Шлюшонок

Коридоры. Эти коридоры кажутся бесконечными. Серые стены, желтоватые стены, серые полы, светло-серые потолки. И всё это пересечено белыми решётками, перекрыто окриками охранников и гвалтом заключённых, крепкими словечками, смехом или глухими стенаниями. Для Йена Галлагера всё уже слилось в единую мешанину, которая проникала в самое нутро, в мозг, забиралась под кожу. Он послушно принимал назначенные лекарства, но в таком месте, как тюрьма, даже если у тебя нет биполярки, запросто смещаются все полюса и направления, и ты остаёшься один посреди множества клеток, сбитый с толку, вписанный в надлежащий тебе зарешёченный квадратик. Терри Милкович был прав — здесь убивают стены. За пару недель, проведённых в заключении, Йен успел в это убедиться. Стены давили, казалось, мешали дышать, и медленно сводили с ума. А ещё сводила с ума тоска. По воле, по Микки, по нормальной жизни, полной суетных мелочей, по семье. В ближайшие годы ничего этого не будет. А когда будет спустя два года, может, и сам Йен станет другим. Что же до Микки… Микки возможно, исчез из его жизни навсегда. Время от времени ему снилось, как они дрались, смеялись и трахались. Всего лишь сны… Йену хотелось курить. А ещё больше — раздобыть кокса. Ещё больше — потрахаться под ним. Или без. Забыться к чертям от чьей-нибудь долбёжки. Здесь он не раз замечал совершенно недвусмысленные взгляды — и это тогда, когда не был погружён в тягостную хмарь собственных мыслей, так что, вероятно, их было ещё больше. Надо кого-то выбрать. Кого-то для начала. А потом — кого придётся. Йен закусывает губу, озирается. Чувствует прилив страха, болезненного возбуждения и тревоги. Кого-то выбрать. Для первого траха на зоне. Большинство заключённых стоят поодаль, Галлагер слышит голоса, но слов не разбирает. Обычные тюремные разговоры. Пара охранничков наблюдают, чтоб был порядок. Большой негр у противоположной стены разражается громким смехом от сказанного приятелем. Взгляд Йена падает вглубь коридора, туда, где лампы горят через одну. В этой полутьме вырисовывает высокая, крепкая фигура. Широкоплечий мужчина с коротко стрижеными тёмными волосами, в таком же комбезе, как у всех здесь. Смотрит на Йена. Галлагер сглатывает, невольно рвано вздыхает. И решает, что выбрал. Медленно направляется к зэку. Можно попросить сигарет, спросить что-то… Всё равно наверняка поймёт, зачем Йен подошёл. Галлагер нервно облизывает губы. Когда оказывается под погашенной лампой, и от мужчины его отделяют всего одна полоска света и одна тени, становится понятно, что тот внушительнее, чем казался. Выше Йена, он гораздо более широкий и крепкий, что визуально прибавляет ещё роста. Большие пальцы сильных рук небрежно оттопыривают карманы комбеза. Мужчина смотрит на Йена чуть снисходительно, заинтересованно и жадно. Выжидательно. Йену бы что-то сказать, но слова застревают в горле, и удаётся только хрипловато произнести: — Привет. …Зак Коннор смотрит на подошедшего парня — рыжего и с белой кожей, ему всегда такие нравились, что бабы, что пидорки. Белая кожа особенно — на ниггеров или даже латиносов каких у Зака никогда не стояло. Как же всё пиздец удачно складывается… Подивиться впору. Рыжика — новенького, севшего всего пару недель назад — заприметили сразу, как только он появился в тюряге. Едва лишь охраннички впервые провели его по коридорам — будто специально для того, чтобы показать всем, какую сладкую сучку вскоре можно будет оприходовать. Хотя на самом деле, конечно же, не для этого — просто обычная процедура, когда садишься; все через такое проходят. Нашлись даже те, которые попытались полапать рыжего в тот же день, прямо при охраннике. Одобрительно присвистывали вслед, показывали не вызывающие сомнений жесты. Перешёптывались — кто первый?.. Пидорков в тюряге, конечно, хватает, но такой сладкий сюда попал едва ли не впервые. Зак был тем, кто сказал тогда — дайте ему, блядь, время. Пусть освоится, пообвыкнется. Не в первый же день ебать будем. А то ещё крышей тронется, вон уже и слушки ходят, что у него и так с головой не в порядке. Другие, кто был в таком же авторитете, как и сам Коннор, согласились. Всё верно, никуда шлюшонок не денется. Пусть освоится, мы добрые. Потерпим; пока что и других сучек хватит. Шли дни. Рыжий вёл себя тихо, в разговоры ни с кем не вступал — даже с сокамерником, по словам того, едва перемолвился парой слов. «Кажись, в натуре псих какой. В облаках витает. Но ничего, главное, тихий. По ночам только ревёт иногда, думает, не слышу… Ну, да это дело такое — предыдущий мой сосед вообще что ни ночь, то орал как резаный, кошмарики ему, вишь, снились». Кажется, рыжик даже никому не назвал своего имени. И за что сел, не сказал тоже. А охраннички что — охраннички во время переклички по номеру обращаются. По имени — только если натворишь чего… и не их же расспрашивать про новенького. Когда все снова начали спорить, кто распечатает рыжую сучку первым, Зак опять выдвинул предложение — давайте разыграем, что ли. В карты. На первый месяц — а там как пойдёт. Разыграли. И Зак — недаром всегда слыл одним из лучших картёжников, при том, что мухлевать считал для себя западло, — выиграл шлюшонка на целую неделю. Первую. С того дня, как решит, что тот пообвыкся достаточно и можно уже объяснять ему, что да как. А пока Зак размышлял, как нагнуть рыжика в первый раз, не вытрахав из него последние мозги — хрен его знает, что у него там за диагноз и как проявляется, да и жалко, если признаться… Пока он думал — шлюхан подошёл первым. К нему. Смотрит, облизывает губы. Ах ты ж сучка рыжая… Не знаешь, как попросить, чтоб тебе вставили?.. Не боись — здесь просить не придётся. Сами разберёмся; тебе только подставляться останется да скулить. — Ну, привет, — Зак усмехается, и рыжий сглатывает под его оценивающим взглядом. — Сам