Земляника и Корица

Дело было совершенно не в том, что и она, и та, кого избрало сердце, представительницы прекрасного пола, наоборот, это прекрасно, а в том, что это не взаимно и обременительно для возлюбленной. Паркинсон прекрасно находила в мире своё место и подсознательно всегда место Гермионы, никак не умея сопоставить их рядом. Они были слишком далеки в обычной картине мира и судьбы их не могли сплестись во единую ветвь за имением тысячи и одной причины на это. Грейнджер сулила судьба счастливую, радостную жизнь среди любимых друзей в составе крепкой и нерушимой ничем семьи, где она стала бы прекрасным родителем, а Панси оставалось неизменным нести бремя мучителя, того ,кто остаётся на одном месте и вечно одинок в этой большой вселенной, без права на счастье и имение хоть какого-то приближённого к союзу Герм пути, кроме того вся тяжесть характера брюнетки не являлась секретом для неё и отправлялась очередным пунктом в список против порчи жизни гриффиндорки возможностью существования своих нелепых чувств. Она приносила с собой по всюду боль и разочарование, хоть и делала вид, что не замечала косых взглядов и вечных упрёков, укоров и провалов, но это было не так. Девушка запнулась о внезапно вылезшую на тропе кочку и чертыхнулась, прикусив язык. Она раздражённо выдохнула, поднялась, стряхнув с себя дорожную пыль увядшего времени, вскинула голову назад, одёрнула куртку и побрела дальше, нащупывая осторожно прикушенный кончик языка, проводя им по слегка пересохшим губам, сжимая и разжимая кулаки в карманах. К продрогшим костям добавилась помутневшая юбка, что нисколько не улучшало настроения, но, хоть немного отвлекало от случившегося, ведь слизеринка то и дело доставала руку и касалась ладонью чёрной гладкой ткани. Но даже самое интересное не способно завлечь на долго и помочь позабыть тревоги, почему девушка, опустив плечи, шла по заросшему полю, заброшенному относительно давно и не первый год игнорируемому большинством, лишь дети забегали играть на него в пятнашки, но сейчас, кроме, разве что, сухой травы, да занесённой ветром листвы не было никого и ничего. Она, не глядя, шла по тропинке, абсолютно игнорируя происходящее вокруг, и не хотелось ей отвлекаться более. Приятная, тёплая погода, словно вслед за настроением шедшей сменилась из солнечной в угрюмую и холодную, заставляя ёжиться от холода и непроизвольно сжиматься в неуютный, угловатый комок. Ледяные порывы ветра нещадно били в лицо, острыми невидимыми кристалликами поражая неприкрытую поверхность кожи, попадая чёрными, как смоль, прядями на каждое резкое дуновение прямиком в открытые глаза, мешая идти, и на щёки, оставляя за собой неприятное жгучее ощущение, что всегда случается на холоде. Слизеринка морщилась, но всё также продвигалась вперёд, стараясь игнорировать попытки разбушевавшейся стихии сорвать с неё тонкую чёрную куртку, что, будто осиновый листик, трепетала из стороны в сторону, силясь вырваться из стискивающих её ладоней на волю, предоставив ещё не угомонившимся потокам пронзить белоснежный свитер, а с ним и беззащитное тело. Несмотря на то, что собственница зелёного галстука брела куда глаза глядят, ноги её точно знали, где ей стоит сейчас оказаться, потому, собственно, она и очутилась на излюбленном и запримеченном ею давно месте, в котором она проводила наиболее непростое время, основательно разбираясь во всём. Девушка горько усмехнулась, приняв к сведению в очередной раз подтвердившийся факт, гласящий, что мышечная память и аффективные действия не подвластны разуму и им не контролируемы. Она вышла к небольшой деревянной скамеечке, побуревшей и потемневшей от времени и сил природы, прикрытой со всех сторон разросшимися кустами вереска, что идеально скрывало её не только от любопытствующих глаз, но и от господствующей непогоды. Брюнетка присела на хладную поверхность, немного влажную от недавнего дождя, что был на днях, потом откинулась на спинку, позволяя себе хоть немного расслабиться, прикрыв усталые очи. Жестокие порывы не могли достать её здесь на прямую со всей могущественностью своих сил небесных, а потому не так остро пронизывали морозные шипы молодую плоть, не тревожил их лёд более, обжигая собственными прикосновениями. Но даже в мгновенье затишья, сквозь тьму проглядывались карие глаза, каштановые волосы, веснушки и полосатый, чёрно-жёлтый шарф подле, последнее из чего рушило обретённое на лице слизеринки спокойствие, превращая смягчённые несколько черты лица и проступавшую лёгкую улыбку в сдвинутые на переносицу брови и скривлённый в сторону рот, с зажмуренными донельзя веками, что в конечном итоге обращало в миллионы цветных искр явившиеся образы, рассыпая их в звёздную пыль, в ничто, отдаваясь колкими воспоминаниями в голове, заставляя жмуриться ещё сильнее. Слишком яркими в памяти оставались сегодняшние происшествия, чтобы так быстро и легко всё позабыть, но наконец, согнувшаяся пополам от неприязни и желания исчезнуть юная особа разогнулась, тяжко и обречённо выдохнув, после чего пристально и внимательно, с неподдельной искренностью посмотрела прямиком на отломанную некогда ветку, лежащую подле подошвы ботинок, словно, ожидая