Silentium

      Белоснежные халаты. Идеально чистые простыни, одеяла и подушки. Стерильность здания поражала. Но не его. От белого цвета в глазах все расплывалось. Эта пелена окутывала, словно туман, терялся счет времени, ощущение пространства, терялся и он сам, его личность, его мысли. Существовал только один человек. И он сейчас в коме. Кома. Звучит не так уж и страшно. Но если приглядеться, увидеть дорогого человека в состоянии глубокого сна, без возможности вымолвить хоть словечко, сразу накатывает безысходность, отчаяние, и лишь где-то в глубине души все еще тлеет надежда, ее маленькое семя, такое чистое и невинное, как неопороченная девушка, чей лик прекрасен, словно свет бледной луны в ночном сверкающем небе.       Он сидел на стуле около идеально белой постели, опирался локтями о край, в одной руке сжав ладонь матери, иногда потирая ее большим пальцем. Мягкая, прежде прохладная, но теперь согретая чужой ладонью, она не двигалась уже неделю. Семь дней. 168 часов. Сегодня понедельник; посещение с восьми утра до часу дня, перерыв, затем с четырех вечера и до семи. Осаму разрешили оставаться во время перерыва, несмотря на все протесты медсестры — женщины полноватой, с круглым личиком и добрыми глазами. Врач-реаниматор Мори Огай оказался неплохим человеком. Ну как неплохим? Именно он разрешил Дазаю посещение матери во время перерыва и даже сказал, что парень может не забегать каждый раз в магазин через дорогу, а иногда заглядывать в столовую. С чего такая доброта? Шатен и сам не знал. Но этот человек ему определённо нравится.       Состояние матери так и не улучшилось. В течение недели Осаму находился с ней рядом. Он ждал, когда женщина проснется. Когда поднимет веки, обведет взглядом помещение, увидит сына, улыбнется и скажет, какой же он дурашка, что был все это время здесь, забыв об учебе. К черту школу, особенно одиннадцатый класс. К черту все, сейчас его волновали не экзамены. Даже если он все сдаст, это ничего не изменит, будь то высший балл или красный диплом. А Осаму сделал бы все, что угодно ради того, чтобы хотя бы мельком увидеть улыбку мамы…       Довольно часто он разговаривал с ней. Вспоминал детство, все, что они пережили вместе. Даже самые сокровенные тайны не постыдился исповедать. — Помню, как нагрубил учителю геометрии, что его синусы и косинусы сидят у меня уже поперек горла, — Осаму усмехнулся. — Господи, что потом было, это кошмар. А еще во время прошлых летних каникул я умудрился каким-то чудом разнести небольшой садик перед подъездом. Лицо соседки никогда еще не принимало такой грозный вид. А ты… — парень крепче сжал чужую ладонь. — Ты, после того, как она, вдоволь накричавшись, ушла, еще долго хохотала надо мной. Да, точно, выглядел я тогда не лучшим образом.       Он искренне надеялся, что мама слышит рассказы и смеется вместе с ним хотя бы в душе. Но порой растерянность от собственной наивной глупости вгоняла в тоску. Когда парень возвращался домой, то чувство усталости и какой-то тяжести накатывало, словно волна, и погребало под острыми струями душевной боли. Ему было больно. Не из-за того, что целый день шатен находился в больнице, не из-за того, что правильное питание пошло под откос, а потребность во сне порой отпадала, нет. Едкий страх за жизнь матери, разъедающее беспокойство и навязчивые мысли о самом худшем, что может произойти…       Забытая утром незаправленная кровать в обед уже приведена в порядок. Посуда всегда разложены по шкафчикам. Чистая одежда. Завтрак, обед и ужин. Насколько просты и при том совершенно очевидны знаки заботы. Многие возразившие могут с легкостью бросить это дело, но только те, кто по-настоящему, любя, заботятся о своих чадах скажут твердое и уверенное «да». Это материнская стойкость и выдержка, невероятное терпение и нежная, как лепестки прекрасного цветка, любовь. Как жаль, что раньше он этого почти не замечал. Слепота к таким вещам несет за собой плачевные последствия.

