На игле

      Наш с Ирукой дом был небольшим, располагался в конце тихой улицы в одном из спальных районов города. А прямо напротив него работала художественная лавчонка, и каждое утро мы наблюдали смешных людей в косых старомодных беретах и бесформенных перемазанных в разноцветную краску одеждах. Обсуждение этих творческих чудаков стало для нас обоих каким-то обязательным ритуалом, где мы лишний раз могли посмеяться без особого повода. Потом я, не думая, ляпнул, что неплохо бы увешать голые стены. И Ирука умудрился купить без моего ведома картину с морским пейзажем. Повесил её в гостиной, посмеялся и сказал: «Теперь твой дом на берегу моря».       Я никак не мог втолковать ему, что этот дом и его дом тоже. В ответ он скованно улыбался, кивал головой и быстро переводил тему.       «Да-да. Что там на твоей работе творится? А тот дуралей с густыми бровями ещё не ушёл из отдела?»       И я начинал рассказывать. Умино слушал так внимательно, что я боялся потерять контроль над собой и случайно коснуться его. Мне безумно хотелось взять его за руку, подержать хотя бы минуту. Но не решался, чувствовал, сделаю только хуже. Я понимал, в диспансере Ируке было тяжело: около сотни наркоманов, запертых внутри железобетонного здания, кто-то из них уже гниёт, кто-то не поднимается с постели. Он воочию видел, какая судьба его поджидает и, когда говорил о тех, «доживающих», у него начинали дрожать ресницы. Тогда я просто обнимал его, и мы молчали. Первое время Ирука был точно растерянный ребенок. Я не мог оставить его одного. Понял, потребуется чуть больше времени для того, чтобы Умино заново вклинился в жизнь. Это оказалось непросто, но постепенно он чувствовал себя на месте. Начал замечать, что в нашем доме скрепят петли, на кухне капает кран и стены «перемазаны в какой-то унылый серый цвет». Мы решили перекрасить гостиную. Я успокаивался, когда Ирука проявлял хоть какую-то активность. Конечно, я не говорил ему, что время от времени посещаю диспансер и разговариваю с его лечащим врачом. Я напоминаю о Шиоми только тогда, когда приходило время сдавать очередные анализы. «Проверка на вшивость» — шутил Умино. Я ненавидел такие дни, он тоже. А когда я не навещал Шиоми в стационаре, мне обязательно приходил белый конверт. Я разворачивал его, оставаясь наедине с самим собой, и читал результаты «чисто». С груди моей сдвигали камень. Я дышал.       Сегодня мы докрасили стены в зале. Ирука долго оттирал краску со своих рук, задержался в ванне. Потом мы сели ужинать. — Тебе нравится здесь? — Спросил я. — Здесь спокойно.       Мой сожитель быстро отвел взгляд, и я понял, он что-то недоговаривает. Но тянуть слова клещами не хотелось. Я сделал вид, что ничего не заметил и подцепил палочками рис. Долго ждать не пришлось. — Вот только чувствую себя нахлебником. Капаю тебе на мозги, живу в твоём доме, ем твой рис и…       Я нахмурился и хотел отругать Ируку за его обнаженную совесть, как вдруг он лукаво улыбнется мне. — И я нашел работу!       Я застыл, казалось, что внутри меня разлилось цунами, стало жарко. Я не мог понять радоваться или нет. А вдруг Умино сорвётся и спустит на наркотики первую зарплату, а там и вторую, и третью. Похоже, я становлюсь параноиком. Он, как будто, услышал мои опасения и сказал: — Знаешь, подумал, что пока лучше передавать деньги тебе. Моя зарплата в пять тысяч, работаю всего четыре дня в неделю. — Что это за работа? — Я пытался выглядеть, как можно спокойней. С такой зарплатой он не заработает даже на один грамм героина. Только на рис и воду.       Ирука смутился и качнул головой, давая понять, что все нормально и работа сносная. — Взяли в одну фирму, на полставки. Я должен сортировать заявления.       Я понял, что не хочу есть. Отложил палочки. И вопросительно глянул на Умино. А ведь у него когда-то была нормальная работа, и люди вокруг уважали его. — Да всё нормально, Какаши, — он растерянно посмеялся. — Прежде чем я нашел эту работу, мне отказали в шести местах. Представляешь? Никому не нужны наркоманы. И правильно, я бы на их месте тоже отказал…       Я помотал головой, меня переклинило. — С этим покончено! Никакой не наркоман ты больше! Забудь об этом.       Умино смотрел на меня дикими глазами, и я понял, он вспоминает диспансер, ломку, все противные процедуры и собственное человеческое уродство.       Я с ужасом закрыл глаза и потер переносицу. — Боже! Прости меня… Прости.       