Sorry

“S'il faut mourir Sur nos stèles, je veux graver Que nos rires Ont berné La mort et le temps” [1] ♫ Mozart L'Opera Rock - Vivre à en crever [1] И если нужно умереть, На наших надгробиях я хочу написать, Что наш смех Одурачил смерть и время (пер. с фр.)

Под ногами хрустел снег, который от солнца переливался яркими искрами, слепя глаза. Цзян Чэн медленно шел вдоль вытоптанной слугами и учениками дорожки, ступая почему-то не по самой тропе, а рядом — чтобы сапоги утопали в невысоких сугробах. С каждым выдохом с губ срывался пар, тут же оседавший инеем на выпущенных у лица волосах. Он бездумно оглядывал безмолвные деревья, пару месяцев назад потерявшие свой осенний цвет, который еще совсем недавно устилал землю, а теперь оказался погребенным под снегом. Пристань Лотоса зимой погружалась в безмятежную сонливость, несмотря на не смолкающие днем разговоры слуг и лязгающие на тренировочном поле мечи учеников. Занятия не прекращались и в морозы, и даже мирное время не могло заставить Цзян Чэна ослабить контроль над воинской мощью клана. Пока другие кланы устраивали зимние ночные охоты, созывали пиры под видом деловых советов и согревались теплым вином в приятных компаниях, он продолжал неусыпно следить за порядком на собственных территориях. Забавно, что теперь они с Гусу Лань в этом плане стали еще больше похожи. Лань Сичэнь приезжал пару раз за эти полгода, и, если первый раз показался Цзян Чэну простым визитом вежливости, то во второй они даже неплохо поговорили. Сняв с себя внутренние оковы, служившие наказанием за совершенные проступки, которые Цзян Чэн даже проступками-то не считал, о чем не преминул сообщить прямо, глава клана Лань постепенно становился похож на человека. Увидев его впервые с тех пор, как они все разошлись после происшествия в храме Гуаньинь, Цзян Чэн невольно вспомнил Вэй Ина. Каким он был на той забытой и людьми, и бессмертными почтовой станции, где они с Лань Ванцзи его обнаружили в компании изуродованного Вэнь Чао и похожего на загнанного в угол охотничьего пса Вэнь Чжулю. Потери никого не красят. От них даже черное становится чернее. Цзян Чэн вздохнул и зачем-то приложил руку к груди — на солнечное сплетение, касаясь мизинцем верхней части живота. Он развил свою силу настолько, что вибрации энергии ощущались, даже если просто поднести раскрытую ладонь к собственному телу. Потеряв однажды это ощущение, он уже не мог относиться к нему легко. Пустота навсегда оставила в нем свой призрак, который возвращался по ночам и питался его страхом. Вот только то, чего Цзян Чэн боялся, не имело имени. Продвигаясь все дальше и дальше прочь от основной территории Пристани Лотоса — к окраинам, он, наконец, вышел на небольшую поляну, окруженную укутанными снегом кустами. Где-то здесь Вэй Ин любил носиться за фазанами и прыгать на него с деревьев, едва не ломая шею. И отсюда они возвращались с Цзян Яньли в тот далекий день, когда Вэй Ин, еще будучи ребенком, повредил ногу, упав с ветки. Он не сомневался, что найдет его здесь. Проводив взглядом осыпавшийся с ветки легкий снег, пока он не стал частью белого сугроба под деревом, Цзян Чэн поднял глаза. Вэй Ин сидел в расслабленной позе наверху, свесив одну ногу и вытянув другую. Цзян Чэна он явно заметил еще давно, но зачем-то решил сделать вид, что только что его увидел. — Где Лань Ванцзи? — задал Цзян Чэн самый странный в этой ситуации вопрос. — С детьми, — спокойно ответил Вэй Ин, знакомым и привычным жестом крутанув в пальцах Чэньцин. — Ты о тех юношах, которым уже скоро пойдет третий десяток? — не сдержал колкость Цзян Чэн (он и не пытался). Вэй Ин усмехнулся и тепло посмотрел на него без тени раздражения. — Кто бы говорил. С тех пор, как Цзинь Лин вот так просто и непринужденно