подошёл, мой выигрыш? На бледных щеках шлюхана вспыхивает нежно-розовый румянец, но взгляд он не отводит. Смотрит всё так же — с вызовом и скрытой горечью. — Выигрыш?.. — голос едва заметно дрожит. Зак усмехается шире. Кладёт тяжёлую руку рыжему на плечо, несильно сжимает. Сучонок глубоко, чуть дрожаще вздыхает, на секунду прикусывает губу, но отстраниться не пытается. — Я тебя выиграл, — поясняет Зак. Скользит ладонью шлюшонку на шею, мимолётно гладит загривок. — Первенство с тобой. На тебя тут уже вся тюряга раздрочилась. Ещё с того момента, как охранничек впервые по коридорам провёл. — Выиграл? Бля… И много… много вас там… играло?.. — Йен спрашивает хрипло, горло мгновенно пересыхает, а щёки розовеют сильнее. Блядь, чёртовы зэки играют на то, кому вперёд его трахнуть… Но разве не этого он хотел, разве не хотел нарваться сам? Чтоб перестать чувствовать, просто дать себя выебать тому, кто захочет, и нахуй, нахуй всё. Лишь бы заглохла эта паскудная глухая тоска и грёбаная биполярка перестала мозг выносить. Принять побольше лития и членов. И катись оно. Йен чуть откидывает голову, все ещё ощущая грубоватое прикосновение на коже. — Много, — Зак продолжает усмехаться. — И много выиграло. А ты и рад, а? Глазёнки-то заблестели… сучонок… Откуда ж ты тут такой вообще? — С Южной стороны… — Йен криво усмехается, чувствуя, как телу становится жарко, несмотря на ледяной комок в груди, который никак не желает рассасываться вот уже две недели. Давит, сводит с ума… — Когда… когда ты хочешь?.. — он несмело протягивает руку и касается вздрогнувшими пальцами бедра Зака. — Сейчас, — уверенно говорит Зак, решив, что и так уже достаточно ждал. — В душ пошли… давно у меня такой сладкой сучки не было… Хоть не за то сел, что клиенту наркоты подсыпал и ограбил? — видя, что Йен сглотнул, Коннор снова берёт его за плечо — почти примирительным жестом, — и подталкивает в сторону тюремной душевой. — Да похуй… Ничего, разберёмся, постараемся не совсем порвать. Ты ж нам не на один раз нужен, ещё долго срок мотать, а? — Не за то… — бурчит Йен и, едва не споткнувшись, шагает к дверям, от которых тянет сыростью и дешёвым казённым мылом. Горло по-прежнему саднит, да и к чёрту. Сосать не помешает, если этот хрен захочет. Не на один раз… Так должно было случиться. И так будет. Он плюёт на подкатывающую тошноту, примешивающуюся к болезненному возбуждению. — Долго… На вас хватит. — Хватит… — Зак выдыхает сквозь зубы, глядя сзади на беззащитно-белую кожу шеи, на аккуратную кромку коротко стриженых рыжих волос. На этой тонкой белой коже должны оставаться красивые засосы — яркие, красные… Надо будет оставить. Показать, кто был первым. И несходящую метку тоже — татуху набить, как он всем бьёт, с кем больше раза… Хорошо, что с картами фартило. Что не сразу придётся передавать рыжую сучку дальше. Дверь душа закрывается за спиной. Сейчас не должен зайти никто, да и покараулят кому надо — все ведь поняли, что он пошёл новенького распечатывать… Зак тянет с себя комбинезон, смотрит на полуобернувшегося через плечо Йена. — Раздевайся давай. И включай воду, пусть шум будет слышен. Йен кивает, начинает стягивать с себя одежду. Комбинезон, майка, носки, белые казённые трусы из хлопка. Теперь это его единственный гардероб, как и у всех, только размеры разные. Босые ноги чувствуют холодную плитку, какие-то мелкие крошки. Йен стоит обнажённый, ощущая себя отчего-то непривычно худым, хотя за последнее время он даже немного набрал. Видимо, это предвкушение первого тюремного секса так действует. Он смотрит на мужчину, его большую фигуру, обнажающуюся всё больше, на покачивающийся, уже вставший член. Шагает спиной к стене, почти не глядя отворачивает краны, включая воду. Сперва холодная, вскоре она теплеет, становится почти горячей, согревает ступни и, кажется, отрезает путь назад. Из этой душевой ближайшие полчаса или сколько там ему не выбраться. А может, и никогда не выбраться. Может, часть Йена Галлагера так и останется здесь, в этом обитом кафелем гулком помещении, где на него надвигается самодовольный бугай. Его первый. Зак тоже раздевается догола, в пару широких шагов преодолевает разделяющее их расстояние. От рыжего сучонка штырит — штырит так, как, сдаётся, не штырило от других. Так, что тянет в паху. Высокий, хоть и ниже самого Зака, на которого мамаша в детстве всё жаловалась, что он, когда рождался, всю пизду ей порвал (будто виноват был). Худощавый на вид — хотя это больше кажущееся впечатление, так-то плечи и мышцы у него ничего, и рожица вполне сытая. Действительно очень белая кожа, волосы в паху, на груди и под мышками даже рыжее, чем на голове. Не манерный пидорок, но всё равно сладкая сучка. И в глазах выражение, как у уличной шлюхи, недавно вышедшей на панель, — затравленное, чуть испуганное и предвкушающее. Ничего. Сейчас получит всё, что предвкушал. И татуху ему набить непременно надо будет, грех не попортить такую беленькую кожицу. Как сливки на ферме. Зак кладёт ладонь Йену на щёку, касается большим пальцем угла рта, нажимает. Пидорок не пытается ни сопротивляться, ни укусить, размыкает губы, позволяет просунуть палец себе в рот, грубовато оттянуть. Умный, сучонок. Таких зря не рвут. — Пососи чуток, — Зак надавливает ладонью Йену на плечо, побуждая опуститься на колени, на плитки пола, уже согревшиеся от льющейся на них сверху воды. Струи бьют по плечам, стекают по лицу, попадают в рот. Спустить бы пидорку в глотку кончу, но не сейчас. Пожалуй, сегодня — ещё неделю он точно будет принадлежать Заку, — но не сейчас. Сейчас слишком хочется ему засадить. — Умеешь ведь? По тебе видно… — рыжая голова неопределённо дёргается, и Зак усмехается. — У вас, шлюханов, взгляд на всю жизнь путанский остаётся… Давай, возбуди меня как следует. Тебе лучше мне понравиться. И как зовут