Интервенция

Дерек ненавидит зимы. Из-за холода. Но не снаружи, а внутри. Когда бушует пурга, яростно заметая снегом пешеходные дорожки и норовя засыпать крыльцо, и ветер завывает за окном, треща заледеневшими ветками деревьев и хлопая неплотно закрытыми ставнями, Дерека тянет выть. И пить. Он привык ни в чем себе не отказывать. Виски — значит, виски. Только безо льда. От холода и так колотит. Если он не может согреться, одевшись потеплее или приняв горячую ванну, значит, его согреет алкоголь. В достаточном количестве, чтобы подарить ему эйфорическое забытье. Жаль, оно длится недолго. Короче, чем жизнь. Дерьмо. Жизнь — дерьмо. Алан Дитон, его психотерапевт, чует от него запах перегара за версту и при встрече обязательно глядит укоризненно-терпеливо поверх очков. Дереку давно за тридцать (кажется, даже ближе к сорока), но он робеет, как мальчишка, и тушуется под этим взглядом, не зная, куда деть глаза, руки и себя. Он знает, что поступает плохо, и чувствует себя кошмарно не только из-за жесткого похмелья, но и из-за вины. Есть хронические заболевания. Его диагноз — угрызения совести. Как и все болезни, его имеет цикличность и склонность к рецидивам. Она обостряется под зиму и стихает по весне, как сходит снег. Иногда приступы накатывают внезапно без особых причин, и на такие случаи у Дерека в книжном шкафу припасена бутылка отменной русской водки. Купленная им в Дьюти Фри, когда… Дерек не помнил, когда последний раз бывал за границей. Это было в прошлой жизни. А прошлую жизнь он старается забыть. Алан говорит: ему нужно двигаться дальше. Дерек кивает. Алан убеждает, что у него еще вся жизнь впереди — красочная, насыщенная событиями и радостными моментами, словом, всем тем, что осталось позади. Дерек соглашается, но знает: назад ему не вернуться. Невозможно. Невозможно обратить время вспять. Невозможно вернуть к жизни тех, кто ушел. Невозможно собрать воедино то, что рассыпалось на осколки, нет, молекулы, превратилось в прах и было развеяно по ветру. Таково было посмертное желание Айзека, записанное в обнародованном завещании. А Дерек о нем даже ничего не знал. Сердце все чаще колет тревога, что он ничего не знал. Особенно об Айзеке. Иногда самым страшным кажется забыть. Иногда — помнить. Дерек не знает, что лучше. Или хуже. Он запутался. Устал. Сдался. Алан уговаривает его потерпеть, потому что «это пройдет». Иногда проходило. Иногда накатывало с такой силой, что не продохнуть. Может, кто-то и умирал от любви, а вот Дереку Хейлу суждено сдохнуть от тоски. Но он слишком крепкий парень, и здоровье его подводит на пути к мечте. Первый год после смерти Айзека он вливал в себя столько алкоголя, что любой другой на его месте умер бы или от отравления, или цирроза печени, или отказа почек. Или, может, повезло бы раньше попасть под машину? Споткнуться при спуске с лестницы? Будто Дерек об этом не думал. Но ему не везло по жизни. И это же относилось к дорожной обстановке. Лучше бы пошел пешком. Но снега намело по колено, холодно, как в Аду. Приятней все-таки греть задницу в теплом салоне автобуса, чем преодолевать сугробы, противостоя хлещущим со всех сторон снежным вихрям. Сначала встала магистральная трасса. Теперь — центральный проспект. Но Дерек пока еще верит, что пробки не могут быть вечными. Поняв, что опоздает, но не догадываясь насколько (полтора часа!), Дерек предупредил Алана заранее. Но все равно чувствует себя тем сильнее виноватым, чем ближе подходит к частной клинике, спеша как может. Пересадка с междугороднего автобуса на городской, еще одна пересадка, пять минут пешком, и вот он здесь. Третий, последний этаж. Кабинет в конце коридора с номером и табличкой: «39 кабинет. Доктор Алан Дитон, профессор психологии, психотерапевт». Дерек смотрит на настенные круглые часы. Часы его приема подходят к концу. До конца сеанса осталось каких-то жалких полчаса. — Вы на прием? — раздается сзади незнакомый мужской