Absolvo te

Кроваво алый рассвет покрывает своими яркими красками небосвод, заря пламенеет также, как занимается пламя, что лижет босые ступни жертвы, привязанной к столбу. Толпа беснуется в ожидании зрелища, бросает в и без того измученное и истерзанное тело камни и гнилые продукты, будто обвиняя в невзгодах и болезнях. Альфы с удовольствием смотрят на многочисленные повреждения, им нравится подобное, они любят показывать силу и власть, они на своих омегах всегда следы оставляют, чтобы все видели, насколько низкое положение занимают оные, чтобы помнили своё место. Ведьма уже кричать и плакать не в состоянии, лишь буквально висит на верёвках, ведь ноги переломаны и раздроблены, стопы вывернуты в другую сторону, точно также, как и руки, давно известно, что инквизиторы не гнушаются даже самых жестоких пыток. Огонь медленно, дымно обнимает тело, поглощает плоть омеги под вой и свист толпы, для которой это шоу, целый праздник. Где-то в первых рядах председатель церковного суда с довольной ухмылкой наблюдает за делом рук своих, поправляя перчатки из тонкой, вручную выделанной кожи, оглаживая эфес клинка на поясе и наблюдая за толпой, ища тех, кто проявит нетипичные эмоции, чтобы провести доследование, допросить с особым пристрастием и казнить, предав огню, а пепел развеяв по ветру. — Последнее слово приговорённого, — глашатай объявляет это в ту секунду, когда пламя поднимается до груди, это скорее издёвка, но всё же всем на площади слышен хрип, издаваемый давно сорванными связками. На этом "празднике жизни" лишь одному человеку не весело. Молодой парень, совсем ещё мальчишка, глазами полными слёз смотрит на столб, мелко подрагивая и кашляя от густого чёрного дыма, что забивается в лёгкие, он знает, с чего всё началось, он видел, как к омеге, что сейчас истерзанным обугливающимся телом превращается в пепел, пристали на улице, как тот противиться пытался, как дал пощёчину кому-то. Он помнит, как кричал несчастный в подземельях, когда его пытали, принуждая признаться во всех смертных грехах, как насиловали. Парень всё это слышал, он видел с какими довольными лицами выходили судьи, видел толстого священника, скользнувшего мерзким, маслянистым и пошлым взглядом по юношескому телу. Минхён всю ночь слушал главного инквизитора, который описывал всё, что происходило до этого с жертвой, а потом вынужден был принимать ласки альфы, что давно уже даже не по локоть, а по горло в чужой крови. Да, как бы там ни было, но он силён, умеет доставить удовольствие и партнёру, но безотчётный страх к столь жестокому созданию проникает под кожу, душит, доводит до безумия и паники. Каждое мягкое и ласковое прикосновение отдаёт холодом, а в голосе звучат крики многочисленных жертв, перед глазами отблески костров, в лёгких густой дым с запахом палёной плоти, а под кожей стальные иглы, что касаются каждого нерва, не позволяя пошевелиться. Треск сжигаемых поленьев всё громче, помост прогибается, норовя обрушиться, кожа сползает с костей обгоревшими кусками, небо заполонила копоть, что быстро выедает глаза, наполняет лёгкие, оседает на коже неприятной тяжестью, путаясь в волосах пеплом. Костёр ещё долго будет освещать пространство своими отблесками, а угли останутся тлеть до следующего рассвета, только тогда пепел развеют над рекой, чтобы даже могилы у богопротивного создания не было. Марк вздрагивает, когда чужие ладони касаются плеч, а волосы на затылке начинает шевелить дыхание, горячее, но леденящее, как сам ветер бездны. — Тебе жаль ведьму? — изучая подозрительные влажные дорожки на юношеских щеках и крепче впиваясь пальцами, не позволяя даже шевельнуться. — Просто дым, ядовитый очень, — Ли неловко уходит от ответа, не желая быть следующим, хотя и признавая, что ему до слёз жаль парней и девушек, что оказались в "руках правосудия", ему до ужаса больно от того, что вина этих омег лишь в том, что они не приняли вовремя политику церкви, что не стали пресмыкаться перед альфами столь открыто, что решились воспротивиться. — Ты ведь знаешь, что я узнаю, если ты захочешь что-то скрыть? — не требуя ответа, покручивает в руке два камешка огнива и оставляет несколько беглых поцелуев на шее. — Ступай, я скоро присоединюсь, — закусывая кожу и потирая зубами, оставляя кровоподтёк и наслаждаясь чужой дрожью, трепетом перед хищником. Парень срывается на бег, стоит уйти из поля зрения инквизитора, стремится достичь комнаты и собрать вещи, чтобы старший не видел ничего, умыться, чтобы ни следа от слёз не осталось. Он устало на кровать опускается, сжимаясь весь, дёргаясь от каждого шороха, хотя прекрасно понимает, что твёрдый чеканный шаг спутать никогда не сможет. Эта поступь ему ночами снится, вместе с кострами, вместе с истошными криками, со скрипом дыбы и скрежетом испанского сапога, звоном цепей и шипением раскалённого железа, прижигающего кожу. — Мы не монстры, мы просто хотим жить, как и все, — шепчет едва слышно губами, обхватывая одеяло и прижимая ближе к себе, обнимая колени руками и прикрывая глаза. Он почти сознание теряет от страха, забывается в липкой полудрёме кошмара, так и не сумев открыть глаза, поднять налившиеся свинцовой тяжестью веки, когда в комнате появился инквизитор, когда прямо в перчатках, что никогда не снимал, полез под рубашку, касаясь тонкой папирусной кожи, шрамов от игр, когда начал оставлять жалящие укусы-поцелуи на шее и ключицах, пальцами впиваясь в бёдра, устраивая безвольное тело как ему удобно, но не проникая, дожидаясь, когда Минхён начнёт ворочаться и отбиваться, пусть даже не будет осознавать ― наяву всё или во сне. Инквизитор любит охотиться, видеть в чужих глазах ужас и муку, ему нравится ломать жертв, причинять боль, а потом приходить, и рассказывать всё Марку, исповедоваться, одновременно запугивая, нравится нашептывать парню различные описания пыток, нравится этот трепет, эта дрожь в юном теле, нравится видеть в глубине ореховых глаз сокрытые от парнишки воспоминания давно минувших дней, дней, когда Ли оказался в его руках.