выдал Вэй Ину его главную тайну, прошла лишь неделя, три дня из которой они по очереди лежали с лихорадкой. Цзян Чэну казалось, что он успешно справляется с пережитым в том лесу переохлаждением, в отличие от Вэй Ина, который не стал никому ничего доказывать и просто честно слег с обычной человеческой простудой. Цзян Чэн ходил к нему весь день, сталкиваясь в дверях с Лань Ванцзи и ругая себя за то, что не поручил все эти хлопоты слугам. Вэй Ин был весел и бодр уже на следующее утро. Цзян Чэн свалился с жаром к полудню, перепугав даже своего личного слугу, который видел главу клана во многих состояниях: в горести, гневе, тоске и даже пьяным в дым. Но только не в болезни. Сутки потери духовных сил из-за блока магического поля существенно сказались даже на этом. Всего лишь сутки. Цзян Чэн Вэй Ину не ответил, потому что за собственными мыслями забыл, что тот только что произнес. На их с Лань Ванцзи брачной церемонии год назад он присутствовал на правах (на деле — на обязанностях) главы клана. Присутствовал — тоже слишком громкое слово. Цзинь Лин с мрачным очарованием и трагизмом накушался Улыбки Императора за немой Стеной Послушания и плакал пьяными слезами, словно отрываясь за все свои подростковые годы со строгим воспитанием. Цзян Чэн до сих пор понятия не имел, что тогда так растрогало племянника: поклоны эти или искренние слезы Лань Сычжуя, но ни браниться, ни уходить (то есть — сбегать), как раньше, он не стал. Цзинь Лин мало что помнил из событий того вечера, а вот Цзян Чэн его пьяное, прерывающееся иканием и стенаниями «спасибо за все, дядя» зачем-то запомнил. Вовремя сказать «спасибо» важно, но на деле все равно, когда ты это скажешь. Пока тебе есть, кому адресовать это слово, вовремя будет всегда. Цзян Чэн подошел ближе к дереву и уперся в него ладонью, чувствуя под кожей жесткую и безжизненную зимнюю кору. Вэй Ин опустил взгляд на мгновение, а потом вновь расслабился, поудобнее устраиваясь на ветке и прижимаясь лопатками к стволу. — Ты с него тогда упал? — спросил Цзян Чэн, убрав и небрежно отряхнув руку. — Ага, — послышалось сверху. — Ты меня поймаешь, если что? — Скорее пну для скорости. — Цзян Чэн намеренно сделал несколько шагов назад, еще сильнее увязая сапогами в снегу. Вэй Ин посмеялся, но ничего не ответил. В тот вечер, благодаря Цзинь Лину и, наверное, еще и Суйбяню, который, наконец, вернулся к истинному хозяину и перестал оттягивать бедро Цзян Чэну, они и двух слов связать не смогли. Цзян Чэн позволил себе расплакаться, почувствовав под рукой знакомое братское плечо, но на этом все. Говорить было будто и не о чем. Что им после всего произошедшего было обсуждать, о чем спорить? Все споры умерли, так и не родившись. Перегнили внутри Цзян Чэна, как в заколоченном гробу. Когда-то давно он мог задать Вэй Ину любой вопрос, если его что-то беспокоило. Но теперь слова не шли и застревали в глотке, как проржавевший старый меч — в ножнах. И разговор не клеился, потому что обсуждать что-то будничное было еще более странно. Вэй Ин вдруг развернулся на ветке, свесив вниз обе ноги и садясь прямо. Его волосы собрали кончиками снег с более тонких веточек, и он не успевал таять, а так и оставался на них. Вэй Ин похлопал рукой рядом с собой. — Раз хочешь пнуть, придется сначала подняться ко мне. Цзян Чэн посмотрел на него, как делал это всегда — как на идиота, и сделал то же, что и всегда — поддался провокации и легко, в несколько четких и порывистых движений взобрался на дерево. Вэй Ин дал ему место, и Цзян Чэн, проверив, что на этот раз выбранная им ветка была достаточно толстой и упругой, чтобы не сломаться под весом обоих, сел рядом. Тишину разбил мягкий, льющийся, как вода ледяного источника, звук флейты. Вэй Ин сыграл несколько строк, знакомых