голос. Не высокий, не низкий, средний. Ничем не отличающийся от других. Один взгляд через плечо. Нечего не екает, не сжимается и не бьется. Потому что в принципе не бьется. Но паренек, сидящий на диване в приемной, кажется Дереку симпатичным. Настолько, насколько может быть симпатичным немного тощее и мертвенно-бледное существо, одетое в безразмерную кричаще-красную толстовку и рваные на коленках джинсы. Не его типаж. Совсем. — У меня запись на два, — продолжает парень, не дожидаясь ответной реакции, которой все равно не следует. Дереку скоро сорок, а он до сих пор предпочитает не разговаривать с незнакомцами. Он вновь смотрит на часы, словно силой мысли может взять часовую стрелку и отмотать назад, поставив ее на двенадцать. Именно во столько он должен был приехать на прием. Но ему добираться из-за города, снег, пробки. Пересаживаться на такси не имело смысла: все стоит, в городе транспортный коллапс. Бегом он бы тоже не добежал — быстрее уж точно. Но все это оправдания, конечно же. Он опоздал. Он виноват. Дерек вздыхает. — Я Вас раньше не видел, — медленно говорит он, а про себя добавляет: «я бы запомнил». Сложно забыть человека, у которого на лице столько родинок, что так и хочется достать платок, помусолить кончик и попытаться их стереть, уповая на то, что это брызги грязи. — Доктор Дитон попросил меня перенести встречу, — дежурно отвечает паренек, никак не реагируя на угрюмую, месяц как небритую морду Дерека. Ему самому на себя в зеркало страшно смотреть. Но этот парень не из слабонервных: он не моргнул и глазом, услышав осипшее, неловкое бормотание из уст заросшего чудовища, и разговаривает с ним, как с человеком. Существует общеизвестная врачебная этика, а есть еще этика между людьми, посещающими психотерапевта и желающими во что бы то ни стало остаться анонимными. Говорить о сеансах неприемлемо. Не приведи Господь упоминать о них всуе среди приличных людей и тем более друзей (к счастью, у Дерека их нет). Строго запрещается обсуждать сами встречи. О чем еще говорить с этим пареньком, Дерек не знает. Одного взгляда на Дерека достаточно, чтобы понять: он не из болтливых. И вообще не из тех людей, которые используют рот не только для того, чтобы есть. — Я только зайду поздороваюсь, — сконфуженно произносит Дерек, неуверенно указав рукой на дверь. Словно спрашивая разрешения у какого-то парня, много младше его и которого он первый раз в жизни видит. И, если им повезет, в последний. — Валяй, — паренек равнодушно кивает на дверь кабинета, намекая, что неплохо бы Дереку уже свалить и не мозолить ему глаза. Отвечает он ему исключительно из природной вежливости и вдолбленного родителями хорошего воспитания. Дерек рад уйти. Хотя менять этого пацана на Алана все равно, что выбирать между гильотиной и Бастилией. — Здравствуй, друг мой, — широко улыбается Алан, стоит Дереку появиться в его кабинете. — Рад, что ты наконец добрался. Попал в снежный капкан? — Если выражаться литературным языком, — бурчит Дерек, а на языке вертятся совсем другие слова. В задницу он попал и еле из нее выбрался. Алан сидит, закинув ногу на ногу, в своем глубоком кресле с высокой спинкой. Дерек, подойдя к дивану напротив, плюхается на привычное, слегка продавленное место — ровно посередине. — Ничего страшного, мы проведем нашу встречу в другой раз. Я как раз освободил для тебя окно в эту пятницу. Сможешь прийти? — Алан берется за свой ноутбук, в котором хранит расписание. Все дни, включая выходные, забиты с утра до ночи. Покой ему только снится. Если сон вообще входит в его график. Дерек ожидаемо хмурится. — Поэтому ты дернул того пацана за дверью? Еще несколько лет назад они с Аланом перешли на «ты». Особой теплоты или близости в их общение это не добавило, как и откровенности, которой от Дерека и под пытками не добьешься. Но Дерек привык к своему психотерапевту, как к старой паре обуви. Потертой, поношенной, в которой лучше не