Silentium

Сон — это гостиница для уставших разумов, в которой бесплатно предоставляются все мыслимые и немыслимые услуги.

      Удар. Кровь из носа. Еще удар. Тихий смешок. Следующий пришелся в живот. Адская боль и болезненное шипение. Неплохо. Совсем неплохо. Теперь ответный удар в челюсть. Грациозный поворот на месте и заторможенное глухое падение тела. Мусор. Просто мусор под его ногами. Как же мерзко. Каждый раз специально приходят, дабы пригласить, точно на прием к королеве; да только не будет светских бесед и попивания дорогого чая; лишь жестокие бои, порой доходящие до битв на выживание с ручьями крови, стонами боли, попытками сбежать…       Отчаяние и безысходность загоняют в клетку разума, безрассудные поступки заставляют бросить печальный взгляд на тех, кто ниже. Ставших в разы ниже того, кто был под их ногами, также упивался в страданиях и захлебывался собственной кровью. Теперь же все иначе. Рожденный ползать летать не может, да? Идем навстречу всем предрассудкам!       Кровь продолжает течь из носа, стекает до подбородка, капает на асфальт. Заходящее солнце уже прощается с городом. Многоэтажки отбрасывают длинные тени. Из магазина в конце переулка вышла женщина с ребенком. Над головой пролетела ласточка. Всё живо. Всё движется, дышит, продолжает существовать. Даже когда люди умирают, когда все катится к чертям собачьим. Жизнь — штука непонятная и невероятно сложная.       Сзади послышался шорох. Он не успевает обернуться. С мёртвой, пищащей тишиной падает на колени. Вокруг мелькают какие-то яркие пятна, все кружится, издает противный звук. Темнота в мгновение окутала дома, дороги, людей, небо. Парень рухнул на землю, так и не услышав противный смех за спиной.

***

      Резко подскочив на месте, он уже готов был ударить противника, обнаглевшего настолько, что посмел напасть с тыла. Но мысль была тут же подавлена. Вокруг не было ни-че-го. Словно какой-то волшебник макнул пространство в чистое белое молоко, какое подают детям с шоколадным печеньем. Парень обернулся, посмотреть, вдруг все-таки что-то нарушает это белое безумие, но нет. Как будто смотришь фильм с собственным участием в нем.

Что за фигня?

