Зверь в клетке

Тогда СССР ушел, ушел почти сразу без прощаний и прочих прелюдий и без какого-либо обычного прощального слова. Конечно поначалу долго раздумывал, но все же с недоверием в сердце ушел в указанном направлении. Покинуть Берлин было трудновато, а эти самые трудности доставляли, хоть и редкие, но все же группки немецких солдат, которые что-то праздновали в пивнушках или же просто наслаждались отдыхом; просто шатались по улице, а один раз даже попался немец, который показывал всем своим соратникам фото своего новорожденного ребенка и этот самый немец чуть не атаковал русского своими рассказами о его семье, но все же удалось избежать этого пьяного, но славного паренька. Хотя, кто знает, может этот самый славный паренёк на фронте знаменит хладнокровием и за его спиной насчитывается сотня и сотня смертей. Внешность обманчива, но не суть важно. Как Рейх и говорил – дорога в целом была свободна, в плане того, что никто не патрулировал улицу на танках или что-то подобное не происходило. Широкие улицы города даже немного походили на один из советских городов, лишь указательные знаки на русском написать да свастику с центра поснимать. Хороший город, СССРа его архитектура чем-то да зацепила, хоть и разглядывал он все мельком и в полумраке, где фонари освещали только определенные участки улиц. Держась стен построек и темные закоулки, мужчина прошел уже половину германской столицы, уже стараясь избегать хоть каких-либо лишних взглядов, даже простых бродячих потерявшихся животных. В желудке – хоть шаром покати, только может кислота да разъедает его стенки, а мозг тем временем даёт сигнал о том, что организму нужна подпитка. Урчание живота никак не радовало, но все же не мешало идти дальше. Конечно же этот балбес не поел. Рейху надо было лично прийти и проконтролировать, как маленького капризного ребенка, чтобы он все съел. Всю ночь, до раннего утра пришлось без остановок шагать, волоча ноги уже по приевшимся каменным джунглям. Мысли по дороге посещали разные – начиная размышлениями о красноармейцах, которые должны были встретиться по пути, как сказал нацист, о том, как и что говорить им в первую очередь и заканчивая интереснейшими дискуссиями с самим собой на счёт дальнейших своих действий, как только вернётся на службу. Оставив город позади, мужчина выдохнул обречённо, понимая, что это не конец. Ещё нужно дойти до того самого озера, название которого уже и не вспомнишь. С утреца чуть морозило, заставляя тело резко содрогаться время от времени, а солнце пока вовсе не прогрело воздух. Точного времени было невозможно определить, но по расположению восходящего солнца, можно было с уверенностью сказать, что сейчас было примерно пять-шесть часов. Сойдя с главной дороги, что было сейчас нужным и правильным в данной ситуации, СССР начал пробираться по глухой дорожке, на которой не осталось уже почти полозьев от колес. Наверное, эта дорога не слишком пользовалась своей популярностью по каким-то из причин, что было даже на руку коммунисту. Если бы не лес – ели вперемежку с ольшаником, который неровно расступался в обе стороны, образуя еле вырисовывающий коридор, – было бы и трудно понять, что это дорога. Вглядываясь в окружение, не тронутое войной, русский все больше понимал, что этот лес совсем иной, нежели на советской земле. На родине все кажется по-настоящему живым, деревца уютно расположились каждый на своем месте, что прописала им природа, а тут... Тут совсем дикие и дремучие леса. Хоть лес и редкий, светлый, мрачность всей атмосферы чувствовалась настолько сильно, что казалось она вот-вот выскочит из-за того здорового дуба, который СССР оставил позади, и поглотит, оставив лишь обглоданные кости. Да и никто крика от боли твоего не услышит, лишь хрип, будто на шее затянули удавку. Эти