хоть? — Йен… — отзывается Йен, глядя на мужика снизу вверх. Можно было б сказать, как когда-то в клубе: «А как ты хочешь, чтобы меня звали?» — но он понимает, что с этим типом такое не прокатит, да и всё равно узнать в итоге труда не составит. — Йен Галлагер… А тебя? В паху у мужика пучки тёмных, слегка кучерявых волос, полуколечками взбирающихся на живот. Он терпко пахнет потом и чем-то горьковатым, хоть и не выглядит тем, кто привык пренебрегать душем. Почему-то от этого запаха Йен возбуждается ещё больше. Невольно облизывает губы, берётся за основание члена, проводит по нему несколько раз и, накрыв ртом крупную головку, начинает сосать. Вкус у мужика тоже терпкий, и сам он не обрезанный. Тут же запускает влажные пальцы в волосы Йена, крепче притягивая голову к паху, так что тот забирает глубже. Почти так, как если б он снова работал в гей-клубе и обслуживал очередного клиента. Только здесь правила диктуют клиенты, и гостем является он сам. Сучкой. Здесь вода льётся с потолка, и надо очень постараться, чтобы в тебя спустили, а не избили, здесь нет большого невозмутимого Роджера, который следил за тем, чтобы клиенты не позволяли себе лишнего, и ставил на место зарвавшихся. Здесь нет Микки, который… При этой мысли, внезапной, казалось, давно запрятанной, горло Йена болезненно сжимается, и мужик довольно стонет. …Который защищал его ото всех. Нет, нет, к чёрту… Йен жмурится, не давая себе думать больше, кладет руки на бёдра мужика, притягивая его ближе, упирает головку члена за щёку, водит головой из стороны в сторону, слыша собственные чмокающие звуки. — Зак Коннор, — отвечает Зак и тут же с присвистом выдыхает сквозь зубы. Блядь, рыжий сучонок оказался ещё более умелым, чем выглядел… не зря Зак ломал голову над картами, даже почти переживал, сфартит ли. Подельники потом ворчали — дескать, схуяли ты опять первый, после тебя вечно будто стакан ебёшь… А хули, пусть играть учатся. Да и такие, как этот Йен — Йен Галлагер, — поди, и сжиматься умеют, даже когда разъёбаны. — Знаешь, я тебе, пожалуй, всё же в глотку спущу… — Зак поглаживает Йена по затылку, пока что не перехватывая инициативу, позволяя шлюхану ласкать самому. Небрежная ласка, прикосновения пальцев, прочёсывающих короткие пряди, слегка массирующих кожу под ними. Жаль, здесь не разрешают длинных волос, тогда таких, как Йен, можно было бы за них тянуть… даже на кулак наматывать, если захочется. Но ничего, шлюшонок вон даже от простого поглаживания тащится, как сучка. С девками на воле так же было. — Спущу в глотку, а потом выебу в твою сладкую беленькую жопку, — у Йена вырывается мягкий мяукающий звук, и Зак хмыкает. — Что, не веришь? Да на меня бабы, которые за деньги, даже жаловались — думали, шлюшки, если за час заплатил, так за час всего раз и кончу, а выходили от меня утраханные, как после суток по кругу… и ты выйдешь, это у нас сегодня не последний раз… Когда Йен пройдёт по первому — разыгравшему его — кругу, дальше очерёдность вряд ли будет соблюдаться. Будут присовывать кому случится, и Галлагер — надо же, даже фамилия с первого раза запомнилась — вскоре потеряет им счёт и перестанет обращать внимания на лица. Но Зака он запомнит. Шлюха всегда запоминает своего первого, а первый раз на зоне — всё равно как первый вообще. Может, конечно, кто-то захочет Йена себе в постоянные сучки. Сам Зак таким никогда не заморачивался — делать нечего, ебать постоянно одного и того же пидорка да ещё и приглядывать за ним, будто за законной женой. Разве что можно будет присмотреть одним глазом, чтобы Йена не затрахали совсем уже до полусмерти… но вряд ли затрахают. Послушных сучек не рвут и до лазарета не доводят — а Галлагер целку-неваляшку из себя строить не пытается. — И набью тебе татуху, — сообщает Зак, глядя сверху вниз на мокрую рыжую макушку и растянутые вокруг его хера (размером которого он всегда гордился) губы — раскрасневшиеся, уже начавшие припухать. — Да не имя своё, не ссы… Так, придумаю что-нибудь. Написать на тебе, что ли, что ты сладкая рыжая сучка? Или другое что? Просто охота своей рукой… подарочек на память… Йен замирает и плотнее сжимает губы на члене Зака — вот, значит, как зовут его первого, — потому что дыхание рвётся, а сердце гулко стучит в грудную клетку. Татуировка, блядь. Зак хочет его пометить, на всю жизнь пометить. Йену казалось, что ему уже плевать, что с ним сделают и выйдет ли он отсюда вообще, но про наколку вот не подумал. Носить на себе паскудную надпись, которая всегда напомнит… Ебать, Микки вырезал у себя на груди его имя, неправильное, оно воспалилось, и хорошо хоть без заразы обошлось, а сам Йен будет носить на себе… если б Микки увидел… да похуй, не увидит, его тут теперь никто не увидит из прежней жизни, не раздеваться ж он будет перед родными на редких свиданках, да и сколько их будет, свиданок-то… если только, конечно, Зак не решит наколоть это у него на лбу или где на шее. Вода падает сверху, стекает по спине, рука Зака массирует затылок. Ты влип, Галлагер, ты, как всегда, влип, ты думал, что сможешь дать себя выебать каждому, чтобы забыться, сбежать от самого себя, но не сообразил, что тут тебя запросто могут исписать несмываемыми надписями, любыми, какие пожелают. Какие пожелают… Йен выпускает член Зака изо рта, поднимает голову, снизу мужик кажется ещё более внушительным. — Набей на мне «М.М.». Если всё равно, что набивать. Не дожидаясь ответа, Галлагер проводит языком по яйцам Зака, увесистым и бархатисто-колючим от довольно коротких волосков — похоже, чувак их периодически бреет. Засасывает одно в рот, раскатывает на языке, принимается за второе. Может, он согласится?.. Согласится, если хорошенько отлизать и быть послушным. Он же и собирался быть послушным. Блядь же… Зак снова прерывисто выдыхает сквозь зубы, едва сдержав стон. Блядь… умелый, сучонок… и старательный… Поди, когда шлюханствовал, клиенты в очередь выстраивались. Ничего, они здесь тоже выстроились — и платить не придётся. А сучонку явно не привыкать, и это хорошо — с такими куда кайфовее, чем с теми, кого впервые опускаешь. — «М.