— И что все это значит? — Новый поворот на месте вновь ничего не дал. — Где я вообще?       В голову начали приходить самые ужасные мысли. Как отсюда выбраться? А что если он не сможет этого сделать? Неужели так и умрёт?..       От последней мысли стало совсем не по себе. — Эй.       Оклик заставил подскочить на месте, шатен молниеносно обернулся, боясь, что голос показался, и это лишь проделки обеспокоенного разума.        Рыжие, тонким водопадом спадающие и мягко ложащиеся на плечо, чуть вьющиеся волосы. Голубые-голубые, строго смотрящие глаза. Скрещенные руки, сложенные на животе. Длинная рубашка из мягкой ткани белоснежного цвета, чуть выше колена с широкими, разлетающимися рукавами. Без обуви, простые носки. Впечатление складывалось странное.       Легкой походкой парень целенаправленно двинулся навстречу. Ткань рубашки разлеталась в стороны. Вдруг захотелось проломить «землю» и вернуться к обычной жизни. Или просто исчезнуть. Стать невидимым. Испариться…       Рыжий поравнялся с шатеном. Едва доходит макушкой до плеча. Это даже… мило, что ли. Вытянул тонкую руку в широком рукаве, который тут же сполз до локтя, оголяя запястье, коснулся двумя пальцами лба. Пару секунд ничего не происходило. Но вдруг все тело разом кольнуло. Парень болезненно скривился, едва держась на ногах. Пришлось зажмуриться и сжать кулаки. Боль прошла также быстро, как и появилась. Окружение, стоило открыть глаза, резко переменилось. Чистое небо и широкое, на сколько взгляда хватало, ализариновое поле цветов. Кружевные вишневые лепестки подпалены белоснежной, чуть рваной, каемочкой. Винного цвета в сердцевине, цветы напоминали пышные платья грациозных танцовщиц. Также влекут за собой, манят своей загадочностью, влюбляют с первого взгляда.       Шатен потрясенно вглядывался в кровавое море. Шумно выдохнув «вау», что могло означать только восхищение до глубины души, ведь не каждый день приходится лицезреть такие красоты, он обернулся и наткнулся на, ставший немного мягче, голубой внимательный взгляд. Парень наблюдал за ним, уже приземлив пятую точку на поваленный ствол старого дерева, под огромным раскидистым дубом с зеленеющей кроной. Как удачно. Шатен осторожно прошел к нему, стараясь не помять цветы, но те словно расступались перед ним, давая проход. Присев рядом с незнакомцем, он повернул голову, ожидая начала разговора именно с его стороны. Но, кажется, придется самому. — И что все это значит? — Да, первый попавшийся за хвост вопрос.       Рыжий молчал. Его умиротворенный взгляд отражал какую-то неведомую задумчивость; грудь медленно поднималась и опускалась; уголки губ едва приподняты; ресницы чуть прикрывают глаза. Шатену такое явление показалось одновременно странным и весьма увлекательным. Когда люди счастливы и довольны жизнью, они излучают мягкий звездный свет. Незримый, но ощутимый. Парень с минуту наблюдал за рыжим, потом ему надоело. Идея просто помахать перед лицом показалась ему неблагоприятной, поэтому было придумано кое-что получше. Рука опасливо коснулась рыжих волос, но тут же была резко отдернута обратно. Голубые глаза живо устремили испуганно-злой взгляд на него. Сам парень весь будто ощетинился, точно дикобраз навострил иголки. — Прости, — начал извиняться, сам не зная за что, шатен. — Я задал вопрос, ты молчал и я решил чт- — Нет, все в порядке. — Он заправил прядь за ухо. — Моя вина в общем-то. О чем ты спрашивал?       Шатен уже и забыл. — Где я? — Попробуем с самого начала. — Рыжий потянулся, хрустнув позвонками. — Если ты перепугался, то спешу успокоить — ты всего лишь спишь. В данный момент тихонько посапываешь где-нибудь и ни о чем не беспокоишься. Ну, я на это надеюсь, — он бросил на парня косой взгляд и задумчиво взялся за край рубашки. — Во время сна мозг человека все еще работает, отдыхает душа. Она попадает сначала в «Мир без цвета», где дожидается своего проводника, то есть меня. Без проводника душа никуда не денется. Я переношу тебя сюда, в Силентиум, место, где душе будет спокойно, где она сможет расслабиться и отдохнуть от всего творящегося извне. Проводник обязан, — парень выделил последнее слово, — оставаться с душой до того момента, пока тело не пробудится ото сна. Я Чуя Накахара, — Он приветливо улыбнулся.       Шатен все еще размышлял обо всем рассказанном, но, рассеянно кивнув, представился: — Осаму Дазай, — Он поднял глаза к небу, о чем-то думая. — И что мы будем делать все это время? — Что угодно.       Звучит двусмысленно.       Несколько птиц пролетели над полем, звонко чирикнув. Ветер дружелюбно потрепал по волосам парней, погладил по щекам. Все казалось настолько живым, настоящим. Интересно, Чуя тоже настоящий? Если это сон, то его, по сути, не существует. Когда Осаму поделился своими мыслями с ним, последний рассмеялся и ответил, что он ожидал такого вопроса, но считать самого Накахару живым или выдуманным — решение самой души.       Они еще долго болтали о том о сем. По всяким пустякам и прочим мелочам. Смеялись, шутили. Чуя внимательно наблюдал за собеседником, когда тот что-либо рассказывал, охотно поддерживал разговор, но довольно часто заправлял рыжую прядь за ухо, что было невольно замечено Дазаем. — Что это за цветы? — спросил Осаму, теперь уже лежа на траве, закинув руки за голову.       Растения покачивали своими пушистыи головками над ним.       Накахара сорвал один цветок, покрутил в руках, сорвал стебель, оставив только основание с лепестками, задумчиво разгладил их. — Глоксинии. — Он вложил цветок Осаму в ладонь, почувствовав холодное прикосновение. — Дазай. — Да? — Тебе прямо сейчас нужно проснуться.       Ветер задул сильнее, взъерошив волосы, неприятно касаясь. — Что? Почему? — У меня предчувствие, — Чуя заглянул прямо в глаза Осаму. — Что было до того момента, когда ты попал сюда?       Осаму почесал затылок, отведя взгляд в сторону. — Меня, кажется, оглушили… — Вот черт, что же ты раньше-то не сказал?       Чуя обеспокоенно на него посмотрел, сильнее сминая край рубашки. — Просто проснись. — Я не знаю как… — Внуши себе желание о пробуждении.       Дазай нахмурился и попытался «захотеть» проснуться. Минута сосредоточенных кривляний и… ничего. — Не могу.       Накахара вздохнул, поняв, что другого выхода нет. И снова он нарушает правила, а все ради каких-то там душ людей, которые, едва выйдя отсюда, даже не вспомнят о чем говорили и с кем. Его невероятно бесило то, что люди не помнят. Не помнят счастливых моментов своей жизни, не помнят, когда в последний раз делали подарки своим родным, когда просто говорили «Я люблю тебя». Потом ведь будет слишком поздно… Рыжего угнетала, давила, отравляла ядом мысль о том, что он не живёт там, в мире людей, не имеет понятия о проблемах, подстерегающих каждого человека за углом, не может выбраться из клетки с прозрачными решетками. Не может… — Придется по-другому, —Чуя несмело улыбнулся возникшим мыслям, но поспешил запрятать их поглубже. — Поднимись ко мне.       Осаму озадаченно мигнул, но встал с травы и присел на бревно. Рыжий протянул руки, положил на плечи непонимающего ничего Дазая, медленно притянул поближе, поцеловал в лоб, тут же ощущая прилив краски на лице. Черт…       Шатен, вдохнув тонкий аромат хвои, исходивший от парня напротив, замер, блаженно улыбнувшись. Его ничуть не смутил поцелуй, это ведь всего лишь сон. Счастливый сон…       Осаму почувствовал, как перестал ощущать чужие прикосновения, как все вокруг начало медленно таять, исчезать. Затем возникла темнота. Словно свинцовые, веки открылись, а взгляд сфокусировался на луже крови…       Чуя до последнего наблюдал за какой-то умиротворенной, даже нежной улыбкой. Интересно, этот парень каждый раз так балдеет, когда его целуют? Дазай исчез, все так же не открывая глаз. Рыжий ещё раз оглядел бесконечное алое поле. — Глоксинии, значит? — Он задумался о чем-то, словно вспоминал.       Закатное солнце коснулось красных головок цветов с белоснежной каймой. Ветер зашуршал в листьях дуба. Пара синиц слетела с толстых ветвей. Сверчки заскрипели свои песни. Чуя усмехнулся.

