Замерев в таком положении посреди улицы, русский, сдерживая ком в горле, пытаясь лишний раз не закашлять, напряг свой слух. Вроде как была какая-то речь на немецком, потому что с этим шипением за зданием можно было спутать с собачьим лаем, как заметил Союз. – Вот и попался, горемыка, – прошептал хищно шатен, аккуратно переложив ППШ в руки и направившись на эти странные звуки. Кровь кипела в жилах, словно кипяток, от чего щеки начали покрываться румянцем и самому по себе становилось жарко. От чего – непонятно. Впервые такое состояние, да и на душе неспокойно. Как только эти самые посторонние чувства и мысли прокрались в сознание, руки сами собой начали дрожать. Облизавшись от волнения, русский выскочил из-за угла сразу же как только подошёл ближе, не о чем не думая. Вскинув оружие и сразу же найдя выделяющуюся среди темного фона бледный силуэт, СССР напрягся всем телом. На него тоже было направлено оружие, пистолет. Чужие холодные глаза смотрели исподлобья на коммуниста со страхом и все-таки надеждой, что его не пристрелят. Другая рука того самого раненого была обмотана в бинт, который напрочь прописался такой же леденящей кровью бордового оттенка. Этот человек, что сидел на земле, подпирая спиной стену, был одет в простую гражданскую одежду, рядом на земле валялся растегнутый портфельчик, из которого высыпались огромные количества бумажек и даже две открытых упаковочки бинта, что выкатились на землю. Голубые, самые настоящие, арийские глаза были расположены над синяками, которые создавали эффект более глубокого взгляда. Рука с пистолетом дрожала, но не от страха, вероятно этот человек не был левшой, а его раненая правая рука была не в состоянии держать что-либо. – Опустил пистолет, – грубо прорычал из-за кома в горле СССР, а после, наконец, прокашлялся. – Что, совсем не ферштейн, у кого больше шансы сдохнуть? Рука у этого немца крупно дрогнула, выронив оружие на свои ноги, а страх в глазах сменился сильнейшим удивлением. Мужчина, неожиданно, заговорил на неродном языке: – С-совок...? Неужели ты? – Какого... – опустив автомат, который резко стал каким-то уж больно тяжёлым. – Рейх? – Да. То есть нет. Я больше не Третий Рейх. Я Рэй Кэмпбелл, – Рейх подтянулся ближе к стене. – Рэй? Серьезно? – Союз стоял на прежнем месте, разглядывая этого самого Рэя. Его отросшие светлые волосы коммунист не наблюдал. На голове немца была короткая стрижка, а пшеничный оттенок теперь стал русым, как и тонкие брови. Больше никаких кардинальных изменений не было. Единственное, что было уж слишком заметно – это напряжение между ними. Не подойти и не обнять. Не спросить как самочувствие и не предложить помощи. – Да серьезно. Документы показать? И наступило молчание, которое зовётся неловким. О чем говорить? Какие у каждого намерения? Вдруг кто-то из них сейчас решит выстрелить? – Ты изменился. Что с твоим глазом? – отстраненно и как-то нехотя первый заговорил немец, снимая покрасневший бинт с руки. – Потерял в бою. А ты, как я погляжу, – СССР убрал оружие за спину, принявшись подбираться к арийцу небольшими шагами. – целый и почти невредимый. Смерть разыграл свою... Я даже поверил. – Да... Пришлось пристрелить одного для своего спектакля. И ещё канцелярию поджёг впридачу, – немец предоставил взору русского свое разодранное предплечье. – А это? Куда уже влез? – поджав губы, шатен с небольшим волнением поставил автомат у стены, сев перед Рейхом на корточки и взяв в руку чистый бинт. – Это случайность. Об забор зацепился, когда перелезал. А там эти пики чёртовы... – Рейх решил не мешать Союзу и доверил свою покалеченную руку. – У меня так один друг в детстве руки на заборе разорвал. Крику было.... – Ясно, – и вновь напряжение. Ничего не оставалось, кроме как наблюдать за перевязкой собственной конечности. – И куда же ты теперь? – В Штаты. Через три дня паром отправляется от земель Франции. – Кто тебя пустит туда? – Связи имеются. Ещё вопросы? – А ты так английский знаешь, да? – К твоему сведению, я знаю пять языков. Немецкий, французский, итальянский, английский и русский в конце концов. – Тц, и на кой хрен столько языков знать? – Как раз для того, чтобы сбегать куда подальше. Начну новую жизнь под новым именем. Ты ведь дашь мне уйти...? СССР поднял взгляд на серое лицо мужчины. Выдержав паузу, в надежде откопать в сознании самый адекватный ответ, русский вздохнул, отведя взгляд. Как на зло, ничего не лезло в голову, кроме как: "Рейх. Рейх. Рейх". Отпустив перебинтованной руку, Союз встал на ноги и схватил свое оружие, ловко вскинув его в руке. Сердце немца тот час хотело завопить от страха, но чужой голос подействовал как седативное. – Я могу тебя убить, Рэй, – чужое имя, которое присвоил себе Рейх хоть и было похоже, но резало по слуху как самая острая канцелярская пила. – Но я не могу. Не могу я убить тебя. Да я бы сделал все возможное, чтобы ты остался в живых. – То есть я... – нациста перебили. – То есть