***

«Дорогой дневник,       Я чувствую, что       Я хочу, чтобы       Я       Мне плохо. Мне очень плохо. Сон никак не приходит, ведь всю ночь меня мучают видения. Нет, я не боюсь их. Я боюсь потерять единственного близкого человека. Я не знаю, что мне делать. Глаза болят от прочитанных статей, окружение давит со всех сторон. Я схожу с ума. Или уже?..       Не могу отойти от кровати мамы. В любой момент она может проснуться. А может и нет. Я так хочу кинуться в ее объятья, поцеловать в мягкую щеку. Я так ее люблю. Я люблю тебя, мама, слышишь? Я такой идиот! Почему я не говорил тебе об этом раньше? Почему я настолько глуп и туп? Почему только сейчас, когда ты на грани жизни и смерти, я задумываюсь об этом? Почему я настолько жалок?..»       Одна слеза скатилась по щеке, упала на тетрадь, расплывшись влажным пятном. Осаму тут же утер ее рукавом кофты, но другая слеза капнула рядом. Он действительно жалок. Ничтожество, однажды возомнившее себя королем. Эта глупость мимолетна, как взмах крыла бабочки. Глупо, глупо, глупо, глупо! До чего же глупо думать об этом. Как будто уже все кончено! Нет, еще есть надежда. Огоньком свечи она мелькает в конце темного тоннеля. Разве мама не говорила надеяться на лучшее? Верно, все так и было. Так почему же он горюет по ней, словно та уже лежит в гробу? Что за мысли? Откуда? Из каких глубин его души? Убрать, спрятать, сжечь, уничтожить! Все хорошо! Все должно быть хорошо. Однако липовая вера вряд ли сможет чем-то помочь. Он полнейший идиот раз решил, что это ему поможет. Только благополучие мамы вновь разожжет огонь в его душе. Ничто больше.       В помещение без стука вошли. Осаму еще раз вытер неустанно льющиеся слезы рукавом, закрыл тетрадь. — О, Дазай, — поприветствовал парня Огай Мори. — Как твое состояние? — Еще не проснулась, — не вслушиваясь в слова врача, произнес шатен.       Мужчина невесело усмехнулся. — Как твое состояние? — вновь повторил свой вопрос.       Осаму поднял красные глаза. — А по мне не видно? — Прости, — извинился тот, смотря в мониторы и записывая что-то в небольшую книжку. Врач, закончив с черканиями, резко захлопнул тетрадь в твердой обложке, устремил взгляд прямо в глаза парня. Изучал пару минут, а затем сообщил: — Иди домой, Дазай. Поешь, выспись хорошенько. Я понимаю, — он бросил мимолетный взгляд на больную, — мама в коме, есть о чем беспокоиться, но и о своем здоровье тоже немаловажн- — Я прекрасно себя чувствую, — резко перебил Огая парень. — Я никуда не пойду до тех пор, пока не закончатся часы посещения. — Нет. Ты пойдешь прямо сейчас, — угрожающе заявил мужчина. — Иначе за шкирку выгоню и запрещу приходить.       Такие условия Осаму не понравились. Он спрятал тетрадь с дневниковыми записями в почти пустой рюкзак, прихватил куртку и, уже собираясь громко хлопнуть напоследок дверью, был окликнут врачом. Парень повернулся, всем своим взглядом выражая злость и некоторое отвращение. — Пойми, сон — это неотъемлемая часть нашей жизни. Порой во время этого естественного физиологического состояния нам открываются новые дали, новые вершины, возникают знакомства с неизвестными и не жившими никогда людьми, которые меняют нашу судьбу.       Шатен, открыто показывающий, что и половины не понял, нахмурил брови. — Не понимаю, что за бред вы сейчас сказали. До свидания.       Дверь стремительно захлопнулась.