мысли вдруг начали просачиваться сквозь щели в подсознании, заставляя оборачиваться, ища в пройденных кривых колючих стволах чей-то серый лик. Пучки света игрались с лысоватыми лапками елей, пытаясь наперегонки достать до верхушек деревьев, казалось, вроде кто-то живой и добрый ненавязчиво сопровождает в этом пути. Русский уже давненько отошёл от дороги, идя по мху и маленьким кустикам, безжалостно топча их. Впереди лес казался ещё гуще, состоя из мешанины елей, каких-то неясных деревьев и ольшаников, разбросанных то тут, то там. Намек на какое-либо озеро совсем напрочь отсутствовал, заставляя сомневаться в правильном направлении и в том, что немец сказал правду и не пустил по пятам свору голодных псов, чтобы отомстить за все косяки Совка. Хах, хотя это, конечно, навряд ли, но эта глуповатая мысль все же вынудила улыбнуться. – А ну стаяць, фашыст, – словно мощный заряд тока прошиб все тело белорусский акцент, заставив вздрогнуть от неожиданности. Все внутри смешалось в одну кашу и мозг на данный момент решил содействовать порознь телу. Ноги будто окоченели, от холода, а кулаки от напряжения сжались так сильно, что венки проступили поверх под кожей. – Ты глянь, Баклан, какой послушный попался фриц, – второй голос более звонко и живо отозвался на слова товарища и за спиной послышались треск сухих палок в четыре ноги. – Ну-ка, хенде хох, дружок! СССР не был дураком, поэтому не позволял резкого движения себе. Те мужики, которые его взяли на мушку, чуть что-то неладное почуять, увидят, что чужак начинает делать лишние движения, так и пристрелят на месте. С усмешкой, он все же поднял руки вверх без резких движений, ощущая на своей спине огромную мишень. – А ты глянь яки здаровы! Где ж они его такого надыбали, Салова? – Я слышал, что у фашистов лаборатория в Берлине имеется. Они там людям всякие гены внедряют! Если ты туда попадешь – считай пропал. Никто ещё оттуда не возвращался, – страшилки и небылицы Соловей знал на любой цвет и вкус, как говорится. – Ну дык, кали нихто не возвращался... – они остановились, уставившись в четыре глаза на чужую спину. Поглядывали иногда друг на друга лишь когда разговаривали. – Ты от кого это слышау, га? – Ну так это... Как я слышал, так тебе и рассказал! Чего за слова мои цепляешься? – Многоуважаемые, я вам своим присутствием не мешаю? – наконец подал свой голос Союз, кашлянув после раз. Двое друзей одновременно дёрнули головами в сторону незнакомца, вскинув автоматы. Русская речь дала по ушам хлеще, чем мороз в суровую зиму и мужчины напряглись. – А ну, повернись! – Соловей первый вернулся в реальность и грубо приказал этому мужику. СССР вздохнул полной грудью и начал разворачиваться, топчась на месте. Профиль шатена показался солдатам из-под приподнятого козырька пятнистой кепки и те чуть оружие из рук не выпустили от увиденного. В головах, казалось все мысли затухли от нарастающего урагана. Поначалу верить глазам не хотелось вовсе, из-за голода может просто галлюцинации, вот и все. Но когда русский широкоплечий повернулся на сто восемьдесят градусов, лицом к своякам, никаких сомнений. Это он. – З-здравия желаем, товарищ Союз Советских Социалистических республик! – почти синхронно пролепетали мужчины, отдав честь и опустив автоматы. – Вольно, бандиты, – навеселе выдал СССР, сняв с головы пилотку и взбудоражила другой рукой свои волосы. – Но, товарищ СССР! – Соловей сделал небольшой шажок вперёд, нервно бегая глазами по мужчине. – Как вы сюда попали? Вы же в плену были! – Дык яшчэ у форме фашыстскай! – вставил свои пять копеек Баклан, последовав примеру друга, сделав шаг. – Да, был, – он кивнул. – Сбежать от туда мне труда не составило, как видите. Цел и почти невредим! – Усе рауно не верю глазам. Как у вас палучылась? – Ээ... Так, отставить разговорчики.