М.»? — повторяет он вслух названные инициалы, чуть сильнее массирует пальцами затылок Йена, спускается ладонью вниз, слегка сжимает сзади шею. — Это что… — Зак едва не говорит «твоя баба», но тут же осекается — такие пидорки, как Йен Галлагер, на бабу хорошо если вообще залезть смогут, не то что на зоне какую из них вспоминать. А про матерей и сеструх обычно прямо пишут, не инициалами. — …Любимый сутенёр? — говорит Зак вслух, и, хотя он был уверен, что просто прикалывается, Йен вздрагивает, на секунду перестаёт старательно вылизывать его яйца, голые белые плечи напрягаются. — Чё, правда, что ль?.. Ебать… — у Зака вырывается короткий смешок и тут же сменяется приглушённым стоном — шлюшонок, похоже, твёрдо решил заработать инициалы своего хахаля. — Хорошо… будет тебе твой сутенёр — или кто он там на деле… Да ты продолжай, продолжай, — Зак снова с силой надавливает Йену на затылок. — Отрабатывай, раз так… На руке набью. Ниже локтя, на внутренней стороне. Чтобы под комбезом не спрятать — ты же им гордишься, своим сутенёром?.. И целовать сможешь, если разревёшься когда… ночью или когда ебут… — Зак снова смеётся; возможно, стоило бы отказать вообще и сказать, что сучки себе наколки не выбирают, но горячий старательный язык и распухающие губы Йена Галлагера приводят его в благодушное настроение. Почему бы и не оказать пидорку услугу. Вряд ли в этих стенах найдётся что-то, что порадует его так же. — А рыжую сучку всё равно набью, — сквозь зубы добавляет Зак, пытаясь сдерживать стоны. — В другом месте. Согласен, шлюшонок? Йен широко проводит языком по яйцам и члену Зака несколько раз, снова надевается ртом на ствол, сосёт, стараясь забрать по основание. Чёртов ёбаный Зак, похоже, неплохо во всем разбирается. Даже охуеть как хорошо. Йен запросто представляет себя выебанным и свернувшимся комочком в камере, уткнувшимся искусанными, распухшими губами в татуху на руке, в ещё кровоточащие инициалы того, кого больше не увидит. Хорошо, что воды много, потому что глаза вдруг щипет, и Йен усилием воли и глубоким вдохом с заглотом подавляет слёзы. И про себя улыбается. Попробовать ещё раз. Ну, вдруг Зак сегодня добрый. Йен снова выпускает его, обведя напоследок головку языком. — Можешь написать «рыжий лобок». Почти то же самое, — голос звучит достаточно беспечно, и Йен думает соврать, что кликуха такая в клубе была, память о старых временах, но пока молчит — Зак может понять, что пиздёж. Сучонок зарывается, другой бы на месте Зака уже съездил бы ему по ебалу так, что разбил бы в кровь, но Коннор только снова хмыкает. В любом случае, слишком жалко зря уродовать кровоподтёками (если не сломанным носом и выбитыми зубами) такую смазливую мордашку — да и вообще ему никогда не нравилось бить своих шлюх. Съездил по роже только парочке дур, которых угораздило предположить, что раз он по многу раз подряд трахается, то не принимает ли виагру (хули вообще такие тупые вопросы задавать?), да ещё одной, которая вбила в свою дурную башку, что раз он начал её регулярно ебать, то теперь будет давать бабло и чуть ли не женится. Хотела трахаться за бабки — пусть бы сразу шла на панель, а не изображала, что просто потому что в охотку. А о любви или о чём там ещё Зак ей даже спьяну не говорил, так схуяли было придумывать. После того, как Кейт — Кейт, её звали Кейт, ещё и рыжая была, как этот Йен, — разревелась, утирая сопли и кровь, продолжать с ней трахаться почему-то расхотелось. Хоть она вроде и не против была — несмотря на удар и на то, что бабок он ей так и не дал. Странно, но Кейт вспоминается до сих пор. Из всех баб — только она. Хоть он и впрямь не говорил ей о любви. Хоть и отказался содержать. Хоть и ударил. Вспоминается с неизменным чувством вины — хотя если по понятиям, то неправым его назвать было никак нельзя. — Хорошо, — говорит Зак, и плечи Йена едва заметно расслабляются. — Напишу. Над лобком и напишу, на животе… и стрелку вниз нарисую, поярче, пожирнее… — и вот теперь пусть только попробует рискнуть вытребовать что-то ещё. — Может, прямо сегодня… как раз сполоснёмся, до отбоя ещё далеко… — он снова пропускает член за щёку Йена и поглаживает его сквозь неё пальцами, наслаждаясь тем, как шелковистая влажная кожа внутренней стороны рта шлюшонка трётся о головку. Йен кивает, потираясь головой и о руку Зака, и о его пах, ласкает член щекой, даже гладит по бёдрам. Да, да, так. Пусть на животе, пусть со стрелкой… пусть сегодня… Всё, что угодно, только б написал то, что хочет Йен. Инициалы Микки — и то, как Микки его когда-то называл. Внутри всё дрожит от облегчения, упрямого, не до конца прошедшего страха, возбуждения. Йен пускает член Зака за другую щёку, приглушенно мычит, причмокивает. Рот уже начинает болеть, а и похуй, всё похуй. Он снова забирает до самого горла, с трудом, но пропускает дальше — здоровый же хер у этого мужика, — сглатывает вокруг головки несколько раз. Пусть спустит в рот, пусть делает что хочет. Йен будет очень послушной сучкой. Он же и сам возбуждённый, сам хотел члена… Вот и получает теперь, всё получит. Йен стонет оттого, что тянет в собственном паху, и оттого, как Зак крепче вжимает его в себя и надумывает слегка повертеться во рту, качнув бёдрами. — Молодец, — негромко говорит Зак, чувствуя, как Йен с усилием сглатывает вокруг его члена. — Хорошая сучка. Выслужишь свои татухи. Может, и ещё чего выслужишь… вдруг добрый буду… Тюремные сучки часто мечтают о наркоте, чтобы забыться, и у Зака порой бывает возможность достать немного. Тяжёлые наркотики он никогда не одобрял — более того, был категорически