Мы молчали совсем недолго, но, казалось, минула целая вечность и выкачала из меня все силы. В глубине души я молил, чтобы Умино заговорил первым. — Я не сержусь. Мне не за что. Ты вытянул меня из этого дерьма.       Я со вздохом открыл глаза, не отнимая от лица руки. Ужасно захотелось курить, но все сигареты я выкинул специально из-за Ируки, не понимаю, как он терпел детоксикацию. Это чертовски невыносимо. Думаю, в те минуты Умино меня ненавидел и проклинал. — Когда начинаешь работать? — С завтрашнего дня.       Не знаю точно с чего всё началось. Может быть после того, как Пейн развалил Коноху, и мы потеряли Наруто, а за ним и всех остальных, может раньше. Всякий раз, когда я спрашивал у Ируки, сколько он торчит на игле, Умино отвечал невнятно: «Год и семь месяцев». Я делал вид, что верю. Поначалу мы все думали, что у него стресс, депрессия, психоз — да что угодно. Умино чах у нас на глазах и превращался в жалкую пародию себя самого. И, когда он начал прятать свои руки, стал опаздывать на работу, а потом и вовсе пропал, я начал догадываться, в чём дело. Пришёл к нему в квартиру после работы. Стучал около двух минут, он не открывал. Тогда я просто вскрыл замок и даже не подумал, что его может не оказаться дома. Я обнаружил дурака на кухне. Он как раз успел ширнуться и упасть в кресло. Я помню только, как Ирука поднял на меня полный ненависти взгляд и тут же растерялся, словно застуканный за безобразным делом подросток. Мне хотелось ударить его со всей силы, чтобы пощёчина оглушила нас обоих. Но Ирука «отъехал», запрокинул голову и сомкнул малиновые веки. А через десять минут уже признавался мне, и я видел, как он оживает. Было страшно и противно одновременно. Никогда не забуду его безмятежную улыбку.       После того, как всё стало прозрачным, я два месяца уговаривал его обратиться в диспансер, дошёл до того, что притянул его туда обманом и закрыл дверь. На самом деле он хотел вылечиться, но всякий раз сбегал от меня. Квартира его пустовала всё чаще, и, где он шлялся, я понятия не имел. Порой искал его по ночам в таких местах, куда заглядывать противно даже мысленно. В диспансере я навещал Ируку раз в две недели. Чаще не мог, не пускали. Первое время он просил протащить в палату немного дряни. Я таскал ему яблоки. Как-то он кинулся ими в меня и крикнул: «Будь ты проклят, подонок». Яблоки гнили у него на подоконнике. Я спрашивал, ест ли он вообще хоть чего-нибудь, а Ирука отвечал, что его рвет и смущенно отворачивался. Я касался его плеча и говорил: «Пройдёт». Я думал, когда врачи окончательно выполощут ему вены, мне станет гораздо легче с ним общаться. На деле стало гораздо хуже — оказалось, он избегает меня и очень стесняется самого себя.        Сегодня утром я проснулся на полчаса раньше, чем обычно, потому что с кухни тянуло чем-то вкусным. Я невольно представил Ируку в этом дурацком рыжем фартуке с подсолнухами на карманах, и губы мои растянулись в улыбке. У меня быстро разыгрался аппетит, а потом я поймал себя на нескромных мыслях об Умино. Мы не спали в одной постели, он не подпускал меня к себе. Наша связь была случайной: года три назад переспали по пьяной дурости. И договорились называть это «как-то раз по ошибке». Но ему понравилось.       Я посмотрел на стрелки часов, было почти восемь. Ирука сегодня выйдет на работу, и, когда я думаю, что по дороге он может наткнуться на своих бывших «друзей», гниющих под заборами, я начинаю испытывать гнев. Как же сильно я их ненавижу. Я думаю проводить Умино, но это будет выглядеть слишком подозрительно: получается, я пасу его и не доверяю. Я поджал губы и приподнялся с постели. Я понимаю, что действительно боюсь, и к горлу подступает ком. Если он сорвётся — это конец! Конец для него. Меня бьют мурашки. Я вскакиваю и ухожу в ванную комнату. Думаю, что зря накручиваю себя: Шиоми говорит прогноз благоприятный. Ирука успешно прошел курс лечения, с ним проработали квалифицированные психологи. Вероятность того, что он вновь возьмётся за иглу мала. И я хочу верить в это. Хочу верить всем сердцем! Пару раз ополаскиваю лицо холодной водой и выхожу к нему.       Умино стоит, повернувшись ко мне спиной. Варит кофе в жестяной турке. Я, наконец, понимаю, что пахнет шарлоткой, и замечаю яблоки на столе. Они больше не гниют на подоконнике. Мне хочется улыбаться. Где-то из спальни доносится писк будильника, я не обращаю внимание. — Хотел уже идти будить тебя… — Ирука разливает горячий кофе по чашкам. — Садись. — Ты хорошо спал? — Я осматриваю удовлетворённое жизнью лицо собеседника и успокаиваюсь. — Я выспался.       