***

– ...Да не, что вы! У нас же патроны тю-тю. – Ага, не хватае, хоть ты трэсни! – Как же это? Вы сидите совсем голяком? Без патрон на вражеской территории? – как же не хватало такого теплого общения. Словно второе дыхание открылось, при вдохе свежего воздуха. – Чего ж вы вообще тут сидите, а? – Так мы это... Не можем своих бросать. У нас раненые имеются. Василенко, Курбич и Сымко подстрелены были, когда мы отстреливались от немцев. Одному в колено, другому в бедро, а.. – его перебил белорус и пришлось замолчать. – А Сымко дык вабщэ у мядвежы капкан усунулся! Во фашысты нахитрыли... – А сколько ж вас в отряде, что вы не можете их на носилки положить? Или носилок нету? – Не, носилки можно и из веток соорудить. Нужно ж шесть людей, чтобы поднять их троих... Да и шестая Любка молоденькая, как тонкая хрупкая березка. Куда она здоровенного мужика потащит? Никуда. Вот и сидим, ждём, пока один из них на ноги не встанет, чтобы уже свалить с этот места. – Сегодня к ночи двинемся, – утвердил Союз, кивнув самому себе скорее, чем двум рядом идущим. –Таварыш Саветский Саюз, вы что такое гаво́рыте! Вы только вярнулися с плена! – И что же ты мне прикажешь делать? Сидеть и бить баклуши? – Вы же сколько шли, сколько шли! – вставил Соловей. – И что же? Я начинал свою военную деятельность с пехоты и гляньте, до куда дошагал, а? – весело вымолвил СССР. – А я тоже так-то пехотинец! Рядовой пока, но все же! – похвастался Солова, и после добавил за друга. – А этот в артиллерии сидит. Так знаете, вечно ноет, что ноги болят. – Дык я ж поэтому и ною, што ноги не прывыкли наситься тудэма-сюдэма! – Во канонир¹ прокляты, а? Всегда найдет оправдание! В рот пальца не клади! – со смешком заметил Соловей. Споры друзей, кажется, заглушали все беспокойство и все окружение вдобавок. Русская речь была словно музыка для слуха, звуки которой плавно и размеренно раскачивали слуховые косточки. Как же не хватало Союзу этой забористости в голосе, живости... Немецкий лай, просверливает в голове дыры, дробя черепушку и вызывая головную боль, раздражение. А русская речь в исполнении Третьего, так это вообще не поддавалось описанию. Не раздражало, конечно, так же, как чистый немецкий, но все-таки било по ушам, будто шатен с другой планеты свалился. Пройдя через леса, трое мужчин уже реже что-то обсуждали. В основном рассказывал что-либо Солова, вводя в курс дела товарища Советского Союза. Ничего нового Совок не узнал. Те же огромные потери, голод, болезни; убытки, одни убытки, хотя немцев удалось немного ослабить, гоня в шею обратно, от куда повылазили. Было и достаточно тех фашистов, что сдавались, пытаясь вымолить свою грешную душу. Для грязной работы подходили лишь. Так же и не обошлось от своих предателей. Ситуация была сложна, но поправима, как заключил для себя СССР. Подходя к укрытию небольшого отряда, Союз заметил с левого бока, за лесом то самое озеро, на глади которого скакали солнечные зайчики, ища того, чтобы над кем-нибудь подшутить – зарядить своей яркой вспышкой в глаза. Трёх мужиков сразу встретили с недоумением, а кто-то даже ухватился за оружие, так как Баклан и Соловей вели с собой какого-то фашиста да и к тому же не связанного. С приближением немецкого солдата на каждый последующий шаг, участники побитого отряда успели уже по нескольку раз измениться в лице. Сначала была неприязнь вместе с отвращением, после этого непонимание, которое вскоре сменилось облегчением и... Радостью. Самой искренней радостью. Те, кто были в состоянии ходить, не медля встали на ноги и в прямом смысле подбежали к новоприбывшему. Вопросы, вопросы и ещё раз вопросы, облепили СССРа со всех сторон, словно надоедливые насекомые. Сколько живости в этих людях, энергии появилось с момента прихода товарища. "Товарищ Советский Союз! Товарищ Советский Союз!", – было услышано шатеном за три минуты порядком сотню раз так это точно, пока вокруг него крутились его люди. Но все-таки подавив крики и возгласы, словно в детский сад попал, чесслово, мужчина тяжело вздохнул и пообещал, что обязательно расскажет обо всём после, а пока принялся за еду, а точнее за ее поимку. К вечеру, когда все уже уместились на мягкий мох, согреваясь пламенем в центре круга, люди и в частности Союз, дожидались полного приготовления двух небольших тушек диких зайцев, а коммунист со вздохами и редкой