Цзян Чэну еще со времен Свержения Солнца, потом отнял Чэньцин от губ, не доведя мелодию до конца, и вздохнул. — Спрашивай. — Что именно? — фыркнул Цзян Чэн, разглядывая собственные следы на снегу внизу. Боковым зрением он увидел, как Вэй Ин пожал плечами, будто ответ был чем-то очевидным. — Что всегда хотел — то и спрашивай. Клянусь, что отвечу правду, — для убедительности он даже поднял руку вверх, прижав друг к другу три вытянутых пальца. Цзян Чэн хотел снова фыркнуть, но только выдохнул носом воздух, набранный было в легкие. Взял в руку колокольчик Юньмэн Цзян, прикрепленный к поясу, распушил бахрому на пурпурной кисточке. Почувствовал, как будто иголками прошелся по коже брошенный на его пальцы взгляд Вэй Ина. — Ты жалел хоть раз? Возможно, Вэй Ин не этого вопроса ожидал, так как вздрогнул, тут же скрывая это попытками поудобнее усесться. Если кто из слуг пойдет за водой к источнику именно этой дорогой, увидит, как глава клана сидит на дереве, как тетерев. Потом от слухов будет гудеть весь Юньмэн. И ни одна собака ведь не скажет, что Цзян Чэн сидел не один, а с Вэй Ином — кого нынче можно удивить выходками Старейшины Илина? — О чем? — спросил Вэй Ин. Цзян Чэн зло покосился на него, продолжая вертеть в руке колокольчик. — Хватит идиотом прикидываться, серьезно, как же меня это достало, — покачал головой он. Вэй Ин примирительно кивнул и подергал свой черный рукав пальцами. — Один раз. Всего короткое мгновение, но… это было, — усмехнувшись, сказал он. — Так все-таки было, — вздохнул Цзян Чэн. — Зачем тогда ты… Вэй Ин перебил его тут же, ощутимо пихнув локтем в бок. — Раз спросил, дай говорить. Я же обещал, что буду отвечать честно. Один раз — пожалел. Когда ты узнал об этом. Цзян Чэн сжал двумя пальцами переносицу с затаенным внутренним желанием проломить собственный череп, так у него загорелось все внутри от этих слов. — Серьезно? — спросил он, чувствуя, что снова начинает злиться. Потому что злость — первое и самое простое, что тут можно ощутить. — Откуда… Просто — почему ты такой? Откуда в тебе это странное желание убиться обо что-нибудь ради других, Вэй Усянь? Если не прыгнешь первым на жертвенный костер, то все? Вэй Ин рядом выдохнул со смехом, явно совершенно не обидевшись на его слова. — Нет. Мне это Лань Чжань как-то объяснял. Что проще самому пережить, чем смотреть, как это переживает кто-то другой. Цзян Чэн перевел на него взгляд, но быстро осознал, что смотреть на него просто не может, а потому снова опустил глаза на уже нагревшийся от его руки колокольчик. — Так что это трусость скорее, чем жертвенность, — закончил Вэй Ин. — Ой, иди ты к демону! Они какое-то время молчали, слыша лишь тишину зимнего леса и хриплые крики какой-то птицы в его глубине. Цзян Чэн считал во всех направлениях, перескакивая то через два числа, то через три, чтобы успокоиться, как ему рекомендовала его новый лекарь, вот только в груди так и не унималось. — Лань Ванцзи, конечно, больше всех об этом знает, — сказал он, когда уже зубы начали болеть из-за крепко стиснутых челюстей. — Достаточно знает, — жестко отрезал Вэй Ин. — Умереть можно самой страшной смертью, но больнее будет тем, кто выжил. Умирая — лучше забирать с собой и воспоминания о себе. Я думал, что оставляю после себя только дурные. Цзян Чэн поперхнулся воздухом, который встал поперек горла — ни туда, ни обратно. — Это тебе тоже Лань Ванцзи сказал? — Да, — вот так просто ответил Вэй Ин. Цзян Чэн все же выдохнул в три приема и снова покачал головой. — Ты хоть практикуешься? Совершенствуешься? В новом теле… все получится? — спросил он. — Цзян Чэн, на все нужно время. Эй, я же говорил, что все это в прошлом. Хватит мучить себя и… — Ты сам сказал — «спрашивай»! Теперь решил пойти на