***

      В квартире невероятно тихо. Если раньше, когда мама не лежала в больнице, был включен телевизор, доносились звуки из кухни, то сейчас ничего этого не было. Пусто и одиноко. Парень повесил куртку на крючок в прихожей, прошел в зал. Скудный, но такой до боли знакомый интерьер. Место, где он был выращен. Лучшее место на всем белом свете.       Осаму решает немного прибраться. Помыть посуду, протереть пыль. Иначе от скуки и правда спать пойдет, а аппетит пропал еще до прихода домой. Но даже сосредоточенная уборка не может помешать движению его мыслей. Он вновь и вновь возвращался туда, в больницу, к маме. А вдруг она вот-вот откроет глаза? Она оглянется, спросит, где ее сын, а ей ответят, что он дома. Родной сын, оставивший мать, убирается в квартире, чтобы не заскучать, ведь уроки его не интересуют, здоровье близкого человека его не интересует, даже те чертовы игры на компьютере, в которые так рьяно играют его одногодки. Его не интересует! Тогда что, скажите на милость, его вообще должно интересовать?! Книги, поступление в институт, экзамены и проходные баллы? Да кто вообще придумал эту ересь?!       Пятнистая кружка полетела на пол, с громким звоном разбилась. Резкий звук послужил чем-то вроде будильника. Осаму отвлекся от своих мыслей. Он даже не заметил, как толкнул чашку локтем. Отругал себя за невнимательность. Выключил воду, вытер руки махровым полотенцем. Присев, стал собирать осколки. И вновь он вспоминает детство. Однажды мама попросила его принести трехлитровую банку с балкона. Осаму, конечно же, пообещал, что доставит ее в целости и сохранности и, полный решимости, отправился выполнять задание. Тогда у них на балконе стоял шкаф. Без дверей, пыльный и очень старый. Трехлитровые банки находились немного выше средней полки, и, стоило чуть подняться на цыпочках или встать на стул, заветный предмет мог оказаться в его руках. Но мальчик как-то неудобно перехватил банку, запутался в веревках, на которых висела одежда и вместе с нужной банкой полетел назад. Маленький Дазай остался цел, а вот банка… Мама на него немного покричала, а потом сама сходила за банкой, но уже другой. Сейчас шатен улыбается, по-настоящему улыбается спустя столько времени. Пусть он не разговаривает с мамой и даже не видит ее, но трепетно хранит воспоминания. Он совершал глупые, смешные поступки когда-то давно, но никогда не думал о том, что они могут заставить его улыбнуться в будущем. Дазай был счастлив тогда. И может быть счастлив и сейчас, если постарается принять все, что с ним происходит.       Осаму разбудил звонок телефона. Кто-то упорно пытался дозвониться до него ночью. Парень раздраженно приподнялся на кровати, прошел к тумбочке, на которой прежде тихо и мирно покоился телефон. Два часа ночи. Номер незнакомый. Кому вообще вдруг взбрело в голову позвонить так поздно? Это что, не может подождать до утра? — Алло.       Тишина на другом конце провода. — Алло? — вновь повторил сонный парень. — А, Дазай? — Мори. — Ты не спишь?       Эта ситуация начинала раздражать. Сначала Огай почти выгоняет его из больницы, чтобы Осаму выспался, а теперь звонит посреди ночи и спрашивает, спит ли шатен. Несмешная шутка. — Теперь нет, — устало трет глаза парень, присаживаясь на тумбочку. — Что-то случилось? — Да. — Кажется, он взволнован. — Твоя мама…       Внутри все тут же похолодело. По телу пробежали мурашки. Взгляд оцепенел, не сосредотачиваясь ни на чем, смотря, словно сквозь. Удары сердца замедлились, отдавая лишь глухими стуками, казалось, орган прекратил многолетнюю работу. Осаму провалился в пустоту.

— Мне очень жаль.

