Неразделимые души

Обожжена душа холодным снегом, Под небом горизонт подвел черту. Два самых близких в мире человека Ночами обнимают пустоту. Е. Муравьев «Глаза в глаза» К ночи мороз ослаб и пошёл густой снег. Прикрывая ладонью глаза от летящих белых хлопьев, Алла подняла голову и увидела, что в окнах квартиры Филиппа горит свет. «Значит, не остался на банкет и за город не поехал. Решил здесь дежурить, дурачок», – подумала женщина, и едва заметная улыбка коснулась её губ. «Пойдём, Сонь, заценишь мой пентхаус», – бодро скомандовала Пугачёва. *** В это время Филипп в своём кабинете разговаривал по скайпу с детьми. – Папа, привет! – весело звучали из ноутбука согревающие душу родных голоса, любимые мордашки сияли радостными улыбками. – Привет, мои хорошие! – тоже улыбался Филипп. – Как дела у вас? Как день провели? – Хорошо! Отлично! – наперебой отвечали дети. – Ты завтра приедешь? – Конечно, приеду. Дружное звонкое «ура» огласило комнату. – Пап, Алла приедет с тобой? – поинтересовалась дочка. – Не знаю. Это нужно спросить у самой Аллы, – уклончиво ответил Филипп. – Пусть приезжает, с ней весело. И Гарри с Лизой тоже, – звенел голосок Аллы-Виктории. – Я передам ей твою просьбу, принцесса. А теперь – быстро спать! Ночь на дворе, – Филипп скорчил строгую гримасу. Дети засмеялись. – Ну, паааап! Мы не хотим. Рано ещё, – снова в унисон затараторили Мартин и Алла-Виктория. – Спать-спать! Без разговоров. Завтра увидимся. Целую вас! Ответные воздушные поцелуи полетели с другой стороны экрана. *** В просторной гостиной, обставленной итальянской мебелью под старину, горела мягкая вечерняя подсветка, за окном не переставая сыпал снег. Спать не хотелось. Уютные кресла, приглушённый свет и ароматный чай располагали к задушевной беседе. – Да, Соня, мы теперь так редко видимся. Расскажи, как ты поживаешь. Как семья? – начала разговор Пугачёва. – Потихоньку, Аллочка, – отозвалась Ротару, ставя чашку на резной столик. – Я работаю, дети1 тоже, внуки радуют: покоряют новые вершины. Сёстры, братья, другие родственники – у всех свои дела и заботы. По праздникам стараемся собираться вместе. Всё идёт своим чередом, – София взглянула на собеседницу. – Но ведь ты меня не за тем позвала, чтобы слушать рассказы о моей семье. Правда? Может, мне и кажется, но, по-моему, тебя что-то сильно тревожит. – Тревожит... – подтвердила Алла. Она сделала глоток и, отставив чашку, заговорила вполголоса: – Соня, мы, конечно, не слишком близкие подруги, но я очень уважаю тебя как человека деликатного и глубоко порядочного. Я знаю, что тебе можно доверить сокровенное и ты даже случайно никому не проболтаешься. – Я тронута твоим доверием, Аллочка, – поблагодарила София. – Считаю последним делом выдавать чужие тайны. Если ты хочешь, чтобы этот разговор остался только между нами, так оно и будет. Я готова выслушать тебя, поддержать и помочь по мере моих возможностей, конечно. – Спасибо. Ты, наверное, в курсе, что я развелась с Максимом? – Не совсем. Я слышала что-то, но не придала значения. Подумала: сплетни. – А про Филиппа тоже слышала? – Что именно? – Что мы с ним... Как же это глупо и пошло звучит! – сама себя перебила Алла. – Пытаемся начать всё заново. – Нет. Об этом я не знала, но сегодня… Невооруженным взглядом видно: между вами что-то происходит. – Конечно, он же вовсю старается, чтобы заметили! – проворчала Пугачёва. – Ты меня прости, вы оба хороши, – София улыбнулась. – Он тебя любит и ведёт себя немного глупо, как мальчишка. – И я, судя по всему, веду себя не лучше. Ротару вежливо промолчала. – Он тебе записку в карман положил, – прибавила она после паузы. – Да? Я не заметила. Писать мне записки – его коронка ещё с девяностых, – глаза Аллы потеплели. – Сонь, понимаешь, я не знаю, как это объяснить. Ведь я всю жизнь пытаюсь от него сбежать и не могу. Это рок? Судьба? Предначертание? Благословение или проклятие? Что же это такое? – А какая разница? – удивлённо подняла брови София. – Главное, что это любовь. А любовь – самый чудесный и великий дар, посланный человеку. Дар, который