выходить из дома на улицу, если не хочешь, чтобы на тебя косили прохожие, — но слишком уж родной, растоптанной, так что рука выкинуть не поднимается. Дерек понятия не имеет, зачем сюда ходит. До сих пор. Почему ходил раньше — понятно. Лора заплатила за курс психотерапии на год вперед и приставила к Дереку Кору, гнавшую своего старшего братца пинками под зад. Хотел бы Дерек сказать, что в фигуральном смысле. А потом у него выработалась привычка. Он пробовал как-то соскочить, весной. Но не протянул и недели в борьбе с нарастающим тревожным ощущением, что ему чего-то не хватает. Максимально, чего он добился за три года, — это сократил количество приемов с семи в неделю всего до двух. Что считал личным, неоцененным подвигом. Ему, как старому клиенту, делались всяческие поблажки. За три года Дерек заплатил Алану столько денег, что только на них Дитон вполне мог бы купить себе виллу на Мальдивах. И десяток рабов. Но Дереку не жаль денег. Он зарабатывает много. Только тратить ему больше не на что. Алкоголь столько не стоит. А ничто другое его не интересует. — А, ты о Стайлзе? — Алан снова улыбается. Белые зубы. Красивая улыбка. Миловидное лицо, сразу располагающее к себе. Полная противоположность Дереку. Как белое и черное. Только, фактически, черный из них двоих Алан. Расисты бы посмеялись над удачной шуткой, но Дереку не смешно. Он вообще не помнит, умеет ли смеяться. — Он живет неподалеку, всего через одну остановку. Я спросил, может ли он прийти к обеду, и он согласился, а я перенес свой перерыв на двенадцать. Все нормально, Дерек, с кем не бывает. Ты всего лишь опоздал, это не конец света. — Ты сейчас уже отрабатываешь свое время или еще нет? Ты скажи сразу, я подготовлюсь. — Дерек недоволен. Очевидно по его саркастичному тону. Он не любит напрягать кого-то. Терпеть не может, когда из-за него люди напрягают других людей. Еще он не любит менять планы. Ненавидит временные накладки. Не переносит, когда выбивается из графика. Потому что до одури боится, что у него появится свободное время и он может вспомнить, что умеет думать. Последние три года девиз его жизни звучит примерно так: «пятилетка за три года!». Он пашет на работе, как проклятый. Лишь бы не думать. Он выработал себе достаточно интенсивный график, в котором одержимо пытается сгореть. Лишь бы не вспоминать. И эти часы в кабинете психотерапевта — как резкая пауза после нажатия кнопки «стоп». Дерек медленно выдыхает. Позволяет себе устало прикрыть глаза. Потереть голову, раскалывающуюся от мигрени. И благодарит за стакан воды, который налил не он сам. Время останавливается. Замирает. Дерек выпадает из реальности. Этот кабинет — светлый, стильный, безвкусный, — как дыра в пространственно-временном континууме. Здесь все не то, чем кажется. Здесь человек может быть самим собой. Или, напротив, наконец перестать собой быть. Кто мы под всеми навязанными социумом и выдуманными нами самими масками? Кто мы вне наших социальных ролей? Что мы из себя на самом деле представляем, если убрать наше имя, родственные связи и принадлежность к экономическому классу? Можно ли что-то увидеть, заглянув в саму суть? Наши мысли, поступки, убеждения — вот, что делает нас теми, кто мы есть. Посему выходит, что Дерек — плохой человек. Плохой человек, заставляющий одних людей ждать, а других — перекраивать свое расписание, чтобы прийти на незапланированную встречу. Раздраженно вздохнув, Дерек берет стакан воды и залпом выпивает. Его мучает сушняк. Привычное следствие проведенных в беспамятстве выходных вкупе с остальными бонусами хронического алкоголизма. — Что насчет пятницы? — Алан пропускает шпильку мимо ушей. Он прекрасно знает, когда с Дереком можно попикироваться в удовольствие, а когда лучше промолчать, чтобы ненароком не пробудить ото сна зверя. — Ладно, давай в пятницу. — Дерек мог бы сделать вид, что он сильный и справится, получив дозу только один раз в неделю, но