попятную?! — взорвался Цзян Чэн. Вэй Ин только руками пару раз взмахнул, словно разгоняя невидимый дым от костра перед ними. — Все-все. Ты прав. Воцарившаяся снова тишина звенела, как стекло в фурине при сильном ветре. Еще немного — и вдребезги. — Это было больно? — Да, — сразу отозвался Вэй Ин. — Очень? — как дурак, спросил Цзян Чэн. — Да, — опять прозвучал такой же быстрый ответ. — Вэнь Цин знала, что так будет? — Не совсем. Надеялась, что можно будет использовать дурманящие средства, но они не давали ничего сделать нормально. Вэй Ин был открыт и честен с ним — Цзян Чэн это видел и прекрасно понимал. Как и то, что совершенно, абсолютно не представлял, чего это ему стоит. Возможно, ничего. В нем самом уже слишком давно жили сомнения в том, что он вообще знал когда-либо этого человека достаточно хорошо. — Что ты чувствовал потом? — Ты уже был на этом месте. — Пустоту? — все же уточнил Цзян Чэн. Внутри будто перевернулся чан, только что внесенный с мороза, а бывшая в нем ледяная вода вытекла, залив все до краев. Выжженное пепелище на месте, где была жизнь, где были искры, как от яркого костра, где всегда была теплая и приятная тяжесть, — вот что он чувствовал, когда очнулся после схватки с Вэнь Чжулю. Словно на тебя уронили целую гору, но ты, по недоразумению, выжил, навсегда оставшись искалеченным ее тяжестью. — Пустоту, — подтвердил Вэй Ин. — Как… — Цзян Чэн сглотнул, отпустив колокольчик, мягкий звон которого пролетел тихим эхом под заснеженными ветвями, и сцепил пальцы в замок. — Как ты смог с этим жить? — Я со временем понял, что, может, и не смог бы, если бы не война, — признался Вэй Ин. — Я себя во многом тогда переоценивал, Цзян Чэн. — И все равно не жалел? — Нет. — Демон… — сказал Цзян Чэн призрачной пустоте внутри, тени былого ужаса, запрятанной в годах, когда все, что оставалось — это держаться за воспоминания и обязанности главы клана. — Так меня уже называли. Повторяешься, — улыбнулся рядом Вэй Ин. — Да не ты, придурок, — устало огрызнулся Цзян Чэн, потерев пальцами лоб, который, несмотря на холод, покрылся испариной. — А ты… ты… — Что? — Не торопи, дай договорить! — рявкнул Цзян Чэн, едва не потеряв равновесие на ветке и уперев кулак в ствол дерева. Вэй Ин рывком протянул к нему руку, но Цзян Чэн оттолкнул ее от себя. — Не надо! Вэй Ин выставил ладони перед собой, показывая, что больше не собирается его трогать. Чэньцин лежала черным блестящим углем на его коленях. — Темная ци хоть немного похожа на светлую? — проговорил Цзян Чэн онемевшими губами. И хотел бы спихнуть это на холод, но он ведь и не мерз. — Ох, — вздохнул Вэй Ин. — Сложно сказать. И нет, и да. Ты и сам знаешь. Все совершенствующиеся могут отличить одно от другого. — У всех совершенствующихся, которые могут отличить, есть золотые ядра, — возразил Цзян Чэн. — Похожа, как отражение, — серьезно сказал Вэй Ин. — Но это отражение. И всегда им будет. Ее нельзя… почувствовать так, как светлую. Не знаю, насколько это тебе понятно. — Мне понятно, — ответил Цзян Чэн и не соврал. По какой-то причине он действительно понял, о чем говорил Вэй Ин. Сколько ни смотри на себя в зеркало, сколько ни касайся его поверхности, твоя кожа будет теплой, а зеркало — останется ледяным. Такая же разница между человеком и живым мертвецом. Только это внутри. Живой мертвец не дышит, не плачет, не чувствует вкуса и запаха пищи. Цзян Чэн прочистил горло и опустил голову, ощущая, как выпущенные у лица волосы щекочут щеки. Спросил, вновь чувствуя себя глупым маленьким ребенком: — Ты бы хотел снова почувствовать? Ну… пока у тебя нет нового золотого ядра? Вэй Ин коротко рассмеялся, протянул руку, словно хотел похлопать его по плечу, но тут же, явно вспомнив о недавней реакции Цзян Чэна, опустил ее и погладил