от неё некого дельного ответа, но, не дождавшись ничего, села прямо и устремила взор свой вперёд, туда, где кончаются поля и начинается каменистая громада замка с его оконцами, большими, кованными воротами и затейливыми крышами. Вечерело и ей следовало бы отправляться обратно, но она никуда не спешила и не собиралась подниматься, поскольку она знала, что по возвращению своему столкнётся с любопытной более, чем заботливой компанией, на расспросы которых отвечать не было ни малейшего желания, а, кроме того, её, скорее всего, непременно отыщет Грейнджер, едва до неё дойдёт весточка о возвращении беглянки, после чего станет допытываться до истины, а отвечать на её глубокие вопросы, объяснять ей то, чего сероглазая сама никак не могла в себе понять, было выше сил слизеринки, поскольку она боялась. Нет, не ответственности за свои слова и действия, наоборот, она бы повторила всё сказанное тому парнишке в лицо прямо сейчас, а просто напросто знала свой вспыльчивый, резкий характер и гриффиндорскую упёртость - извечную спутницу кареглазой, некое несогласие в её натуре и противоречие, которые могли составить довольно опасную гремучую смесь, сойдись они в схватке теперь в такой напряжённый момент. Она не хотела ранить подругу, причинить ей душевную боль, оттолкнуть, показаться грубой по отношению к тому человеку, коим дорожила больше самой себя. Нужно было ещё много всего обдумать и решить, прежде, чем идти назад. Она вновь горько усмехнулась не без доли самоиронии: "Подумать только, ещё утром я знала, что произойдёт в следующую секунду и сокрытие чувств не являлось проблемой, а сейчас я даже не уверена, какого моё имя. Что всё это значит, и как теперь быть?" - раздавалось эхом в её голове и устремлялось в поднебесье. Небо становилось тёмно-синим, сливаясь с размытыми очертаниями почерневших стен серого великана, выделяющегося на общем фоне вспыхивающими в особой симфонии янтарными зеницами, схожими по теплоте и уютности света с сотами, что всё лето создавали труженицы-пчёлы, преображая нектар тысячи цветов с особую сласть, что будет дарить нежность в осеннюю пору. Ветрило прогонял по небу последних, отбившихся от стаи барашков со всклоченной шерстью, что не успели вовремя проследовать за ним до следующего каприза природы, когда посиневшие от холода губы, продрогшие кости, воспалившиеся краснотой тонкие, обветренные пальцы, побелевшие скулы и помутневшие глаза озарились искрой, внезапным озарением, что было давно не секретом для черноволосой. "Я её люблю". Взъерошенные чёрные локоны упали ей на лицо от внезапного озорного ветерка, игриво дунувшего сзади, вызвав не более, чем улыбку. Высохшие губы растянулись в беззлобную, нежную улыбку, после чего их обладательница медленно поднялась с насиженного места, оправила юбку, выдохнула в небо белые клубы пара, шепнув с ним "спасибо", и пошла, скрываемая по пояс травой, мелькая изредка тёмным пятном на общем фоне. Под крышу замка она вернулась насквозь промёрзшая, закоченевшая, с красными до невозможности руками и даже носиком, пройдя секретным ходом мимо врат, что уже были заперты и поминутно охранялись, оказавшись почти сразу прямиком в родной гостиной. Её ничуть не удивило то, что всё её близкое окружение собралось у камина и, видимо по их встрепенувшейся реакции, ожидало лишь её возвращения, но было осаждено её безразличием и вселенской радостью одновременно. Она слегка кивнула им и живо, в нездоровом темпе, почти вприпрыжку помчалась наверх, в свою комнату. Там, правда, её встретил Малфой, что спускался на оставленное пятью минутами ранее место, крайне удивлённый впечатавшейся в него девушкой. Он был бесконечно рад, что она нашлась и здесь рядом, но её ледяные руки упирались ему прямиком в грудь, а покрасневшие черты лица с лихорадочным блеском, заставляли его хмуриться и подталкивали к назревшим вопросам: - Как это понимать? Куда ты пропала, и почему застыла вся? - старался он смягчить строгость в голосе, чтобы, мало ли, не усугубить положение подруги. Но она не стала открыто возмущаться по обыкновению своему по поводу вмешательства в её личную жизнь, а лишь слегка приопустила брови и бодро отчиталась: - Всё замечательно! - объявила она во всеуслышание резким голосом и, юрко выпорхнув из его полуобъятий, пустилась к своей двери. Он ничего не успел ей противопоставить, только присоединился к непонимающим взглядам, сопровождавшим особу в чёрной юбке, пожав после плечами. Сама брюнетка времени не теряла и, живо сообразив действия дальнейшие своих друзей, переоделась, умылась и залезла под одеяло, задёрнув полог, потушив свет и зарывшись головой в шёлке зелени подушки. Астория, как единственная оставшаяся дама среди своего круга и не плохая подруга, проследовала, всем поклонившись перед сном, за подругой, не создавая лишнего шума, легко приоткрыв деревянную поверхность. Но каково было её удивление, когда она оказалась в темном и тихом помещении, с подругой, задернувшей полог и "якобы" спящей некоторое время. Блондинка поморгала глазками, а плечи её опустились, тяжкий вздох пронёсся вокруг, ведь она знала,что сероглазая не то чтобы не спит, а даже дремать не помышляет.