кого он пытается обмануть? Себя? Алана? Смешно. Алан видит его насквозь. — Отлично. Тогда договорились. — Алан вносит правку в свое расписание и откладывает ноутбук обратно на угловой столик. — Будь так добр, позови Стайлза. Нам пора начинать. — Хорошо, — Дерек грузно поднимается с дивана и бредет к двери. Пятница. Как дожить до пятницы? Вопрос на повестке дня. Попрощавшись с Аланом, Дерек выходит за дверь. Стайлз сидит там же, где он его оставил. Превозмогая неловкость из-за того, что придется заговорить первым, он пробует озвучить, о чем его попросили: — Док тебя зовет. — Спасибо, — Стайлз медленно поднимается. Когда он равняется с Дереком, тот обнаруживает, что Стайлз ниже его на добрых полголовы. И весит раза в два меньше. От него приятно пахнет. Не так, чтобы ярко и навязчиво, скорее совсем наоборот. Дереку приходится неосознанно потянуться и вдохнуть поглубже, чтобы суметь уловить этот аромат. Но идентифицировать его он не может. Странно. Почему Стайлз ничем конкретно не пахнет? Дерек впервые не может понять, кто перед ним: альфа, бета или омега. Стайлз, если и замечает, что к нему беспардонно принюхиваются, что в приличном обществе не принято, не обращает на это никакого внимания. Он двигается неестественно заторможено. Подозрительно, потому что отвечает он достаточно бойко. И осознанно. Какие-то волшебные таблеточки Дитона? Наверняка. — Я знаю, что тебя Стайлз зовут… — Дерек сам не знает, зачем открыл рот. Стайлз останавливается, внимательно смотрит. У него ресницы длиннющие, как у девчонки. Дерек жалеет, что не умеет проходить сквозь стены. Или пол. Эта суперспособность ему бы сейчас сильно пригодилась. Но раз уж сам начал... — Я Дерек. — Круто, — без капли энтузиазма, который должно выразить это слово, отвечает Стайлз. — Ну, бывай, Дерек. И он исчезает, захлопнув перед лицом Дерека дверь кабинета номер тридцать девять.

***

Если говорить начистоту и откровенно, не стесняясь и не ограничивая себя цензурой, то Алан Дитон слегка ебанутый. Стайлз стойко в этом убежден. И убедился в который раз, когда под конец сеанса Алан внезапно спрашивает: — Как тебе Дерек? Что? Какой Дерек? Где? Когда? Как?! Стайлз, соловьем певший о своей офигенной жизни, не сразу соображает, о ком идет речь. Он заучивает пламенные, вдохновляющие речи заранее, сокращая или дополняя их, чтобы точно укладываться по времени. Дабы не дать Алану ни малейшего шанса уличить момент и задать какой-нибудь вопрос, способный одним выстрелом развеять все его воздушные замки. Стайлз может самого дьявола заболтать, но не своего психотерапевта. Стайлз с опозданием моргает. С детства самое сложное для него — переключиться. Порой сложнее, чем затормозить. Он живет с ощущением, что несется куда-то на полной скорости — даже когда лежит в кровати и пытается заснуть. Но в такие моменты, как этот, когда что-то внезапно выдергивает его из состояния непрерывной динамики, он чувствует себя так, словно только что пережил лобовое столкновение. Сбой системы. Мыслей — ноль. Ошибка. Тактическая чувствительность отсутствует. Ошибка. Голова вроде на месте, но не функционирует. Ошибка. Тело, как чужое. Что делать, не понятно. Главное, не впадать в панику. «Дыши, Стайлз. Вдох. Выдох. Умничка. И еще раз. Вдох…». Стайлз медленно выдыхает. Так, хорошо, Дерек. Супер, он умудряется сосредоточиться. Заебись. — Не знаю, — отвечает он, действительно не зная, что сказать, но куда важнее, что Алан хочет от него услышать? — Дерек как Дерек. Не то чтобы я знал много Дереков… Но этот вроде ничего. Хмурый такой. И жуткий немного, ты не находишь? Я б к такому не подошел дорогу спросить. А если б ночью увидел в темной подворотне, бежал бы прочь со всех ног. Но неплохо, наверное, иметь такого друга. Который может тебя защитить и постоять за себя. За вас обоих. Посмотрел бы я на того отчаянного, кто решился бы к нему лезть. Я б нет. Ну, мне кажется, что нет. Или да? Не знаю. А