нужно ценить и беречь. Что может быть прекрасней, чем любить и быть любимой? – женщина вздохнула и, помолчав, продолжила: – Когда мы с Толиком2 познакомились, я и подумать не могла, что именно этот паренёк станет моей огромной любовью, моим единственным мужем. Он два года ухаживал за мной, часами простаивал под окнами общежития. Я смеялась над ним: не приходила на свидания или присылала вместо себя подругу. А однажды, взглянув в его глаза, поняла: влюбилась навсегда. И мы прожили вместе 34 счастливых года. Да что я тебе рассказываю? Эту историю знают все, – понижая голос, заключила София. – А я ужасно боюсь этого слова «навсегда», – глухо проговорила Алла. – В нём заложена такая фатальная неотвратимость. И вот уже сколько лет я с этой неотвратимостью борюсь. В конце восьмидесятых-начале девяностых как только я ни гнала Филю от себя! А в душе не хотела, чтобы он оставлял меня в покое. Я ненавидела себя за то, что мне нравились его влюблённые взгляды, его прикосновения, его внимание. Я боялась поверить ему и броситься в этот омут. Я знаю, что Филипп боготворит меня, но при этом он жутко самовлюблённый эгоист. И наш брак был очень непростым. Нас кидало, словно по волнам во время шторма, от безумной любви до жгучей ненависти и обратно. Мы немало попортили друг другу нервов и очень устали от этого. Когда появился Максим, я подумала: «Вот он, мой тихий причал», а Филиппа всё-таки не отпустила, не отпустила и после развода. Опять прогоняла, опять убегала, лгала, что не любила, лгала ему и себе. Прогоняла, а сама не хотела, чтобы он отступился от меня. Соня, что я только не делала, чтобы забыть наше совместное прошлое, чтобы разорвать ту незримую связь, которая всегда существовала между мной и Филиппом! – голос Аллы сорвался от волнения и на щеках выступил яркий румянец. – Когда с ним случается что-то плохое, я это чувствую, когда неприятности у меня, чувствует он. Иногда доходит до смешного: мы можем, не сговариваясь, надеть одежду в один тон или высказать мнение по какому-нибудь вопросу практически одинаковыми словами. Порой мне кажется, что у нас одна душа на двоих. Понимаешь? – Понимаю. Очень даже понимаю! – приложив руку к груди, ответила София. В бархатном контральто зазвучали надрывные нотки. – После смерти Толика было такое ощущение, будто у меня отняли половину души. Мир словно лишился разом всех своих красок, точнее, звуков. Я не могла и не хотела петь. Если бы ни сын, ни моя семья, я бы не вынесла этого горя, этой всепоглощающей пустоты, сводящей с ума тишины и разрывающей душу боли. Толик был для меня всем: мужем, другом, единомышленником, директором, организатором концертов. Ради меня он пожертвовал своей карьерой. И теперь я пою в память о нём. Связь с ним я ощущаю по сей день. И в тяжёлые, и в радостные моменты я чувствую, что он рядом. Толик снится мне до сих пор. Мы разговариваем о наших детях и внуках, о моем творчестве. Он подсказывает мне, как лучше поступить в той или иной ситуации, предостерегает, оберегает. И эти сны выглядят так же реально, как и наша с тобой беседа. – У твоего Анатолия был золотой характер, – констатировала Пугачёва. – Филипп, конечно, другой. Он резкий, нетерпеливый, неуступчивый, хотя при этом сентиментальный и романтичный. И сейчас, когда мы с таким трудом пытаемся заново выстроить наши отношения, он постоянно торопится и срывается. Я зачастую тоже оказываюсь неспособной поступиться своим мнением, своими решениями. – Все люди разные, – заметила София. – Но не думаю, что вы уж совсем не умеете идти друг с другом на компромисс. Иначе вы бы не прожили вместе столько лет. – Может быть, – согласилась Алла. – Он требует, чтобы мы перестали прятаться, а я против. Не хочу, чтобы о нас знали, не хочу шумихи, бури в прессе, не хочу толп журналистов, осуждения, злорадных статей, бесконечных версий и разборов на тему: а почему они опять сошлись, это любовь или пиар. Я сыта по горло подобными рассуждениями ещё с прошлого раза. И его тяжёлым характером тоже сыта. Поэтому сейчас я в полной растерянности. Я не могу, к