ты самая настоящая мразь и подонок, который вел своих людей за непреодолимой мечтой, обещая светлое будущее, который и смерти не заслуживает. Использовал их как пушечное мясо, черт бы тебя побрал! И в итоге оставил немцев гнить в разрухе. Я бы тебя сам лично бы придушил, но не могу. Что-то останавливает меня. – Это самое "что-то" зовётся лю... – Это, блять, не любовь! Забудь это слово раз и навсегда, – зарычал раздражённо СССР, мысленно сдавливая тонкую шею арийцу. В ответ немец лишь промолчал. Губа дрогнула, хотелось что-то сказать, но решил не действовать русскому на нервы. Сгребая все бумаги обратно в чемоданчик, Рэй его еле застегнул и поднялся на ноги наконец. Стоя перед шатеном, немец и уже успел забыть о том, какой же Совок высокий и крупный по сравнению с ним самим. – Можно одну просьбу хотя бы? – фриц скользнул взглядом по ППШ. Получив в ответ тяжелое молчание, он продолжил. – Позаботься о моем племяннике, – такую просьбу коммунист точно не ожидал. – Мой-то сын будет в хороших руках, а этот... Скажем так, он ещё ребенок и вполне заслуживает счастливую жизнь. – Да у меня своих детей по горло, я... – Прошу тебя, Союз. Пообещай. Ты единственный, кто может ему помочь. – Я просто не верю. Не верю, что передо мной стоишь ты, Третий Рейх – садист и диктатор... Ты печешься о жизни ГДР? Ты? Тот, кто его терпеть не мог? – Я поменял свое мировоззрение. Я понял, что то, за что я боролся, с самого начала не имело смысла. Если жизнь подарила тебе клеймо неудачника – с этим же клеймом ты и закончишь свое существование, понимаешь? Я буду жить серой мышью, чтобы меня не слышали и не видели, но вот детям я не желаю такого. – Мировоззрение он поменял. Пхах, – СССР развернулся спиной к собеседнику и вышел из этого закутка. – Прошу, обещай. Это единственное, чего я хочу! – следом поплелся немец, натягивая на плечи светлый пиджак и пряча в его внутренний карман пистолет. – Адрес. – Что? – Скажи мне адрес, где находится твой племяш. – Ах, сейчас, – быстренько покопавшись в своих карманах, мужчина достал из одного из них бумагу, сложенную в несколько раз. Коммунист протянул руку, чтобы взять листочек, но его вдруг перехватили за запястье и притянули к себе. Потрескавшиеся от холода губы накрыли чужие. Нежные губы немца начали долгий и такой же нежный поцелуй. Грубые губы Союза переняли на себя всю инициативу в ту же секунду, сжимаясь в чужие и пробираясь своим прытким языком в полость рта Рэя. Языки обвивали друг друга, создавая поистине страстный поцелуй. Горький привкус табака на чужих губах и языке ариец сразу почувствовал, но это не останавливало. Немец прикрыл глаза от удовольствия, а русский же сосредоточившись. Когда воздуха стало категорически мало, СССР первый рваным движением отстранился, глубоко дыша. Чуть припухлые и покусанные губы, русый мужчина облизал. Все же отдав бумажку, вложив ее в карман шинели русского, немец выдохнул. – Это что, едрен батон, было, а? – Как что? Прощальный поцелуй. А ты хотел чего-то большего...? – Нет уж, спасибо. Переболел я это. Живость их разговора после сразу же сбежала куда-то совсем далеко, так как дальше разговор совсем уж не дотягивал до продолжения. Тяжко вздохнув, СССР обернулся и вновь приковал взгляд к бывшему Рейху. – Уходи. Уходи, чтобы я тебя больше не видел, – это звучало грубо и резко, но немец совсем не держал зла на русского за такую грубоватую манеру речи. – Ты меня отпускаешь? Так просто? – Мне незачем тебя убивать. Третий Рейх мертв и он поплатится за все. А ты Рэй, беги, пока не поздно из этого города и с этих земель, – скулы начали нервно дёргаться. Сложные и непонятные для себя самого слова были сказаны русским. – Я никогда не забуду тебя, – с улыбкой надежды ответил Рэй, сделав пока пару небольших шажка от коммуниста. – Я тоже никогда не забуду. Ты навсегда останешься у меня в памяти с тем Союзом, которым я раньше был. – Сейчас ты другой? – все так же улыбаясь и медленно отдаляясь, спросил ариец. – Определенно. Прежний Союз закрыт глубоко-глубоко во мне под замок в самой темной клетке. Как дикий зверь... – он не пытался его остановить. Так будет лучше для них обоих. – В клетке, ключ от которой лишь у Третьего Рейха? Молчание и сомнение. Нельзя было сказать, что Союз и вправду его любил, но... – Лишь у Третьего Рейха. Это были последние слова, которые почти шепотом, чтобы не услышал мир, а только Рейх, произнес коммунист. Это далось нелегко. Все это, что происходило и происходит. Нельзя было определить точно, когда они перешли на эти, по сути, нежности. Скорее прощальный поцелуй, который был и по совместительству последним, растопил льдинку, что была у шатена в груди. Немец скрылся, завернув за угол дома, даже не подарив последний взгляд. Ему было тяжело. Рэй поскорее скрылся, чтобы не накатывать на себя грусти. Сейчас впереди новая жизнь, которая его ждёт, а прежняя давно уже покинула его, оставшись стоять на своем прежнем месте.