против, — но вот что до лёгких, то временами и сам не отказывается, так почему бы не доставить и рыжему шлюшонку пару приятных минут? Вон как старается, стонет, ластится, как течная сука… Кажется, у него тоже нехило стоит. И во рту горячо, влажно и сладко, глотка пульсирует, язык без устали елозит по члену — как не онемел до сих пор. Губы раскраснелись так, будто Йен намазюкал их помадой — на фоне белой кожи особенно заметно, — рыжие ресницы слиплись от воды (а может, и от слёз), и с них свисают прозрачные капли, которые Галлагер часто смаргивает. И, кажется, кровит уголок рта — видать, к таким размерам, как у Зака, шлюхан всё-таки не привык, и это приятно. Взглядывает время от времени снизу вверх — сквозь мокрые ресницы. В серых глазах появилась прозелень — от стояка? И взгляд уже не просто похуистичный и вызывающий, как у прожжённой шлюхи, а просящий и благодарный. Вот же ж… Но приятно. И сучонку идёт. И его счастье, что не стал валяться в ногах и канючить — тогда бы точно огрёб, от бабского нытья Зака с юности блевать тянет. «Рыжий лобок»… Почему же Йен попросил изменить надпись? Явно ведь понимал, что рискует нарваться на удар по своему смазливому личику, и даже если бы Зак съездил вполсилы, назавтра у рыжего всю морду бы на сторону перекосило… Уж не этот ли его так звал… «М.М.»? А, похуй. Ему-то, Заку, что. Каждому есть что (и кого) вспомнить в тюряге — даже пидорку, которого уже разыграли и расписали на месяц вперёд. И если Йена правда ебал его сутенёр, то сутенёра можно понять. Даже если любую бабу мог выбрать — от такого сладкого ротика не вдруг откажешься. И от упругой белой жопки тоже. Зак коротко стонет и крепко берёт Йена обеими руками за голову. Хватит, наигрались, пиздец как хочется кончить. Им ещё на один заход надо успеть, а вечность в казённом душе торчать не будешь. — Молодец, хорошо языком работаешь… — говорит Зак и на пробу резко толкается в первый раз; Йен судорожно сглатывает вокруг головки и этим снова вырывает у него стон. — Поигрался с любимой игрушкой, а? Ну, теперь поехали… и попробуй только не проглотить… Толчок вперёд, ещё, ещё, набирая темп. Удерживать рыжую сучку за голову, чтобы не дёргался. Пусть теперь прочувствует, как ебёт в глотку настоящий мужик. Прежде, небось, только старым пидорам сосал, у которых и стоит едва-едва, — а этот его, чьи инициалы выпросил, если втюренный был, то ещё и жалел, поди. Не ебал по полной — как того заслуживают сучки вроде Йена Галлагера. Блядь. Сука. Йен изо всех сил старается не закашляться, когда Зак начинает буквально долбить его в глотку, пробует приноровиться так, чтобы сглатывать, когда головка входит в горло, и давать себе краткую передышку и лишний глоток воздуха ртом, когда Коннор чуть отстраняется, — но тот начинает толкаться так часто и сильно, что Галлагер все равно закашливается, задыхается и старается только держать зубы подальше, не хватало ещё укусить, разозлить… Ему и правда раньше так в рот не засаживали, ни клиенты, ни любовники. А кто пробовал, так их удавалось перевести на потише. Микки толкался в его рот плавно, иногда чуть рвано, перебирал волосы и матерился вперемежку с нелепыми нежностями… Йену приходится замереть на полувдохе — так отчаянно пронзает тоска по тому времени, по запаху и вкусу Микки, почти накрывает с головой. Вдох, ещё вдох, ещё глоток вокруг головки этого хрена, чтоб застонал и, блядь, ещё крепче вмазал лицом себе в пах. Зак держит его голову, не отпускает, пропустив член глубоко в глотку, слегка поощряюще массирует за ушами, и Йен стонет, задыхаясь, потому что и носом толком не вздохнуть, его затыкает волосатый пах, остаётся лишь мычать и дышать с присвистом. Зак начинает слегка елозить головой Йена, дроча себе его горлом, и тому удается делать короткие вдохи и выдохи. Он цепляется за напряжённые бёдра Зака, прильнув к его ногам, издаёт какие-то звуки, но не противится тому, что делает с ним Коннор, как-то расслабляется, почти обмякает. Похоже, сраное кислородное голодание. Или так хочется оговоренные татухи. Зак без конца тормошит его голову, гладит, сжимает, мнёт загривок, и Йен громко мычит — исковерканное удовольствие всё же достигает нутра, разливается по телу, заставляя и самого заёрзать. Зак прав, он сучка. Теперь уж точно. Слюна течет из уголка рта, и уголок этот саднит, похоже, и рот порвал. Член Зака так и елозит по языку. Теперь, небось, ни жевать, ни глотать не сможет долго. А и похуй. Хоть бы с татухой сделал, как обещал… Сдавленный скулёж Йена и его судорожные вдохи вокруг члена заводят едва ли не больше, чем пульсирующее горячее горло и вздрагивающий язык — уже не столько в попытках ласкать, сколько конвульсивно. Сладкий. Блядь, какой же сладкий шлюшонок. Такому и правда не жалко чуть дать послабление с наколотыми надписями. Можно и таблетку будет сунуть — как раз половинка под матрасом осталась. Пусть слетает на ночь в космос, а то, поди, не уснёт от боли — и трах, и наколки… Наколки, кстати, надо будет и правда сделать пожирнее. Чтобы не свёл и не перебил, даже если когда выйдет на волю и захочет. Хотя с этой беленькой кожи и так бы свести нелегко было. — Блядь, пиздец сладкий… сладкая сучка… ёбаный в рот… — выдыхает Зак вслух, продолжая грубо дрочить себе головой Йена. Ненадолго останавливается — дать продышаться, а то ещё в несознанку хлопнется. Да и себе ещё чуток удовольствие продлить. Время пока есть. — Слышь, Галлагер? — Йен невнятно мычит, наполовину выпустив член изо рта, хлопает мокрыми ресницами. — Если кто в ближайшие дни пристроиться попытается… или сосед по камере… скажи, что я тебя до конца недели выиграл, усёк? Мне ты и завтра живым нужен, а не до смерти утраханным… В постоянные сучки Зак Йена не захочет — даже Йена. Нахуй, всё равно надоест. Но чуток защиты рыжему пидорку не помешает — тем более, в