пальцами черную флейту. — Я не могу. — Да ты достал! — повернулся к нему Цзян Чэн. — Я не спрашиваю тебя, можешь ты или нет, а хочешь или нет! Вэй Ин, как от усталости, прикрыл глаза, но все равно улыбнулся. — Даже если хочу, какой в этом смысл? — Никакого, — согласился Цзян Чэн, которому показалось, что он сделал что-то непозволительное. Никогда не думал, что это ощущение вновь возникнет рядом с Вэй Ином, но это случилось. Будто ему больше нечего ему дать, сколько ни пытайся. Будто все, что между ними было, не собрать уже никогда и никакими силами: темными ли, светлыми ли. Лань Сичэнь был прав, когда сказал, что некоторых людей теряют навсегда, и с этим тебе жить, с этим догорать все дни напролет, какие тебе остались. — Забудь. Цзян Чэн спрыгнул вниз — в снег, не потрудившись слезть нормально, как обещал себе до этого, чтобы не демонстрировать Вэй Ину даже каплю своих сил. Его сил. Их сил. Какая, демон ее разорви, разница? Как ни старайся, он — причина, по которой внутри Вэй Ина теперь — лишь холодное отражение былого. Зеркало. Не тепло, не то, что бьется и волнуется вместе с тобой, дышит с тобой, бережет тебя и тлеет углями у сердца по ночам, а лишь отблеск прошлого в ледяной, как снег, воде. Он не обернулся даже, услышав, как легко спрыгнул следом за ним Вэй Ин, как стукнулась о словно обугленный бамбуковый корпус Чэньцин подвеска. Темная сила тоже защищает. Еще как защищает. И платить за нее приходится возвратом всего этого сторицей. О чем думает Лань Ванцзи? Почему до сих пор не добился ничего от Вэй Ина? Почему не помогает ему? Передавать духовные силы — этого мало! — Цзян Чэн! То, о чем Цзян Чэн думал, чему учился — несусветная глупость. От этого Вэй Ину будет только больнее. Это как играть «Расспрос» тринадцать лет подряд и получить потом в ответ одно единственное прикосновение к струне с той стороны, откуда не возвращаются. И легче разве станет от этого? Едва ли. Лань Ванцзи бы стало. Этим ответом для него был ребенок, которого он вырастил. Юноша. Цзян Чэн чуть сам себе пощечину не дал. Юноша. Цзинь Лин совсем немного младше Лань Сычжуя, а племянник скоро будет с Цзян Чэном одного роста. Вэй Ина в его новом теле он уже перерос. Подумав об этом, Цзян Чэн споткнулся и чуть не полетел носом в рыхлый снег. — Цзян Чэн! Вэй Ин его догнал и взял обеими руками за плечи. Цзян Чэн остановился, но поворачиваться не стал. — Не заставляй меня просить прощения, ты сам сказал, что я могу спрашивать все, что угодно, — произнес он глухо. — Так и есть, — голос Вэй Ина звучал растерянно. — И не нужно просить у меня прощения. — И не буду! Вэй Ин снова рассмеялся и перебрал пальцами складки зимних одежд на его плече. Эти одежды были ненамного плотнее летних, но зачем-то существовало это сезонное разделение. Глава клана обязан выглядеть соответствующе. — Ладно. Лань Чжань, наверное, уже ждет меня, — произнес Вэй Ин у него за спиной. — Да, — кивнул Цзян Чэн. — Иди, у меня еще есть дела. И Вэй Ин правда обошел его, выхватив Чэньцин из-за пояса, и направился в сторону Пристани Лотоса, заложив руки с флейтой за спину. От каждого его шага Чэньцин взмахивала алой бахромой, от которой сложно было оторвать взгляд. Цзян Чэн успел только выдохнуть и облизать быстро пересохшие губы, когда Вэй Ин вдруг остановился и произнес: — Я поклялся, что буду отвечать честно. И больше своих клятв тебе я не нарушу. — За такой короткий разговор уже успел где-то наврать? — протянул Цзян Чэн, изо всех сил делая вид, что его от этих слов не окатило снова раскаленным по ребрам. — Нет. Я не ответил на последний вопрос. — Вэй Ин пожал плечами, крепче сжав пальцами Чэньцин. — Да, хочу. Почувствовать это снова. У меня получится сформировать золотое ядро, но в этом теле оно будет