***

      …Но, слава богу, кровь была не его. Парень поднялся, чувствуя слабость во всем теле. Но такая невероятная лёгкость на душе.       Пацаны уже удрали. Вот же ублюдки, могли бы его толкнуть, чтоб проснулся. Черт, сколько уже времени? Телефона в кармане куртки не нашлось. Неужели опя-а-ать? Осаму раздосадованно пнул первый попавшийся камень и зашагал, как предполагал, в сторону дома. Мысли, крутившиеся в голове, путались, складывались, как лего, в города, магазины, дороги, но все также вели в никуда.       «Дазай»       Необычный голос в голове заставил потрясенно остановиться посреди дороги. На парня косо посмотрели мать и сын, проходившие рядом. Кажется он уже их видел? Мальчик спросил у женщины, почему дядя остановился, на что мать взяла его за руку и быстро повела дальше, приговаривая: «Не обращай внимания». А Осаму сводил с ума вопрос, где он раньше слышал этот голос. Среди «знакомых» такого точно нет, но тогда откуда? Да и внешности он не помнит… Кажется, теперь это не даст ему покоя ближайшие несколько дней. Парень двинулся дальше.       Добраться до дома помогла неведомая, но такая весьма полезная вещь, как встроенный в голову «джи-пи-ес». В какой бы серьезной задумчивости Дазай не пребывал, в каком бы месте не находился, он всегда приходил туда, куда надо. Но насчет «в каком бы месте не находился» он ещё сомневался. Или просто не было возможности проверить… — Я дома, — протянул он, втягивая носом божественные ароматы еды. — Не мог еще позже прийти?       Из кухни выглянула женщина в старом фиолетовом, с грязными пятнами фартуке, держа в руках ложку с дымящимся золотистым рисом. — Прости… — Ты что, опять дрался? — Она вернулась на кухню, положив пустую ложку на стол. — Как всегда.       Осаму, сняв куртку и ботинки, оставил их в коридоре, прокрался следом за ней. Подошел сзади, обнял женщину, что была почти на голову ниже его, уткнулся носом в плечо. — Эх ты, драчун, — обеими руками она дотянулась до волос Дазая и растрепала непослушные пряди. — Ну ма-а-ам, — притворно-недовольно промычал шатен, отпуская ее, вовсю улыбаясь. — Что? Иди умойся хотя бы. — Уже иду, — кивнул Осаму, направляясь в ванну.       Н-да, видок не из лучших, конечно. Из разбитой брови струйкой стекала кровь, стираясь на скуле, потемневшей от пыли асфальта. Волосы от прикосновений матери теперь еще больше взъерошены; кажется, тогда же и пара опилок на пол упала. На джинсах мокрые следы. Вот почему на него прохожие косились. Умывшись и сменив одежду, Осаму вернулся на кухню, где на столе его уже поджидала заботливо оставленная тарелка с ужином. Жуя, парень наблюдал за рыбками в аквариуме, что плавали в своем маленьком мирке, даже не подозревая о том, что жизнь-то может быть совсем другой. Они могут плавать не в стеклянной клетке, а в огромном океане. Просто еще не поняли этого. Или не хотят выходить из своей «зоны комфорта». Прямо как люди.