***

      Похороны проходили в пасмурную погоду. Лёгкий дождь промочил пробивающуюся молодую траву, размыл грязные тропинки. Осаму стоял перед гробом матери. Крышка уже заколочена, вот-вот гроб будет отпущен в могилу. Это происходило по-настоящему, но почему-то хотелось верить в то, что это простые съемки фильма, постановка, спектакль в театре, после которого все разойдутся по домам и будут пить чай и болтать о бытовых мелочах, лишь изредка вспоминая произошедшее и смахивая воображаемые слезинки. Именно так все и будет, именно так все и есть. Только это не фильм, не постановка, не спектакль. Это по-настоящему.       Один за другим подходили родственники. Дядя и нафуфыренная, больше беспокоящаяся о собственном виде, чем об умершем человеке, тетя обняли, сказали, что соболезнуют. Дяде Осаму поверил. Мужчина серьезный, не раз их выручающий. Хороший человек. Длинная речь тети была настолько наиграна и смешна со стороны, что Осаму чуть ли не тошнило. Никогда ее не любил. Редкие друзья и друзья мамы пожимали руку. Одна из таких неизвестных парню женщин подошла, обняла, тихим голосом сказала, как он вырос. — Говорят, когда идет дождь во время похорон, небеса плачут вместе с человеком, который потерял близкого, — она разглядывала цветы на уже засыпанной земле. — Твоя мама была хорошим человеком. Я знала ее с самого детства, вплоть до студенчества. Ходили на разные факультеты, а потом и разминулись. Она всегда хотела маленькую дочку, чтобы играть с ней в куклы по старинке или доброго кареглазого мальчишку, будущего защитника. Радостная, звонила мне почти каждый день, когда забеременела. Ее даже не сломил уход твоего отца. — Женщина вздохнула. — Она была очень сильной. Я искренне скорблю о ее смерти. Дазай, — парень поднял на нее взгляд. В уголках глаз блеснули слезы. Женщина обхватила его голову руками, большими пальцами утерла готовые вот-вот упасть слезинки. Она прижала шатена к себе, поцеловала в лоб, поглаживая по спине. Осаму был не против. Он чувствовал, будто уже много лет знаком с ней. Она пахла каким-то нежным, теплым ароматом цветов. Они простояли так довольно долго, а когда женщина ушла, Дазай немного побыл у могилы матери, а затем направился домой.