первые дни, когда все на него, только что распечатанного, будут пялиться, как коты на сметану. Да и вообще всё должно быть по понятиям. В какой очерёдности выиграли, в той и выебут. А дальше уже как выйдет — да и шлюхану попривычнее будет. Может, к тому времени ещё парой наколок обзаведётся… — Усёк? — настойчивее повторяет Зак, и Йен, на секунду освободив рот, рвано кивает. Запрокидывает голову, ловит опухшим ртом пару струек воды. — Отдохнул? Поехали дальше, — Зак снова загоняет член Йену в рот по яйца, коротко стонет от удовольствия. — Пить он хочет… ничего, сейчас напою… уже скоро, потерпи чуток, шлюшонок… Тёплая водопроводная вода стекает в саднящее горло, проникает в желудок, и Йен жмурится в блаженстве. Кажется, эта вода в тюремном душе — самая вкусная за всю его жизнь. Зак снова толкается в него по самые гланды, и лёгкие Йена ещё какое-то время обжигает тем кислородом, что удалось добыть за краткую передышку. Он пытается хоть немного перехватить инициативу, ритмично сглатывает вокруг головки, уперевшись ладонями в живот Зака, поводит головой вверх-вниз и немного по кругу. Зак довольно стонет, матерясь сквозь зубы, ненадолго позволяет ему это подобие контроля, а потом снова грубо вжимает себе в пах, подёргивая головой Йена, второй рукой сжав его пальцы на своём животе. На этот раз воздуха чуть больше, и Йену удаётся почти не кашлять, подчиняясь пряной вибрирующей плоти, заполнившей до отказа рот. Он никого к себе не подпустит, эти несколько дней, пока Зак с ним не наиграется. Пока не придёт очередь следующего. Кому он точно достанется с разъёбанными дырками. Ну уж не обессудьте, как играли, так и получите. У Йена вырывается короткий смешок, свободной рукой он обхватывает яйца Зака, несильно мнёт их, перекатывает в ладони. Член во рту отзывается на это усиленной вибрацией, это Зак затряс его голову сильнее и, похоже, скоро спустит. Влажная, подтекающая головка тычется и тычется в горло, пропитывая всё предъэякулятом. Горячая сладость скапливается в паху, готовая взорваться; Зак жарко и тяжело дышит, материт Йена сквозь зубы, обзывая сладкой разъёбанной сучкой, которая скоро примет в себя столько кончи, сколько ещё не принимала за всю свою шлюханскую жизнь. Ещё толчок, ещё, Йен дрожит всем телом, кашляет, горло конвульсивно сжимается. Наверняка содрано и горит, будто наждаком отдраили. А, бля… От этой мысли становится ещё слаще, Зак снова толкается по основание и со стоном спускает, крепко вжав голову Йена в пах, не давая отстраниться ни на миллиметр. Спермы выплёскивается целый фонтан, Галлагер давится, старательно глотает; одна рука вцепилась в бедро Зака, другую он удерживает у себя на животе. Наконец член обмякает, выпустив последние капли, и Зак ослабляет хватку, позволяет Йену убрать голову. Шлюшонок мучительно кашляет, стоя на коленях; не выплёвывает ничего, но часть спермы идёт у него носом, а пара струек стекает по подбородку изо рта. Быстро, испуганно вскидывает голову, смотрит снизу вверх — боится, что принял не всё и сейчас огребёт? — Ничего, — Зак довольно, сыто усмехается, касается ладонью щеки Йена, снова, как поначалу, вжимает большой палец в угол рта — туда, где сейчас разошлась трещинка, заметно сочащаяся кровью. Рыжий пидорок тихо стонет — должно быть, разъёбанному спермоприёмнику больно. Ничего, не смертельно. — Молодец, — Зак, ухмыляясь, чуть нажимает пальцем, поглаживает, ещё больше травмируя треснувший угол рта. — Не ссы. Кайфово сосёшь. И глотаешь хорошо. Не привык просто столько за раз, а? Йен расслабляется, согласно мотает головой — да, дескать, не привык. Снова закидывает лицо, жадно глотает водяные струи. Вздыхает почти так же довольно, как за минуту до этого Зак, и, уронив голову наперёд, прижимается щекой к его бедру. — Что, мало кончи нахлебался, водичкой запить охота? — Коннор снова кладёт руку на рыжую макушку, лениво поглаживает, позволяя какое-то время ласкаться лицом о свою ногу. Чёртова течная сучка. Сытая сладость в теле понемногу отступает, и хочется продолжения. — Ну, отдохнул? Давай, поднимайся, — он берёт Йена за руку чуть пониже плечевого сустава, резко встряхивает, почти силой ставит на ноги, и Галлагер приваливается спиной к нагревшимся от воды плитам стены. — Не раскисай. До отбоя ещё далеко. Взгляд серо-зелёных глаз блуждает, но постепенно становится более осмысленным. У Йена по-прежнему стоит, его потряхивает, из разорванного уголка рта сочится кровь. Сладкая рыжая сучка. Как там он попросил себе набить — рыжий лобок. — Давай-ка, — Зак сам несколько раз проводит ладонью по своему уже наполовину вставшему снова члену, потом крепко берёт Йена за запястье, наверняка оставляя синяки, и кладёт его руку на начинающий наливаться ствол. — Подрочи, чтобы встал как следует. Буду тебе заднюю дырку разъёбывать… — и неожиданно для самого себя добавляет: — …рыжий лобок. От прозвища Йен вздрагивает, как от удара. Приходится стиснуть зубы, чтобы перетерпеть желание врезать Заку немедленно и покрепче. Бля, он же сам попросил такую наколку, и Зак согласился, даже не спросил, почему. На себя уж тогда злись. К горлу подкатывает тошнота, но Йен подавляет и её, смотрит на Зака спокойно, даже пытается улыбнуться. Блядь, в этом чуваке, наверное, целый литр спермы, и вся она вылилась в Йена. Аж из носа полило, охуеть просто. И опять у него встаёт. Йен вытирает нос тыльной стороной ладони, стирает остатки семени, начинает водить рукой по члену Зака, ощущая, как тот быстро твердеет. Сейчас в помещении слышится только звук падающей воды да их сбивчивое дыхание. Галлагер слизывает кровь из уголка губ. Челюсть болит, горло содрано — так, что-то и дело тянет кашлянуть; язык, кажется, прилично распух. Так вот, значит, каково быть давалкой в тюрьме. Не то что даже в захудалом клубе для южных педиков. Йен исподволь