***

— Почему?       Чуя посмотрел на него с сомнением. — Ну, я имел ввиду не всех, а некоторых. Которые безжалостны к другими и причиняют им боль. Порой на человека посмотришь — веселый, приветливый, а на самом деле…       Осаму был с ним согласен. Лицемеров никто не любит.       Когда шатен вновь появился в Силентиуме, в душе что-то словно щелкнуло. Точно недостающая деталька на место встала. Вместо алых глоксиний теперь были другие цветы. Огромный великолепный сад, ярко-зеленый, цветущий и благоухающий белыми цветами, похожими на розы. Гардении. — Чуя, ты знаешь, что совсем не похож на садовника? — Что? Я и не садовник! — возмутился тот. — Значит будешь… — шатен на минуту задумался, — Повелителем роз! — Звучит как бред, — усмехнулся рыжий. — Ужасно. — Правитель Лилий? Распорядитель ромашек? Царь фиалок? Заклинатель анютиных глазок? — Нет, нет, нет и нет, — мотал головой, улыбаясь, не зная отчего, Чуя. — Мне не нравится.       Осаму наморщил лоб, размышляя, что еще можно придумать. — Ой, да ладно, называй, как хочешь, — сжалился парень. — Нет, стоп. Я придумал. — Дазай торжествующе поднял палец к небу. — Цветик!       Накахара посмотрел на него, как на больного. — Серьезно? — Да! И это окончательное решение! — Словно семилетка, ей-богу.       Осаму рассмеялся, присаживаясь на изумрудную траву. Великолепно. — Прекрасное место. Маме бы здесь понравилось, — мечтательно глядя в небо, проговорил шатен.       Накахара, прежде смотрящий также на небо, перевел взгляд на парня. Тот улыбался, чуть сощурившись от солнца. Мягкие каштановые волосы обрамляли лицо. В глазах цвета верескового меда игриво плескались волны света. Такой спокойный. Чуя, присев рядом, лег на спину, закинув руки за голову, сложив ноги в коленях. Солнце грело несильно, утренняя свежесть приятно охлаждала. Просто идеально.       Осаму размышлял над тем, что скоро прозвенит будильник. А уходить так не хочется. Парень невольно залюбовался Чуей. Он, кажется, дремал. Боже, звучит смешно. Дазай наклонился, разглядывая его лицо. Рыжие, вьющиеся совсем немного пряди. Пушистые ресницы с прикрытыми веками. Скулы с родинкой на правой щеке. Тонкие бровки; наверняка мягкие и теплые губы. Голубые глаза вдруг открылись, часто-часто моргая. Шатен тут же отпрянул, чувствуя, как внутри что-то кольнуло. — П-прости…       Накахара не ответил. Он сминал траву рукой, потупив взгляд. Лицо не заливала краска, не было признаков смущения или чего-либо подобного. Словно о чем-то сильно задумался. Только о чем? — Чуя?       Рыжий, словно очнувшись ото сна, замотал головой, и вдруг улыбнулся. Ярко и открыто. — Знаешь, Осаму, у тебя вся душа нараспашку.       Он громко захохотал, обратно повалившись на траву, держась за живот от смеха. — Что?! — Дазай ошалело смотрел на вовсю угарающего рыжего. — Кто разрешал такие шутки?       Ему и самому вдруг стало смешно. Вид хохочущего парня заставлял широко улыбаться. Все-таки это место прекрасно. Серая реальность порой захватывает настолько, что даже забываешь, что значит посмеяться над совершенно несмешной шуткой друга. Пусть тебя считают странным, тупым, придурком, идиотом — все равно. Главное — выбраться из повседневной рутины и жить, просто улыбаясь.