чему скрывать? Не могу без него. Но и с ним мне непросто. Я то решаю воссоединиться с Филиппом, то собираюсь окончательно всё разорвать. Я боюсь опять измучить и себя, и его. Может, уже и не стоит что-то исправлять и менять? Расстались, так расстались. Возможно ли заново склеить то, что было вдребезги разбито? – Скрывать ваши отношения долгое время вы всё равно не сможете просто потому, что публичные люди и постоянно на виду, – тихо, но твёрдо произнесла Ротару. – А говорить и писать, и не всегда приятные вещи, будут в любом случае, даже если вообще не давать ни малейшего повода. Ты это знаешь не хуже меня, – София на минуту задумалась, глядя перед собой, затем, пристально посмотрев на Пугачёву, заговорила снова: – Алла, ты мудрая женщина, и не мне давать тебе советы. Если позволишь, я просто выскажу своё мнение. Я считаю, что вернуть, исправить, начать заново вполне реально и возможно, если действительно этого хотеть, если есть, ради чего возвращать. Всё поправимо в этой жизни, пока мы живы. Есть лишь одно обстоятельство, которое нам неподвластно, это смерть, – голос дрогнул. – Моего Толика уже не вернуть, как ни кричи в небеса. А вы с Филиппом вполне можете снова стать счастливыми, если захотите, – София умолкла, вытирая слёзы. – Прости, Сонечка, – Алла пересела на подлокотник её кресла и положила руки ей на плечи. – Зря я затеяла этот разговор. Я не хотела тебя расстраивать. – Всё в порядке, Аллочка, – София примирительно дотронулась до её руки. – Но уже очень поздно, а у меня завтра утром самолёт. Думаю, лучше всего пойти спать. – Да, конечно, – согласилась Пугачёва. – Завтра я провожу тебя в аэропорт. А сейчас пойдём, я покажу тебе комнату. *** Время давно перевалило за полночь, а Филиппу не спалось. Лёжа на кровати при свете ночника, он бездумно листал новостную ленту в инстаграме, размышляя совсем о другом. «Может быть, стоило написать ей смс? Так было бы надёжнее. Хотя записка, конечно, теплее сообщения на экране гаджета. Когда-то ей нравились такие маленькие бумажные послания», – певец мечтательно улыбнулся, откладывая телефон в сторону. «Наверное, положить записку в карман было не самой лучшей идеей. Вдруг она её вообще не заметит? А куда ещё класть-то? Не в декольте же. Тогда бы я точно по шее получил. Она у меня девочка с характером», – Филипп засмеялся, представляя, как Алла отвешивает ему смачный подзатыльник. «Если даже прочтёт, где гарантия, что придёт завтра на Воробьёвы? Пусть так. Я всё-таки буду ждать её там. Я всегда её буду ждать и завоёвывать снова и снова». Алла тоже никак не могла уснуть этой ночью. Включив свет в своей спальне, она принялась читать его послание: «Любимая! Прости! Я знаю, что ты уже сотни раз слышала от меня и читала эти слова. И всё-таки позволь мне вновь сказать о том, как я люблю тебя. Не выбрасывай записку сразу. Да, у меня скверный, тяжёлый характер. Ты постоянно называешь меня эгоистом, и ты права. Прости, что я никак не могу стать таким, как ты хочешь. Прости! Прости ради нашей огромной любви, которую мы пронесли через годы разлуки и недопонимания, через ссоры, сплетни, обиды и ошибки, через всю нашу жизнь. Я люблю тебя! Люблю безоглядно, как пелось в твоей песне. Ты моя путеводная звезда, мой свет, мой маяк. Я люблю тебя! Люблю твои глаза, твои волосы, твои губы и руки. Я люблю твои слёзы и твою улыбку, твой голос и твой смех, твоё дыхание, звук твоих шагов и шорох твоей одежды. Я люблю твоё тело и твою душу, твоё остроумие и твой юмор. Я люблю твоё ласковое «Филечка» и твои гневные тирады. Я люблю тебя, когда ты нежна со мной и даже когда ты злишься и прогоняешь меня. Я люблю тебя всю, целиком и без остатка. Я люблю тебя всегда, люблю любую, люблю бесконечно. Люблю! Люблю! Люблю! И жду тебя завтра в 7.20 на смотровой площадке Воробьёвых гор. Твой Филипп». Несколько солёных капель упало на бумагу. «Филя-Филя. Филечка! И как тебе удаётся одновременно быть абсолютно невыносимым и вызывать в моей душе такое щемящее чувство любви к тебе?» – шёпотом проговорила Алла и прижала листок к губам.