изучает лицо Зака, кажется, уже даже не обращая внимания на собственный стояк. Да, он чувствует возбуждение, то, как у него стоит колом, но всё это словно немного не с ним. Желание трахаться становится тягучим и тяжёлым, дурманящим, как наркота. И улыбается Йен будто пьяный. Зак довольно вздыхает — дрочит рыжий пидорок тоже умело, не хуже, чем сосёт. И в жопу давать по-любому умеет… Взгляд у Йена всё ещё немного блуждающий, улыбка будто обдолбанная, но, кажется, он уже пришёл в чувство. И хорошо — трахать тех, кто почти в несознанке, Заку не в кайф. Йен тоже возбуждён, жарко и неглубоко дышит приоткрытым ртом, заглядывает в лицо. Чуть сдвигается, приподнимает голову, будто пытается потянуться губами к губам — блядь, что, ждёт поцелуя?! Думает, что кто-то здесь будет его в спермоприёмник лизать? С сутенёром своим на воле сосаться привык? Зак берёт Йена за подбородок и отворачивает его лицо в сторону, стараясь не думать о распухших, чуть сочащихся кровью красных губах. Нет уж, собственную кончу слизывать — хуже зашквара не придумаешь. Хоть Йен после этого и воду пил. — Что, ждал, что поцелую? — немного зло выдыхает Зак Йену в ухо; тот мучительно вздрагивает всем телом, но, кажется, не от страха. — В спермоприёмник разъёбанный? — Снова дрожь, Йен старательно водит рукой, но Зак перехватывает её и убирает от своего уже снова стоящего колом члена. — Ну, хватит, — он подхватывает Йена под мышки, с лёгкостью шваркает спиной о стену, чуть приподняв, — так, что Галлагер слегка стукается затылком, впрочем, несильно. Прижимает собой, наклоняется, делает наконец то, что хотелось с самого начала, — приникает открытым ртом к беззащитной шее, засасывает тонкую белую кожу, сжимает губами и зубами, удерживает. Вот так. Чтобы завтра все засос видели. Йен тихо стонет, пытается тереться пахом о бедро. Пусть трётся, сучонок, всё ему будет. Блядь, сладко, когда сучки текут, а не просто подставляются… Зак снова впивается ртом в шею Галлагера — ещё раз, и ещё в другом месте. И ещё. Сучка. Пометить так, чтобы прочуял. Широкие ладони скользят по бокам Йена, по груди, Зак грубо лапает его, вминая пальцы до синяков, с силой сжимает соски, выкручивает. Измочалить бы так, чтобы даже когда закончатся выигранные дни, сучонок ещё неделю чуял бы трение о тюремную робу… А можно. Он вон и рад, всхлипывает, скулит, мотает рыжей головой. Ещё буквально только что готов был с ног свалиться, а уже снова в строю. Зак берёт Йена за плечо, разворачивает лицом к стене; тот снова от резкого рывка стукается лбом, но тут же выставляет руки, упирается ими в плиты. Прогибает поясницу, расставляет ноги, ждёт. Надо было хоть какой-никакой смазкой озаботиться, да слишком хотелось поскорее шлюшонка распечатать… Ладно, похуй. В следующий раз. Зак смачно сплёвывает в ладонь, растирает Йену между ягодиц. Ещё плевок, размазать по собственному херу. — Хотел, значит, чтобы поцеловал? — снова спрашивает он, беря Галлагера за плечо и приближая губы к уху. Йен молча вздрагивает, и Зак, усмехнувшись, добавляет: — Ладно. После траха. Прополощешь ещё раз ебальник и получишь свой поцелуй, сучонок. Небось целуешься не хуже, чем даёшь. Йен выдыхает почти с облегчением и тут же вскрикивает сквозь зубы, когда Зак засовывает в него два пальца до костяшек. Вогнать бы сразу хер, но тогда рыжий сучонок точно только на один раз будет годен… Йен и сам не знает, зачем ему этот поцелуй. У них же ни грамма никакой грёбаной романтики, он просто шёл отдаться первому, кто захочет, Зак пользует его в общей душевой, и они оба промокли до нитки. Но почему-то до боли хочется почувствовать чужие губы на своих, и плевать, что в этом будет только похоть. Почти плевать. Йен стонет, когда Зак вставляет в него пальцы, грубо ощупывая ими, потрахивая, растягивая. Быстро добавляет третий. Йен трётся пахом о кафельную плитку, чувствуя, как болят засосы и растревоженные соски. Невольно сжимает пальцы Зака внутри, и тот сильнее наваливается на него, матерится. Галлагер не принимал наркоты последнее время, а сейчас всё равно как под кайфом, хочется трахаться до уссачки, и в голове мягкая муть. Ещё, правда, горечь. Вот никуда она не девается, сука. Йен подаётся на пальцы Зака, вертит задом, ёрзает, слышит его влажное дыхание за спиной. Зак растягивает Йена тремя пальцами, раскрывает, грубовато мнёт второй рукой ягодицы, кусает за плечо. Шлюшонок тесный, тесный и горячий; кому бы ни давал на воле, но сейчас успел закрыться. Драть придётся с чувством. И это хорошо. А кому уже потом разъёбанный достанется — лучше надо было играть. Зак резко вытаскивает пальцы, берёт Йена за узкие бёдра, дразняще поводит головкой члена по ложбинке между ягодиц. Сладкая сучка… Коннор приглушённо матерится, прижимается головкой к приоткрытому отверстию и толкается внутрь. По яйца. Запечатать собой. Разъебать. Йен стонет, впивается зубами в собственное предплечье. Ноги начинают разъезжаться на плитах пола, и Зак легко перехватывает его руки одной своей, впечатывает за запястья в стену над головой, обхватывает второй рукой поперёк груди — прижимая к себе, практически удерживая в вертикальном положении. Галлагер дрожит всем телом, тихо поскуливает, но оседать на пол перестаёт. — Ну? Пообвыкся чуток? — рыжая голова согласно мотается — Йен очень старается быть хорошей сучкой. — Тихо, не ссы… совсем не разъебу — так, немного… — Зак делает первый пробный толчок, и Йен конвульсивно сжимается. — Да расслабься ты, сука, хули!.. Будто целка, блядь… аж хуй от тебя болит… — Зак чуть ёрзает в слишком тесном проходе, поводит бёдрами, и это срабатывает — по телу Йена проходит дрожь, он стонет уже явно не от боли и расслабляется, давая возможность двигаться. — Ну, то-то же… а то так и застряну в тебе… — у Коннора вырывается короткий смешок, и Йен неожиданно тоже смеётся, откидывает