***

— Простите за опоздание, можно войти? — Дазай стоял на пороге класса, напустив на себя вид человека, пробежавшего километровку. — О, приперся. — Явился, не запылился. — Какие люди! — А ну-ка тихо! — шикнула учитель на особо разбушевавшихся «индивидуумов», а затем повернулась к Осаму. — Проходи.       Шатен тут же сорвался с места, не забыв прикрыть за собой дверь. Под язвительные смешки и режущий слух шепот, сел за парту, доставая учебник. — И не забудь дневник передать, — донеслось до него.       Вот же…       На перемене к нему, как банный лист, прицепился одноклассник. Такой же изгой. Хотя вроде пару друзей имеет. Шатену не очень нравилось его общество. Но все же лучше, чем ничего, верно? Настроение было на высоте, если не считать сам факт пребывания некоторых личностей. Тех самых, вчерашних. Чтоб им провалиться где-нибудь в этой школе.       Из гневных раздумий его вывел щелчок пальцев перед глазами. Одноклассник — немного ниже его — смотрел прямо в глаза, словно допытываясь: «О чем же ты так усердно думал, не слушая меня?». А Дазай никому не должен. Он не обязан всех слушать и притворно-весело отвечать, что делал то, на что на самом деле не обращал внимания.       Как бы ни было странно — а это было странно — сегодняшний день обошелся без драк. Парней словно ветром сдуло. Или проклятия все же достигли точки назначения и они прямо-таки провалились? Было бы здорово.

***

      Сегодня был точно не его день. Ночью свалился с кровати, больно ударившись носом. Напугал маму, появившись в дверях с ураганом на голове и сонным видом. Перепутал ёмкости и подарил утренний заряд бодрости горшку с кактусом на подоконнике. В школе умудрился сказать завучу: «Привет, дружище». Засмотревшись на дождь за окном, вместо того, чтобы дать приятелю «пять», влепил нехилую пощёчину. Но коронным номером неудавшегося дня стал ответ на вопрос учителя, почему он пришел в джинсах. Парень тогда сосредоточено, пытаясь не ошибиться, писал слово «Облокотились». В мыслях соединился ответ и само слово, что он и озвучил. Класс ухахатывался весь оставшийся урок. «Штаны обкончились». Двусмысленность выражения зашкаливала. Как и громкость смеха одноклассников.       Но сейчас не время вспоминать начало дня. Нужно уклониться от намечающихся ударов одновременно с двух сторон. Сжатые в кулак отвратительные пухлые пальцы молниеносно двинулись в направлении солнечного сплетения. Рука другого человека целилась в незащищенный живот. Меньше пяти секунд на раздумья. Возникшая безумная идея. Азарт в глазах. Рискованное решение.       Шатен в последние секунды резко приседает делая подсечку тому, что с пухлыми, совершенно неэстетичными пальцами. Хватает за локоть другого, с силой выворачивая, слыша, кажется, хруст костей. Но чувствует тяжелый удар по голове сзади, падая на землю в отключке.       Высокий брюнет бросает в водоем половину кирпича, отряхивает руки. Сигарета, прежде плотно зажатая его губами, падает на землю, затухает под его ботинком. — Заигрался малой.       Голос низкий, хриплый. — Взрослеет, — с кряхтением поднялся пухлый. — Да ну. Он еще ребенок, — протянул брюнет с грустной усмешкой.       Он повернулся спиной к остальным и зашагал подальше отсюда.

