На игле

      Я узнал об этом поздно вечером, двадцать пятого мая, в десять часов и двадцать семь минут. Ирука лежал на полу в ванной комнате у стены. Рукава его мятой рубашки были опять закатаны. Я в жизни своей никогда ничего не боялся так сильно, как боялся смотреть на эти худые бледные руки, ставшие чужими за последние полгода. Я помню, как в раковину текла ледяная вода. Помню её чудовищный шум. Помню, как остановился на секунду, и у меня потемнело в глазах. Я понял сразу, он умер.

***

      Мы с Ирукой переехали в этот дом прошлой весной, когда он прошел курс лечения. Я забрал его из стационара и сразу же помчался делать дубликат ключей.       «Зачем?» — неловко спросил он и, первый раз за долгое время, улыбнулся мне. Я тогда чуть не задохнулся от счастья.       Реабилитация пошла ему на пользу: Ирука окреп, появился здоровый цвет лица, кажется, он даже поправился.       «Я хочу, чтобы ты жил у меня. Знаешь, я дом купил… Не на берегу моря, конечно, но тоже сойдёт» — ответил я и рассмеялся, почувствовав себя идиотом, который спустил последние деньги. Ничего, ещё заработаю.       Ирука поднял на меня какие-то раненые глаза, и я понял, что он заплачет. Заплачет, потому что у него кроме меня-дурака больше никого не осталось. Он совсем один в этом мире. И это ужасно. От одиночества не существует никакого щита. Помню, я прижал его к себе и обнял, как ребёнка. Гладил по спине и повторял: «Ну, ничего-ничего. Всё нормально».       Вечером мы сидели в придорожном кафе, ели лососевый стейк и пили некрепкий ристретто. Решили поужинать здесь. — Ты знаешь, у меня в холодильнике шаром покати. Толком и сам-то там ещё не был. Завтра нужно закупить продукты, — говорил я, чувствуя, как меня переполняет радость от того, что мы просто сидим здесь и хотя бы разговариваем. — Пойдешь со мной?       Ирука вертел в пальцах дубликат ключей, потом улыбнулся, наверное, его смешило моё суетливое поведение. Привык, что я вечно держу себя в руках, а тут рта не закрываю. — Да…       Я глотнул кофе. — Ещё не все коробки разобраны. Ты извини, не успел. Замотался немного.       Ирука спокойно посмотрел прямо в глаза. — Ничего.       Мы помолчали ещё чуть-чуть. И я спросил, наконец, как у него дела. Раньше этого вопроса мы старались избегать. — Я чувствую себя гораздо лучше. Мне давно не было так хорошо. Это… — Ирука поджал губы, у него не было слов, чтобы выразить то, через что ему пришлось пройти. — Все равно, что умереть и заново родиться!       Я поглядел на Умино, и в душе у меня забарахтались прежние страхи. Но я улыбнулся в ответ, потому что не хотел омрачать сегодняшний день ничем. Я знал, он должен быть особенным. Я верил, он останется в нашей памяти и послужит мостом, что не даст упасть. — Я обещаю, Какаши, больше никаких наркотиков. Я не буду долбить в вену. Я начну жить иначе! Устроюсь на работу. — Ирука говорил серьёзно, смотрел в глаза около минуты, а после взял крошечный пакетик сахара, и я молча смотрю за тем, как его ловкие пальцы разрывают бумагу и из неё в кофе сыпется коричневатые крупицы, так похожие на героин. Ирука размешивает сахар и пьёт свой ристретто.       А у меня сдавливает грудь, и я погружаюсь в леденящий ужас.