***

      Непроглядная тьма. Колючее окружение. Ветер, заставляющий поежиться. Пугающий мрак поступил очертаниями. Кажется, это деревья, ели, кусты. Лес? Осаму огляделся, до конца не понимая, что происходит. Да, лес. Шепот деревьев и приглушенные звуки его шагов. Лес темный, туманный. Трава под ногами влажная; с высоких деревьев иногда капает вода. Одна такая капля упала Осаму ровно на затылок. Парень в ужасе шарахнулся в сторону, едва не запнувшись о корягу.       Он брел по лесу, перелезая через поваленные корявые деревья, пни и коряги, перепрыгивал тонкие речушки, чудом не соскальзывая на влажной земле обратно. Парень не знал где он, как здесь оказался, а главное как отсюда выбраться. Он знал только одно — нужно идти вперед. А вдруг лес отступит? Шаги разбавляли мертвое безмолвие окружения. Ни птичьего щебета, ни ломающихся веток, ни скрипа деревьев. Только он и лесная тишина.       Через пару десятков пройденных елей откуда-то слева что-то оглушительно треснуло. Первая мысль — просто ветка. Но последующие происшествия мгновенно разрушили это ошибочное решение. В один миг со всех на Осаму обрушились звуки: голоса, шелестящие, завывающие, поющие грустную песню; разрывающие пространство безумные обрывки криков женщин и мужчин; очерки спокойных диалогов на иностранных языках; какое-то маниакальное бормотание; и вдруг — чистый, яркий смех, который парень узнал из тысячи наложенным друг на друга песен, криков, звуков, один только этот звонок жизнерадостный смех он узнал и возрадовался ему, как спасению от безумства. Парень в страхе озирался по сторонам, но на глаза ему давил мрак окружения, а смех матери раздавался все громче и звонче, заставляя хвататься в безысходности за голову, закрывать уши, но шум, сводящий с ума, не прерывался даже когда пальцы затыкали ушные раковины.       И он побежал. Без понятия куда, а возможно, по случайности, рванулся в обратную сторону, а может пустился как раз туда, куда нужно было, однако в этот момент гонимый родным, любимым смехом умершей матери, парень не задумывался, куда он помчался, лихорадочно размышляя лишь о том, чтобы спрятаться, сбежать от нагоняемого его рокота голов. Преследуемый страхом, Осаму падал и поднимался, подскальзывался на липкой грязи, но, не обращая на это внимания, несся вперед.       Парень не знал, сколько бежал и насколько отдалился от изначальной точки. Его лихорадочные мысли, перебиваемые ревом голосов, не приводили почти ни к чему, ни к какому-либо безумному или же глупому решению, ни к попыткам понять, что происходит. Осаму уже задыхался от бега, лицо его было потным, мышцы ног ныли, а он мчался вперед, подгоняемый смехом матери. Ему было страшно. Он не знал отчего, но этот липкий ужас пропитал все его существо, захватил разум, запретил думать, искать выход из клетки.       Шаги его замедлились, Дазай часто дышал, сердце, казалось, стучало где-то в горле. У парня еще были силы, чтобы бежать, но ноги не слушались. Осаму опустил взгляд вниз и тут же побледнел от ужаса. Он увяз в болоте. Липкая, черная, как смоль, жидкость пропитала собой все пространство на много-много километров. Само небо окрасилось в темные тона, пошел отвратительный скользкий ливень. Вода заполонила все, что только можно было, и этот мир… проглатывал Осаму. Болото затянуло ноги, вот-вот вода тронет живот, кислотный, разъедающий ливень заставил его каштановые волосы поседеть и опасть белым пухом, руки, коснувшись болота, чернели, а нижней части тела он уже не чувствовал. Перекрывающий шум дождя смех въелся в череп, который постепенно растворялся, стекал по уже ставшей черной груди, смешивался с беспроглядным ядовитым болотом. Липкая смоляная вода поглотила его. Последней мыслью парня, которая только могла лишь мелькнуть в голове, разъедающейся кислотный смуглым ливнем угольных небес, была мысль о спасении. Ничтожные, никем не услышанные слова потонули вместе с обладателем во тьме, и наступила сумасшедшая, душераздирающая и поедающая плоть и все светлые мысли тишина.