что? Алан едва заметно улыбается. Он привык к временами бессвязной и зачастую опасной для психического здоровья болтовне. Стайлз вынужденно прикидывается нормальным за стенами этого кабинета. А тут, на своем любимом кожаном диване, наконец может отвести душу, выговорившись за все те дни, когда нужно многозначительно молчать и изображать из себя здравомыслящего. — Забавное совпадение, но он пришел ко мне тогда же, когда и ты. Три года назад, — решает рассказать Алан, потому что ему прекрасно известно, как Стайлз любит всякие истории. Тот, кажется, перестает дышать и по сотому разу складывать матерчатую салфетку, превращая ее то в журавлика, то в слоника, то в розочку, то в пенис. Стайлз не следит за своими руками. Они живут отдельной жизнью. Спасибо на том, что хоть иногда слушаются, когда надо отлить, не пролив ни капли мимо толчка; донести ложку до рта, не размазав еду по всему лицу, или печатать по клаве со скоростью света, не промахиваясь по клавишам. В его работе это бесценный дар. — Как и ты, он пережил сильный стресс и теперь пытается жить с его последствиями. Не всем, как тебе, это дается так легко. Ага, знал бы этот горячий мексиканский парень, как ему «легко». Стайлз неуверенно фыркает. Он соображает, но туго. — Ты че, хочешь, чтобы я за тебя твои деньги отработал, показав тому суровому чуваку, как из стресса выходить надо? — с огромным сомнением в дееспособности своего психотерапевта спрашивает он. Алан смеется над шуткой. Хотя в каждой шутке… — Вовсе нет, — мягко возражает он. — Но вы бы могли помочь друг другу. — Мне помощь не нужна, — тут же заявляет Стайлз. — Я сюда прихожу только потому, что там, снаружи, я уже всех достал. Они мне завидуют, а потому не хотят знать, как круто я проживаю каждый день. Моя жизнь полна смысла, ты понимаешь? А они влачат жалкое, бесцельное существование. О чем мне говорить с ними? Даже не знаю. Я пытался, конечно, как ты сказал, но уверен, они ни слова не поняли. Я только зря тратил на них свое бесценное время. Вот ты — ты, старик, другое дело. Мне нравится с тобой болтать. — Ты платишь мне за это деньги, — напоминает Алан, скрывая улыбку в белой кружке с пенистым, ароматным кофе. — И что? — ничуть не смущается Стайлз от резонного замечания. — Все в этой жизни вертится на деньгах и хуях — отрицать строение вселенной бессмысленно. Кто мы такие, чтобы идти против системы? Бесполезная пытка, я хотел сказать, попытка, которая может плохо кончиться. А кончать надо хорошо. У меня вот все хорошо. Вообще отлично. Все з-а-ш-и-б-и-с-ь. — Да, и поэтому ты здесь. — Алан окидывает вопросительным взглядом свой кабинет, будто впервые тут оказался и не понимает, где находится. — И приходишь сюда каждый день. — Ну, мне ведь надо тратить на что-то свои деньги? — Стайлза ничто не берет. Он в упор не понимает намеков. И провокаций. Реагировать на них выше достоинства Стилински. Если он снимет ручной тормоз, то его унесет к полным ебеням. До тех пор, пока он Великая Китайская стена, его ничто не колышет. Враждебный мир и изворотливые психотерапевты могут сколько угодно долбиться в стену, но она никогда не рухнет. Еще и их переживет на тысячи лет вперед, ясно? Но надо отдать старику должное. Он не сдается. — Хорошо, раз тебе помощь не нужна, почему бы тебе не помочь Дереку? А я тебе заплачу. Идет? — Алан заходит с другой стороны. Стайлз моргает, а потом недобро сощуривается: — Док, Вы мне только что взятку предложили? — Упаси меня Боже, — притворно изумляется Дитон. — Вы меня на лоха поймать пытаетесь? На слабо взять решили? Что Вы там задумали? — Нас пока один. Остальные в моей голове молчат, — мило улыбается Алан, и Стайлз сдается: — Ладно, старик, чего ты хочешь? Алан улыбается шире. Чеширский кот. Стайлза аж до костей пробирает. И когда Алан наконец говорит, Стайлзу становится все ясно. Не нужно иметь степень по психологии, чтобы понять, что его психотерапевт совсем ебанулся.