жестикуляцией начал рассказывать о своем плену в подробностях, конечно, некоторые подробности он все же опустил из-за ненадобности для слушателей, с запаленной последней немецкой цигаркой, зажатой между указательным и большим пальцами. Кроме свежего мяса у отряда оставалось ещё несколько горсток пшеницы, которую приходилось размачивать в воде да и после есть, без всяких готовок. Подкрепившись перед дальней дорогой, мужики уже уложили в самодельные носилки пострадавших и двинулись в сумраке в путь. Дорога была длинная, почти неделю шагали, сложная, испытывала бойцов различными способами: то еле проходимым болотцем, то пригорком крутым, а то вообще могли на немцев каких-то наткнуться, которые, видимо, решили устроить прогулку, гады. Только проблемы и приносят, хотя такая встреча была лишь раз. Но вот что было действительно самым сложным, так это пересечь границу. Долго сидели в укрытии и долго рассуждали, как пробраться на территорию Польши с ранеными на громоздких носилках. Все же пробравшись незамеченными, Союз и его новоиспеченный отряд двигались все время на восток, стараясь как можно более скрытно. Ноги болели, да что там ноги, все тело болело и ломило. Сапоги натирали мозоли на ногах, но это ощущалось не как мозоли, а будто ты уже счесал там пол ноги, оголяя нервы и продолжая по ним скребсти кожей сапог. Больная нога СССРа начинала все чаще откликаться болью, но мужчина ничего не мог с этим поделать. Терпел. Терпел до того самого момента, пока не наткнулись на своих соотечественников на грузовике. Те нарадоваться тоже поначалу не могли, но все же успокоившись, погрузили всех в ЗИС-5, оставив все свои дела, или же как в народе кличут машину: «трехтонку» и тут же помчались в ближайший медпункт, в котором смогут оказать нужную помочь. Уже с конца сорок третьего года СССР твердо стоял на ногах, а заголовки газет все никак не унимались по поводу возвращения живого главнокомандующего, который успешно сбежал с немецкого плена. Воевал Союз бок о бок со своими людьми, как в старые добрые, не боясь идти, как поначалу казалось, на верную смерть. Кажется, Удача была на его стороне да и Совок был важен для нее самой, раз каждая его последующая вылазка оканчивалась успехом, оставляя его жить. Несомненно были и ошибки у мужчины. Например, уже в сорок четвертом году он успел получить ранение. На очередной битве, где-то под Кировоградом, шла ожесточенная война, на месте соженной деревушки. Крови было пролито достаточно, солдат потеряно много, а СССР не сдавался, ведь эта битва должна была быть решающей. С бесстрашием или же с какой-то мальчишеской глупостью, коммунист рванул наперед, решив, что таким образом произведут на врагов эффект неожиданности. В целом это было так, но все же СССР за свою пылкость получил в глаз в прямом и переносном смысле. Осколочная граната. Чужие крики. Больничка с ласковыми молоденькими медсестрами. Лишь обрывками он помнит ту свою глупость. Да Союз уже был готов хвалить бога за то, что он остался жив! Сколько же только боли и крови было в операционной... Но глаз все равно не спасли, как бы врачи и хотели этого. Теперь оставшуюся жизнь придется ходить с этой чертовой повязкой на глазу, как пират из детских книжек. "Ещё воробья какого-нибудь за лапу к плечу привязать и будет вам самый настоящий русский пират!", – переводя это вечно в шутку, говорил Союз, вознося свой кулак к небу, пытаясь вспомнить как в той сказке про пиратов, которая была любима Украиной, эти самые варвары кричат как-то по-своему. Так, из-за этой травмы, у мужчины на правой части лица расползался шрам, стягивая по своим "берегам" кожу, от чего та немного безобразна выглядела, словно ее силой натянули, чтобы сшить. Начинался этот шрамище над бровью, проходя через нее и до скулы. Но все же это не мешало в последующих сражениях, нисколько. Воевал после того случая как прежде, забыв вовсе о своей маленькой и никчемной неполноценности. Если еще поговорить о том, чего мужчина позабыл, так это Третий Рейх, вот правда. Не одну ночь СССР не прожил, погрузившись в эти дрянные воспоминания. Будто это совсем не тот человек, который отпустил просто так по своей милости и с которым перед этим какая-то да близость была. Просто выдумка русского. Но все же дефицит этих воспоминаний быстро прошел. По планам, в скором времени, отправятся штурмовать Берлин.