***

      Осаму подскочил на кровати. Все тело трясло, глаза широко раскрыты и не могут задержаться хотя бы на одной вещи. Сон, это всего лишь сон. Выдуманная реальность. Игры разума. Неправда. Ложь. Сказка. Парень подтянул к себе колени, обнял их, уткнувшись носом и восстанавливая рваное дыхание. Это не взаправду. Не по-настоящему. Все хорошо, он жив. Это главное. Дазай глубоко вздохнул и, отпустив колени, слез с постели. Подняться его заставила дикая жажда. Даже немного странно: во сне было много воды, можно даже считать, что она хотела его убить. Но это был лишь сон. Всего-навсего. Не больше.       Осушив два стакана, парень понял, что уснуть ему уже не удастся. Он остановился посреди квартиры и, взглянув на кухонные часы, на которых было полвторого ночи, решил пройтись. Натягивая джинсы и черную ветровку, он невольно вспоминал прошлую неделю. Именно тогда происходили похороны матери. А спустя неделю ему приснился кошмар, в котором звучал ее смех. Позавчера тоже был кошмар, но немного другой. И позапозавчера, и пять дней назад. Но ни в одном из них у Осаму еще не выпадали волосы и тьма не заглатывала болотом. В голове мелькнул момент, когда он пришел после похорон домой. Почему-то только тогда на него нахлынули эмоции. Он не спал ночью, предпочитая сидеть около окна на кухне и промокшими рукавами кофты утирать слезы, которых, казалось, было целое озеро. Но не количество слез было важно. Он все не мог поверить в то, что мама действительно умерла. Ушла навсегда и больше не появится в его жизни никогда. Осознание этого пришло еще когда Огай позвонил, но почему-то именно дома, в той самой кухне, только теперь пустующей, ему стало больно. По-настоящему, до красных глаз, истерзанной души. Он любил маму. Всем сердцем, ведь это самый главный человек в жизни каждого. Даже не собственная приобретенная семья с женой и маленькими детьми, хотя и это оберегать неимоверно важно. Мама — самый важный человек в жизни. Но теперь ее нет. Солнце будет светить до тех пор, пока не сядет за горизонт, однако следующим утром оно вновь разбудит приветливыми лучами. А мама… Однажды уйдя в мир иной, она не вернется, сколько не проси. Такова горькая правда жизни.       На улице безмолвная тишина и пустые улицы. Луна выныривает из облаков и снова в них прячется. Свет фонарей желтый, как карамельное мороженое. Осаму убирает руки в карманы — довольно прохладно. Парень проходит несколько улиц, старается не думать ни о чем. Взгляд невольно цепляется за чуть подсвеченную вывеску бара. А почему бы и нет?       В помещении пусто, в самом конце сидит, а точнее уже дремлет, облокотившись о стол, человек. Парень присаживается за барную стойку, просит чего-нибудь покрепче. Мужчина лет сорока пяти, с небольшой бородкой и ясными глазами подает стакан виски. Осаму выпивает, просит еще. Видимо, вид парня прямо кричит о том, что у него в жизни все плохо. Бармен наливает, а рядом ставит бутылку с алкоголем, как будто предвидел, что парню двух стаканов не хватит. — Молодой человек знает о вреде алкоголя? — басом спрашивает мужчина.       Осаму смерил его взглядом, не предвещающим ничего хорошего. — У молодого человека есть повод напиться, — отвечает он. — Случилось что?       «Нужна отчаянная смелость, чтобы выговориться.» — звучит неизвестный голос в голове. Парень дергается, будто хочет выкинуть чужое присутствие в мыслях. — Близкого человека потерял, — бросает он, допивая еще один стакан.       Бармен, протирая бокал для вина белой тканью, на секунду замер, будто узнал в себе состояние парня много лет назад. — Алкоголь ничем не поможет, поверь, — изрекает он. — Потеряв однажды, уже не вернешь… — Да знаю я все это! — пьяным голосом отвечает парень. — Только вот глупо я поступил, так и не сказав ей… — Осаму допивает бутылку теперь уже с горла. — Я просто ничтожество…       Мужчина, наблюдая за парнем, тянется за телефоном в кармане. Печатает чуть меньше минуты сообщение, а затем вновь продолжает разговор. — Когда-нибудь ты поймешь, — загадочно говорит он. — А сейчас скажи-ка мне свой адрес, парень.       На улице шел дождь. Ветер, разгоняя капли, впечатывал их в стены домов, в деревья, в редких прохожих. В такси тепло, даже уютно. И пахнет ароматизатором вишни. Машина несется по дороге, капли стучатся в стекло, будто на улице им страшно, а оказавшись внутри, вдруг все встанет на свои места. Но это не так.