Мы начинаем завтракать. Откусываю от шарлотки кусочек и шучу, что она солёная. Ирука ставит мне под нос сахарницу. Смеёмся. Вроде давно уже не дети, а зачем-то дурачимся.       Он надел чистую рубашку, поправил воротничок и посмотрелся в зеркало. Я раз в сотый понимаю, как красив Умино: густые каштановые волосы, бледная тонкая кожа и чуть отрешённый задумчивый взгляд. Едва нахожу в себе силы, чтобы не сказать ему об этом вслух. Он ловит на себе мой взгляд и начинает смеяться. — Волнуюсь так, как будто собираюсь на свидание вместо работы.       Я поддержал его улыбкой. Мы вышли из дома и разошлись на первом перекрёстке, на людях Ирука выглядел уверенным, я знал каких усилий ему стоит эта игра и пожелал удачи. Долго смотрел вслед, а потом отправился в штаб, где каждый день меня донимали коллеги с расспросами о самочувствии Умино. Ни с кем из них Ирука больше не хотел иметь дел. Я надеялся, это пройдёт со временем.       Свою первую зарплату Умино честно передал мне, но притащил домой бутылку сухого вина. — Давай выпьем? — Спросил он с очаровательным простодушием. И я не увидел причины, по которой нам не пропустить пару бокалов. Вино, по крайней мере, полезно. Ещё я всю неделю чувствовал, что Ируке нужно расслабиться и выговориться. Я добровольно пододвинул бутылку к нему и позволил открыть. Вино плескалось в наших бокалах, мы сидели в гостиной у вечно не горящего камина. Он в кресле, а я на диване. Места рядом со мной было много, но он не хотел находиться слишком близко. Я не настаивал. Алкоголь расслабляет нас, и мы становимся проще. Голова пустеет, а тело забивается ватой. Я не пил больше года, и мне нравится это состояние, Ируке тоже. Я боюсь, что возвращаю его к прежним чувствам, когда он был под кайфом. Становится страшно и хочется выкинуть бутылку. Наверное, я сделал лишнее, но если Умино не расслабится, будет только хуже. Психологи из диспансера говорят, у наркотиков обязательно должна быть альтернатива. Я полный придурок, раз позволил ему выпить. Завтра потащу на рыбалку и заставлю переловить всю рыбу в реке. Мы сидим и обсуждаем какие-то глупые мелочи, шутим и смеёмся всё реже. Я замечаю, как меняется выражение его лица, и внутри меня снова затаивается зверь. Я понимаю, хватит.       Ирука смотрит в пол и катает недопитый бокал между ладонями. Его красивые глаза стареют под тяжестью мыслей. Он поджимает губы. — Там, на самом дне, становится страшно. Начинаешь растворяться и думаешь, что уже не выплывешь. Под кайфом плевать, чем ты становишься, а когда отпускает… — Умино сглотнул, и я увидел гримасу отвращения и ужаса. — Нет сил, чтобы любить себя за это, а ненавидеть — боишься. Бежишь, как крыса, спасающаяся от собственного хвоста. Но когда героин оказывается под кожей, отгрызаешь хвост и живёшь, как сумасшедший, потому что не успеваешь. Времени на самом деле очень мало.       Я смотрел на Ируку и думал о грязных сырых подвалах, в которых искал его, а находил только использованные шприцы под ногами. — В те моменты, — продолжал Умино не глядя мне в глаза, — случалось так, что я делал с людьми страшные вещи. Не то, чтобы нарочно, а просто они для меня, как будто, не существовали. Но, когда я оставался без крыши над головой, без тех, кто мог меня слушать, я сходил с ума. Я спускался всё ниже. Меня тошнило от собственного тела, и я даже не подозревал, чем могу стать…       Когда Умино договорил, он закрыл глаза и сидел так около минуты, я медленно взял из его рук бокал и отставил на край журнального столика. — Я думал о тебе… — Прошептал собеседник едва слышно. — Когда было больно, я думал о тебе.       В глотке у меня застрял ком, я снова увидел перед собой серые подвалы и трясущиеся синие руки, тощие пальцы мечущие в поисках дозы. Я встал, чтобы запрятать проклятую бутылку недопитого вина, и вдруг Ирука поймал меня за запястье. Ладонь у него была горячей, как кипяток. — Давай посидим ещё немного? — На меня уставились уязвлённые карие глаза. — Да, конечно, — как можно легче выдохнул я. — Только сделаю нам чай и вернусь. Всё нормально? — Не уходи, просто посиди со мной. — Умино отпустил меня, но глаз так и не отвёл.       Мы долго разговаривали, я не помню о чём, но зато помню, что сидели мы рядом, и Ирука уснул на моём плече.