***

— …понимаешь, что это значит?!       Дазай не понимал, но говорить об этом разъяренному Накахаре не собирался. Уж больно страшен тот оказался в гневе. Что ни говори — лучше притихнуть и ждать, пока не закончится весь гневный поток в его адрес.       Но неожиданно Чуя сам прервался. Он сел на землю, усыпанную ромашками, приобнял колени одной рукой, вздохнув. Парень, чуть помедлив, опустился рядом, касаясь своим плечом плеча рыжего. — Когда у человека в жизни что-то не ладится, это отражается и на его душе: ссоры в семье, драки с неприятелями, унижение, одиночество, смерть близкого, расставание. Раны появляются везде в то время, как на теле абсолютно ничего нет. Проводники могут помочь душам разобраться с проблемами извне. Но они сами должны рассказать о том, что их беспокоит.       Осаму только сейчас понял, сколько всего делает для него проводник душ. Кажется, значимость его гораздо больше, чем сам шатен думает. — Я не знаю, что происходит в жизни душ, которые приходят ко мне. Нужна отчаянная смелость, чтобы выговориться. — Я врал тебе, что все хорошо…       Чуя коснулся рукой раны на щеке парня. Последний зажмурил правый глаз и нахмурил брови от заметно почувствованной боли. Ладонь рыжего теплая, ласковая, но боли от этого не убавилось. — Я знал об этом, — просто сказал он.       Глаза парня удивленно распахнулись. — Но ты молчал… — Накахара заставил его замолчать, резко отдернув руку. — Не позволено. Не клещами же из вас истории жизни тащить. Захотите — сами расскажите. — А если нет? — Значит человек, возможно, в состоянии решить все свои задачи. Или, как я говорил, просто стесняется или боится.       Осаму задумался. Если все люди будут стесняться говорить о своих проблемах, со временем это просто поглотит их. И последствия тут чудовищны. Но не все же будут лезть с веревкой на стул из-за того, что не вовремя платили за коммунальные услуги? Обязательно найдется тот, кто преодолеет все трудности и шагнет дальше погрязших в отчаянии. Но таких смельчаков ничтожно мало. — Дазай, — Чуя дождался вопросительного «м-м» и продолжил, — Ты не думал, что можешь оказаться среди тех, кто не в состоянии решить свои проблемы или просто рассказать о них?       Вопрос ввел в немой ступор. Что ему сказать? Конечно, он не рассуждал об этом… до этого момента. — Можешь не отвечать. Просто подумай, — парень встал, отдернув рубашку, взъерошил волосы Осаму и засмеялся, услышав недовольное «эй!». — Даза-ай, — позвал Чуя, будучи уже убежавшим вперед. — Я знаю, что у тебя все получится-а! — заорал он, смеясь во весь голос. — Просто поверь в меня и в себя-а!       Шатен не понимал, к чему это было сказано, но пообещал, что запомнит эти слова.

***

«Дорогой дневник,       Не знаю, насколько странно это выглядит, но я пишу свою первую запись. Не буду называть причины, по которым я начал это дело. Просто нужно выговориться. Не маме, не кому-либо еще (а там и некому слушать).       Мне постоянно мерещится голос. Он зовет меня, смеется, мелькает в голове. Это жуткое чувство дежавю сводит с ума. Никого из знакомых с таким голосом у меня никогда не было. Или было? А может и сейчас есть? Я не понимаю…       А смеющаяся фраза «Просто поверь в меня и в себя» ввела в шок посреди урока, когда я уже почти уже уснул. Никто не заметил, конечно (потому что половина так же как я задремала), но если так продолжится и дальше… Нужно выяснить, откуда у меня в голове эти слова. Как будто вторая душа…       Тем не менее у нас с мамой скоро праздник — два года, как мы помирились с… того случая. Не знаю, помнит она или нет. Но я точно помню. Никогда не забывал. Если мама и правда не помнит, значит, сделаю ей сюрприз».