***

— Мама! Мама! — кричит маленький мальчик, вбегая в зал. — На улице пошел дождь!       Мать поднимает взгляд от книги, улыбается. — Правда? — Пойдем гулять! Скорее, иначе он закончится! — радостно кричит мальчик уже из коридора, где надевает на ноги новенькие резиновые сапоги. — Иду, иду, милый, — отвечает женщина.       Через десять минут они уже стоят под козырьком подъезда. Летний дождь озорно скачет по асфальту, прыгает на зеленых листьях, водопадом льется с крыш. — Осаму, смотри не упади! — Не упаду, мам! — улыбается Дазай во все тридцать два. Его глаза сияют, как звезды, детской радости нет предела.       Мальчик выбегает под капли в желтом дождевике, смеясь во весь голос. Прохожие под зонтами и без них стараются поскорее спрятаться, забежать под крышу, добраться наконец до дома, и с теплым чаем и мягким одеялом под боком отдохнуть. А Осаму не хочет. Он прыгает из лужи в лужу, старается не наступать на мокрый асфальт, ведь иначе он умрет, и игра закончится, а начинать заново неинтересно! Брызги разлетаются в стороны, мальчик громко хохочет. Капюшон слетает с головы под порывом ветра, а он только смеется. Мама невольно сравнивает его с ярким солнышком. Идет дождь, в нем играет лучами солнце, а затем появляется она — радуга. Разноцветная, красивая.       Осаму подбегает к матери, стоящей под крышей подъезда, хватает ее за руку, выводит под дождь. Женщина идет за ним, чувствуя, как сапоги, ступая в лужу, тут же насквозь промокают. Мальчик отпускает ее руку, убегает на небольшое расстояние. — Мама, догони! — восторженно кричит он, махая руками. — Сейчас как догоню! — грозится женщина, включаясь в игру. — Всю кашу у меня съешь! — Спорим, что не догонишь? — смеется Осаму, отходя дальше. — Спорим! — принимает вызов мама, медленно приближаясь. — Не догонишь! Не догонишь! — кричит во все горло мальчик.

***

      Тогда ему было лет пять—шесть. И тогда он не думал о том, что это воспоминание может причинить столько боли. По крайней мере сердце ныло как никогда раньше.       Такси затормозило у подъезда. Водитель даже не повернулся за деньгами. У Осаму все плыло перед глазами, но он был все еще в состоянии спросить о том, чтобы заплатить за поездку. — Иди домой, паренек. Делать больше нечего. По старой дружбе везу. — Но… — Иди, говорю, — уже строже повторил водитель. — Иначе попрошу в два, а то и в три раза больше, чем положено.       Дазай неопределенно пожал плечами и, бросив «Большое спасибо», вышел из машины. Дождь теперь лишь моросил. Мелкие, как иголочки, капли промочили плечи, чуть коснулись густых каштановых волос. В подъезде чувствуется запах сырости. Если прислушаться, то можно уловить шелест дождя снаружи. В квартире тепло, сухо. Осаму сразу направился в ванну. Покачиваясь, прислоняясь спиной к стенам, он включил теплую воду. Вся одежда полетела в корзину с грязным бельем, полотенце отогревалось на батарее. Парень с минуту разглядывал себя в зеркале. Темные синяки под глазами, мокрые волосы, потрепанный вид, утратившие блеск глаза. В кого он превратился? Не отличишь от тех же зомби из фильмов ужасов. Что бы о нем сейчас сказала мама? До чего же ты докатился, Осаму? Разве это то, чего бы она хотела? Разве она хотела бы видеть тебя таким? Ответ отрицательный.       Парень выключает воду, уходит на кухню, чтобы взять пару вещей. Вода теплая, приятная, расслабляющая. Но он этого не чувствует. Возможно, будь мама жива, этого бы не случилось. Он бы не держал в руках кухонный нож, не раздумывал о том, в каком бы месте чиркануть острым концом. Это он виноват. Если бы не он, мама сейчас была бы жива, все так же сетовала на драки Осаму с ребятами. Но… до чего же он беспомощен. Жалкая букашка под ботинком человека. Пылинка в воздухе. Парень мог бы сделать все, что угодно. Мог сказать матери, что любит ее. Мог чаще радовать ее подарками, помогать или просто чаще быть рядом. Мог. Но не делал ничего. Правильно бармен говорил, потеряв однажды уже не вернешь. Однако, не потеряв, об этом и не задумываешься. Кажется, что все хорошо, все счастливы и довольны. Но в один миг можно потерять все, чего добивался, за чем гнался целую жизнь. Или утратить то, что всегда было рядом, только не было никем замечено. Только теряя, мы узнаем истинное значение вещей.       Нож блеснул, отражая свет лампочки в ванной. Осаму прикоснулся острым концом к левой руке. Кажется здесь была артерия. Осталось всего лишь порезать. И тогда всему придет конец. Тогда он больше никому не причинит вреда, из-за него никто не умрет. Осталось всего лишь рассечь кожу. Это ведь так просто…