***

— Нет. — Ты меня даже не выслушал… — пытается продолжить Алан, но Дерек ему не дает, отрезав жестче, чем в первый раз: — Я сказал нет. Алан вздыхает. Это тяжело. А кому вообще в этой жизни легко? — Послушай, Дерек. — Он думает успокоить его и усмирить своим вкрадчиво-елейным тоном, который на Дерека не действует, но Алан не оставляет попыток добиться желаемого эффекта. — Понимаю, это звучит несколько… неожиданно и, возможно, странно, нестандартно, но… Дело в том, что и ты, и Стайлз, оба уже как три года топчетесь на месте. Вы тратите свое время — не говоря о деньгах, что у вас обоих больная тема, — не на то. Не на того человека. Я вам не нужен. Кому вы нужны, так это друг другу. — Я этого Стайлза один раз в жизни видел. Я его не знаю. — Намертво стоит на своем Дерек. — Так узнай. — Алан не сдается. — Почему я? Найди ему другого альфу. Я что, последний альфа на Земле? — глухая оборона Дерека работает безотказно. Доказано в течение всей его гребаной жизни. Единственным, кто смог пробиться сквозь эту стену, был Айзек. Но слово «был» здесь ключевое. — Другой альфа не подойдет, — терпеливо разъясняет Алан. — Знаешь, как устроены здоровые отношения? Это когда у одного есть то, что нужно другому, а у другого, в свою очередь, есть то, что нужно первому. Это честные отношения. И в нашем случае они называются взаимопомощью. Бескорыстной и безвозмездной. — Видя, что Дерек слушает, не пытается перебить, рыкнув короткое и грозное: «хватит», и не порывается встать и уйти, хлопнув дверью, как часто делает, Алан продолжает, приободряясь положительной (все в этом мире относительно) реакцией: — Ты одинок. Не отрицай этого, я твой психотерапевт. Тебе хочется иметь друга, о котором ты мог бы заботиться, потому что ухаживать за цветами — это несерьезно, Дерек. Цветы тебе спасибо не скажут и ответным теплом поделиться никогда не смогут. Стайлз тоже одинок и, понятное дело, это отрицает. Ему не хватает друга, который бы о нем заботился, поддерживал его и оберегал — по большей части от себя самого и тех передряг, в которые он каждый раз виртуозно вляпывается. Он хороший мальчик. Он тебе понравится. — Я не хочу, чтобы мне кто-то нравился, — бурчит Дерек, и, пожалуй, это самое откровенное и искреннее, что он сказал за прошедшие три года. Алан вздыхает. Сдаваться рано. Дерек понимает, что его дожмут. На лице Алана читается непоколебимая решимость. Остается надеяться, что хороший мальчик Стайлз не сдастся так легко и будет яростно сражаться до последней капли крови. И неизбежное их минует. Черта с два. Алан возвращается к теме «взаимопомощи» снова и снова. Каждое новое посещение. Стайлз и Дерек в один голос (но в разное время, каждой на своем приеме) просят его эту тему закрыть. Но Алан, как их психотерапевт, лучше знает, что для них лучше, и желает причинить им добро любой ценой. И поэтому всего через неделю Стайлз и Дерек вынужденно соглашаются на пробный совместный сеанс — других у них теперь не будет. Шах и мат, атеисты. И расисты. Доктор Алан все-таки всех сделал. Дерек не любит опаздывать, поэтому приезжает заранее — за час. И удивляется, обнаружив Стайлза уже на месте. Чего этому странноватому дома не сидится? Столбом стоять посреди приемной глупо. И нелепо. А чести быть нелепым из них двоих с рождения удостоен Стайлз, поэтому Дерек садится к нему на диван и отодвигается к противоположному краю. Стайлз с интересом за ним наблюдает. — Ну привет, что ли, — говорит он, когда молчание затягивается. — Привет, — глухо отвечает Дерек, медитируя на дверь кабинета под номером «тридцать девять». Стайлз трет свой вздернутый нос, даже не зная, кто больше ебанутый: Алан или все-таки он сам, согласившийся ввязаться в эту сомнительную авантюру. Что ж ему спокойно не жилось-то? — Н-да, — комментирует Стайлз патовую ситуацию, в которой