***

      Закатное солнце алым яблоком катилось по стремительно темнеющему небосводу. Сегодня гораздо теплее — весна все ближе и ближе. Парень с приподнятым настроением шагал, иногда чуть пританцовывая и ставя ноги под ритм музыки, играющей в наушниках. Пятничный вечер — самый лучший, потому что сегодня у них с мамой много планов. Шатен улыбнулся, вдыхая прохладный, ночной воздух.       Наверное, многие люди и не задумываются о таких пустяках, но все имеет свой чарующий запах. Летние вечера пахнут кострами. Осенние деньки — сыростью и прелой листвой. Зимние ночи — морозными стужами. А весенние звонки утра — теплым солнышком. Если бы Осаму сказал об этом кому-нибудь, его бы просто, не поняв, послали на все хорошие буквы. Поэтому он молчал. Никто не откроет сокровищницу с повседневными прелестями в виде простого щебета птиц, малахитовой зелени в округе. А ведь когда-нибудь все исчезнет и останется только горечь и сожаления. Или не останется ничего.       Дверь открылась, и на пороге возникла мама. На ней не было фартука, как в прошлый раз. — Сразу говорю, сегодня без излишнего баловства, — скрестила она руки на груди.       Дазай по-доброму ухмыльнулся, припоминая свои шалости на кухне. — Ты же знаешь, как я отношусь к подобному. — В том-то и дело, — она закатила на эту фразу глаза и ушла в зал.       Вечер каждой пятницы они проводят за готовкой ужина. Это было чем-то вроде традиции. Хоть Осаму и уставал в школе, но всегда оказывал помощь маме. Да и не простую помощь, а сам принимал в этом деле большое участие. Женщина считала процесс приготовления ужина двухчасовой магией четырех рук. Четырех рук, потому что сын всегда возникал рядом, когда это было необходимо, добавлял что-то от себя или наоборот забирал часть работы, и мать очень ценила эти моменты.

***

      Как и любой ребенок Осаму был тогда наивен. Но наивен до невозможности. Матери казалось это сначала милым и даже порой смешным. А потом она задумалась о дальнейшей жизни ребенка. Его доверчивость могла сыграть плохую шутку, и женщина опасалась этого. Мало ли. Она рассказывала мальчику о людях, которые лгут, но при этом улыбаются, о том, что в жизни случается плохое. Ничто сильно малыша не задевало, но Осаму все брал на заметку, ведь это могло случиться с ним. Однако рассказ о смерти человека малыш перенес плохо. Сны о потере матери мучили Дазая на протяжении почти месяца. Он даже не боялся собственной кончины так, как мысли о том, что он потеряет мать. Да пусть лучше он умрет вместо мамы, только бы она жила.       Со временем ужас постепенно сходил на нет. Но боязнь смерти всегда шагала рядом с ним… Однажды Осаму стало любопытно, как умирают люди, а узнав об этом, ему стало еще хуже. Из-за того случая возникло недоверие к людям. Причем, одно время малыш подозревал всех и каждого, а в детском саду спрашивал у воспитателей убивали ли они. Ежедневные звонки матери ребенка доводили женщину до того, что та просто отключала телефон на несколько дней. Разговоры с сыном были пустыми. Мысли о смерти не давали покоя ни ей, ни Осаму. Сам же ребенок не мог ничего с собой поделать.       В детском саду Дазая боялись, в первом классе испытывали к нему все ту же боязнь и опасение. К четвертому году обучения страх сменился замешательством, и тревожное отношение постепенно превращалось в недовольство, а к восьмому уже действовало открытое отвращение. Но парень знал, что так они скрывали свой страх. Он пугал их своей закрытостью и увлечением смертью. Да, к тому времени шатен уже принял неизбежность прихода Госпожи. Но эта холодность, почти мертвенность в его голосе пробирала до дрожи. Парень учился нехотя; не понимал ни алгебру, ни какой-либо другой предмет. Его привлекали всего две темы: смерть и жизнь после нее. Книги о философии, буддизм психология чтения людей. Несколько месяцев нельзя было увидеть Дазая без книги. Казалось, с ними он спал. Но вскоре шатен изменился.       Ушедшая с головой в неизбежность, мать взяла себя в руки. Она не отобрала книг, не отключила Интернет, не стала орать до дрожи тонких стен. Простая беседа на кухне. Осаму относился к этому разговору спокойно, с интересом. Не было негатива или чего-либо еще. Он знал, что рано или поздно наступит этот момент. Разговор длился около часа. Шестьдесят минут с хвостиком. Ушло недопонимание. Развеялись мучительные страхи и иллюзии. Очистился от гнили разум. Загнанность и самоненависть растаяли, превратившись в самоценность, разлившись озером умиротворения. Он стал другим. Он больше не врал матери, приветствовал одноклассников, шоку которых, кажется, не было предела, старался понять предметы. Этот одночасовой разговор сдвинул его с мертвой точки. Он возвращался к тому моменту, где была потеряна часть его детства. Отыгрывался на учителях и одноклассниках, в глазах последних возросший в несколько раз. Но потом… Осаму просто перегорел к этому делу. Популярность утомляла, девчонки все как одна — прекрасны в постели, а вне ее размалеванные пустышки. Шатен стал жить по своим правилам; школьному окружению это не понравилось. Вскоре самые крутые и «уверенные в себе» потихоньку «отошли» от него. Но и другие не потянулись. А Дазаю хотелось настоящих друзей. Он пытался с кем-то завести все ту же дружбу, да только что-то не получалось. В обществе его сначала считали высокомерным, а узнав о первых восьми годах его обучения, тогдашних увлечениях, дали прозвище Неполноценного.