другим. Не таким… Но это меня полностью устраивает. Просто… Он не слышал, что Цзян Чэн все это время приближался к нему. А если и слышал — не подал виду. Это как прыгать в ледяную воду. Темная ци, светлая ци — как ты и твое отражение. Ты и ты. Цзян Чэн, не дав Вэй Ину договорить, обнял его со спины обеими руками, заставив упереться лопатками в свою грудь. Его волосы тут же защекотали подбородок, и Цзян Чэн раздраженно повел головой, чтобы они не лезли ему в лицо. Вэй Ин в новом теле был ниже, чем он. — Что ты… — Заткнись. И Вэй Ин действительно замолчал, а потом и замер под его руками, как льдом его сковало. Только Цзян Чэн знал, что на самом деле это было тепло. Его же, Вэй Ина, тепло, с которым он жил все эти годы, с которым клан восстанавливал, с которым мучился от выжигающей все внутри ненависти, бывшей на деле смертельной тоской. Цзян Чэн попытался вдохнуть нормально и не смог, почувствовав, как Вэй Ин вцепился пальцами в его руки, словно хотел высвободиться, но не стал этого делать. Флейта оказалась на снегу. Подвеска с кисточкой — как пятно крови на белом. Красная лента в волосах — как последний уголь в пепелище. Вэй Ин дышал урывками, боясь как будто вдохнуть полной грудью, потерять это ощущение. Цзян Чэн уже не жалел ни о чем. Ни о том, что эти полтора года занимался техниками совершенствования, еще более древними, чем те записи, на основе которых Вэнь Цин описывала теорию о пересадке золотого ядра, ни о том, что все же решился их применить, как и она когда-то. Хотя бы немного. Хотя бы несколько минут. — Это… — прошептал Вэй Ин. — Это твое, — сказал Цзян Чэн, опуская голову и касаясь лбом его волос. — Всегда было и останется. Цзян Чэн уже давно научился различать собственную энергию и отголоски энергии Вэй Ина в самом себе. Даже с его золотым ядром он использовал свои силы, свои каналы, свои техники, при помощи которых совершенствовался с детства. Но это, словно отпечаток, словно клеймо, как то, что Лань Ванцзи выжег на груди в память о Вэй Ине. Цзян Чэн носил такое же у сердца. Изнутри. — Никогда не думал, что почувствую это снова, — продолжая говорить шепотом, произнес Вэй Ин. Золотое ядро, которое заставляет энергию течь по каналам двоих. Словно вода, способная занять все пространство, если дать ей путь. Убрать мешающие камни. Устранить барьеры и границы. Практикуясь, Цзян Чэн понял, что возможно такое только с тем, у кого нет своего золотого ядра. Он не пробовал ни на ком, просто в один момент, тренируясь, это осознал. Вэй Ин зашевелился, и Цзян Чэн приподнял голову. Вэй Ин вытянул перед собой дрожащую руку, перебрал медленно пальцами, сжимая их в некрепкий кулак. Выдохнул с трепетной, почти детской дрожью, когда вспыхнуло над кожей до боли знакомое алое распустившимся ликорисом. Цзян Чэн расплакался. Будто вынули из тела все кости и сложили рядом, а он остался стоять, не зная, почему еще не упал. Он вцепился в Вэй Ина, обняв его еще крепче, и опустил голову к его плечу, наплевав на то, что лицо снова защекотали чужие распущенные волосы. — Не смей больше ради меня… ничего… — сквозь зубы произнес Цзян Чэн. — Не вздумай больше… ничего вообще для меня делать, понял? Иди… к демону с этим… — Не плачь. — Я сказал иди к демону! Вэй Ин погладил теплыми, почти горячими пальцами его руку, сжатую в кулак так, словно в ней было железо, которое Цзян Чэн хотел раздробить в пыль. Усмехнулся звонко, как когда-то давным-давно. — Спасибо. Цзян Чэн вытер слезы о его плечо. Бесполезно — их стало только больше. Если потребуется, он будет тратить столько сил, сколько сможет, пока у Вэй Ина не появится золотое ядро. Потому что ради такого стоит порой меняться местами с собственным отражением. Особенно если вы всю жизнь были друг для друга, словно зеркала.