оказался, и, откинувшись на спину дивана, тоже пялится на дверь. За ней их ждет новая жизнь. С ума сойти, а ведь они еще заплатили деньги за участие в этом антигуманном эксперименте! Алан приглашает их в свой кабинет. Диван там уже, чем в рекреации, он рассчитан на одного человека, так что Стайлз и Дерек вынужденно садятся ближе друг к другу. Не так, чтобы касаться. Но и без того перебор. Каждый из них воспринимает другого третьим лишним. Алан улыбается их озадаченным переменами лицам. — Рад, что вы согласились и в итоге пришли оба, — говорит он. — Мне бы хотелось, чтобы на первых порах вы воспринимали происходящее не как навязанную вам терапию, а как увлекательный опыт, результат которого совершенно непредсказуем, но все-таки целиком и полностью зависит от вас. — Это ты сейчас с себя ответственность снимаешь, типа спасение утопающих дело рук самих утопающих? — Стайлз честно старается сдерживаться и вести себя, как подобает уравновешенному, но сейчас не тот случай. — Или типа курение вредит вашему здоровью, так что сами решайте, сдохнуть от рака легких или сдохнуть от рака простаты? — Он чувствует на себе удивленный взгляд Дерека. Ну, Алан ведь хотел, чтобы они узнали друг друга. Что, охуел, хмурая морда? Сюрприз, блять! — Серьезно, Алан, какой нах... хрен опыт? Ты от нас так устал, что решил одним выстрелом от обоих избавиться? Я тебе не кролик. Этот тоже. Ты только посмотри на него, — не глядя в сторону Дерека тычет. — Он же Годзилла. Нет, Кин-Конг. Тебе меня не жалко, живодер? — Не драматизируй, — хмыкает Алан, с интересом наблюдая за реакцией Дерека, который, честно говоря, не знает, как реагировать. Сидящая рядом маскулинная версия Красной шапочки выдает слова со скоростью пулеметной очереди. Бессмысленно и беспощадно. Летально при любом исходе. — Вы оба взрослые люди. Состоявшиеся. У каждого из вас своя жизнь. Но случай свел вас вместе… — Да не случай это был, а старый мексиканский извращенец. И знаешь, кто он? Ты, — бесцеремонно перебивает Алана Стайлз. Он нервничает. А когда нервничает, начинает нести ахинею. Обычно после ему становится стыдно. Но недолго. Так что краснеть за него перед Аланом придется Дереку. С чем тот с успехом и справляется. — У меня вообще все было отлично, пока ты не привязался ко мне со своим Дереком, и… — Заткнись. — Дерек не выдерживает. Стайлз затыкается. Скорее от неожиданности. Так грозно на него еще никогда не рычали. Особенно альфы. Особенно такие небритые и суровые, чей один бицепс в обхват с ногу самого Стайлза. Он инстинктивно отодвигается подальше и вжимается в подлокотник дивана, с опаской глядя на внушительную гору мышц, в натяг обтянутую темно-серой футболкой, угрожающе трещащей по швам на раскачанных сиськах. — Дерек, будь мягче с ним, как мы договаривались. — Алан то ли говорит серьезно, то ли откровенно потешается над ними. — Да вы оба ебанутые. — Стайлз в отчаянии машет руками. — Нет, я отказываюсь участвовать в этой спланированной вязке! Идите-ка нахуй, уважаемые господа, и подотритесь… — Стайлз, меньше мата, больше по существу, забыл? — прерывает Алан Стайлза раньше, чем Дерек схватил бы его за шкирку и потащил мыть рот с мылом. — А теперь выдохните оба. Первое время вам будет сложно ужиться — так всегда бывает. Но со временем вы привыкните. Главное, постарайтесь думать не о своих проблемах, а о помощи друг другу. Вы уже решили, где будете жить? — Хочу на Луну, — сразу выдает свой вариант Стайлз. — Серьезно? — Дерек раздраженно смотрит на него, как на идиота. — А на Марс не хочешь? — Нет, там жарко, — парирует Стайлз невозмутимо, отвечая невинной улыбкой. Посмотришь на него такого — и подумать не посмеешь, что у парня беда с головой. Капитальная. — Не люблю жару. — Не люблю холод, — отрезает Дерек. — Вы сойдетесь, — умиленно улыбается Алан. Как в воду глядит? Нет. Сто раз НЕТ.