***

      Осаму уже вовсю крутился у плиты, оставив матери нарезку овощей. Он то и дело открывал и закрывал шкафчики, суетился, перебирал специи. Прямо хозяюшка. Старается — думает женщина. — У нас сегодня какой-то гость? — спрашивает она вслух. — Не-ет, — с улыбкой тянет парень, управляясь со шкворчащим маслом.       Мать задумалась. Всё варианты никак не могли соответствовать поведению ее сына или просто не быть возможными. — Говори уже. Изнываю от любопытства. — О-о, уже сдаешься? — Осаму сбавляет огонь, накрывает сковороду крышкой, поворачивается со скрещенными руками на груди.       Мать смешно прищуривается, слегка вытягивает губы уточкой, показывая себя как того, кто очень сильно задумался. — Да, — обреченно опускает плечи.       Дазай победно ухмыльнулся. Все-таки не помнит. — Прошло ровно два года с тех пор, как мы начали понимать друг друга. — Так вот из-за чего весь переполох, — рассмеялась она, хотя внутренне корила себя за забывчивость.       Через час они уже сидели за накрытым столом, обсуждая домашние мелочи. — Знаешь, я тут подумала, — начала мама. — Ты скоро школу заканчиваешь. Нужно ведь поступать куда-то. — Ма-а-ам… — закатил глаза парень. — Нет, я серьезно. Ты уже думал об этом? Если что, я тебе все оплачу, тольк- — Нет, — резко отказался он. — Я не возьму от тебя ни купюры. — Дазай… — женщина побледнела. — Мы с тобой уже говорили на эту тему, мам. Я уже все решил. Заработаю как-нибудь сам. Мам? —парень обеспокоенно посмотрел на женщину. — Что с тобой? — В глазах потемнело что-то… Душно.       Осаму обеспокоенно окинул взглядом маму. В последнее время она сильно ослабла. — Я, думаю, пойду умоюсь, — поднялась из-за стола, но вдруг села обратно.       Ей становилось хуже. — Может в больницу? — спросил перепуганный парень. — Да нет. Все в порядке… — она вдруг уронила голову на стол. — Мам!       Он рванулся к ней, нащупывая пульс. Есть. Бьется. Просто отключка. Но Осаму схватил телефон, вызывая скорую. Не нравится ему это. Пусть лучше доктора посмотрят…       Милая на голос девушка обещала, что машина приедет через пятнадцать минут. Отлично, Дазаю остается надеяться на то, что эти пятнадцать не растянутся на все шестьдесят, а то и больше.       Парень подхватил мать, отнес ее в гостиную, положил на диван. Открыл окно, впуская свежий воздух. Похлопал по щекам. Не очнулась. Температуры нет, пульс медленный. Устала? Может быть.       Раздалась трель звонка. Приехали.       Шатен пропустил врачей. Осмотр не занял много времени, но женщина в белом халате почему-то сказала везти мать в больницу. Внутри что-то оборвалось, сжалось, сдавило легкие. Зачем? Она ведь просто упала в обморок, да? — Не волнуйтесь, мы просто ее посмотрим. Есть кое-какие подозрения, — И ушла.       Ха-ха, «не волнуйтесь» тут совсем не к месту. Хотелось громко и истерично смеяться, хотелось рыдать, хотелось… не видеть всего этого, а спокойно пить чай с мамой на кухне.       В больнице слишком ярко, шумно. Кажется, что все специально действует ему на нервы. Через полчаса подошел врач, осматривающий маму. Осаму тут же вскочил. Ну же, не тяните. Скажите, что с ней все хорошо, она в порядке и уже сегодня может вернуться домой. — Осаму Дазай, верно? — Кивок. — Дело в том, что ваша мать, когда упала в обморок, была больна. Мы нашли у нее гипогликемию. Сейчас она в коме.