голову ему на плечо. Шлюшонок. — Ну, поехали… — Зак толкается бёдрами, ещё, ещё, задница Йена пульсирует вокруг члена, но больше не причиняет боль. Качнуться ещё, растрахивая, постараться проехаться членом по тому месту, от прикосновения к которому рыжий сладко вздрагивает и скулит. Ещё раз, ещё. Когда сучка течёт, кайфовее всего. — Нравится, сучонок? — Йен подтверждающе мотает головой, роняет её на грудь; Зак широко лижет его загривок под кромкой рыжих волос, сильнее впечатывает руки в стену, прижимает поперёк туловища к себе, заставляя прогнуться. — На воле не так ебали? Шлюхан рыжий… пиздец на тебя стоит… — Не… не так… — выдыхает Йен, стонет громче, снова принимая в себя член Зака до упора. Блядь, какой же всё-таки у него большой, еле в заднице помещается… Галлагер сильнее прогибает спину, чувствует, как волосатый пах трётся о его ягодицы, как яйца Зака касаются чувствительной кожи, дразнят, и о них хочется потереться. Блядь, кайф. Где-то в груди больно и горько, да и в заднице боль не совсем прошла, но это та наркота, которая ему сейчас нужна, этот чёртов бугай с большим хером, который, если захочет, запросто может переломить его пополам. Йен подставляет загривок, хочет, чтобы Зак снова его лизнул. Худые плечи вздрагивают, лопатки заостряотся, влага — пот и капли воды — стекает по ложбинке позвоночника. — Хуев наркотик… — бормочет Йен едва слышно, безотчётно, прежде, чем успевает понять, что сказал. — Чё?.. Ах ты ж… — Зак громко хохочет, вбивается в Йена ещё сильнее — шлюшонок уже чуть растрахался, и теперь можно при каждом толчке вытаскивать хрен почти полностью и снова засаживать по основание. Нащупывает пальцами чуть припухший сосок, снова выкручивает до боли. Наркотик… Хочет забыться, забыться в трахе? Забыть что-то, что было на воле? Бывает и так… Что ж — забудет. Скоро всё забудет, кроме того, как быть сладкой послушной сучкой. — Забыть что хочешь?.. — шипит Зак Йену в ухо, обдаёт горячим дыханием. Вскользь мажет губами, снова лижет загривок, слизывая отдающие хлоркой капли воды и пряный солоноватый пот. — Забудешь, сучонок… Всё забудешь, обещаю. И другую наркоту получишь, дам тебе сегодня, как раз осталось немного… Чтобы сперва потёк сильнее, а потом спал как мальчишка, не вертелся от боли… Мелькает мысль — если отправить Йена в его камеру, как бы назавтра не получить после кого-нибудь. Да, он сказал, и шлюшонок услышал — но хоть специально и не ослушается, может просто вырубиться и не сообразить, кто на него взгромоздился. Нет уж. Если берёшь себе сучку пусть ненадолго, но всё же не на раз, следует и позаботиться. — Сегодня ночуешь в моей камере, слышишь? — Йен чуть поворачивает голову, издаёт невнятный горловой звук. — Не боись, охраннички ничего не скажут… им лишь бы никто никуда не делся, а так иногда послабления дают… если спросят — скажешь, что я тебя в курс тюремной жизни вводил… — у Зака вырывается короткий смешок. — И не ссы, всю ночь ебать не буду… наоборот, у меня хоть поспишь без боязни, а моего сокамерника пока к твоему выселим… даже нижнюю полку тебе отдам — всё равно хрен на верхнюю заберёшься… разъёбанный… Йен скулит что-то благодарное. Выворачивает голову сильнее, пытается потереться щекой о плечо. — А наколки получишь три, — Зак ухмыляется — пусть рыжий не думает, что ему совсем малина будет. — Не сразу. Сегодня те две, что обещал. Что ты просил. А завтра… — он на секунду перестаёт обнимать Йена поперёк груди и проводит ему пальцем по пояснице, по белой коже над ягодицами, — напишу тебе здесь: «Трахни меня, я твоя сучка»… Две надписи ты выбрал, одну я — справедливо, согласись? Йен замирает как-то сломанно, только движения Зака отдаются внутри, заставляя тело податься вперёд, к гладким, равнодушно-белым плиткам. Пальцы будто выжигают на коже линии — как скоро их выжгут игла и чернила, навсегда вплавляя в плоть то, кем он теперь стал. Значит, всё-таки без этого не обойдется, не только память о Микки останется на его коже. И если даже потом попробовать свести, набить другую татуху поверх — а уж Зак стопудово позаботится о том, чтобы сделать это было как можно сложнее, — всё равно останется, всё равно увидят все, когда-нибудь, возможно, увидит Микки… От этого хочется скулить, но скулит Йен только от очередного крепкого толчка Зака. Что ж, он хотя бы выторговал что смог, рассчитывать на большее и вправду было ошибкой. — Справедливо… — бесцветно отзывается Йен. Но как же, блядь, горько. Как охуенно больно. Йен чувствует, что его начинает колотить, резко двигает бёдрами назад, болезненно насаживаясь на член Зака, пихая его собой. И шипит, когда тот, отступив от неожиданности, быстро приходит в себя и сгребает в охапку, с силой сжав и встряхнув. Галлагер облизывает пересохшие, несмотря на окружающую влагу, губы, ранка ноет и всё еще чуть кровит. Зак говорил про наркоту. Её сейчас хочется больше всего. Закинуться таблеткой и отрубиться. Хотя, может, теперь Зак и не подумает с ним поделиться, коль посмел рыпнуться. Или даст наркоту и отправит спать к сокамернику, а не заберёт к себе. Может, вообще откажет в обещанных наколках. Может, Йен вообще всё похерил, мать его. Галлагер тихо воет, уже не сопротивляясь, повиснув в руках Зака, только мотнув растрёпанной и мокрой рыжей головой. — Ах ты ж… ах ты сука… — Зак тоже шипит от неожиданности, но быстро перехватывает инициативу обратно, хватает Йена в охапку, прижимает спиной к своей груди. Как-нибудь надо будет дать ему насадиться на себя сверху, раз так хочет подвигать задницей… В другой раз. Галлагера трясёт, как наркошу во время ломки, и Зак успокаивающе проводит ему ладонью по груди, поглаживает — так, как мальчишкой на ферме мог бы поглаживать, успокаивая, взбрыкнувшую лошадь. Блядь, как же давно это было… — Чё нашло? Всё тебе будет, всё, что обещал… и наколки, все три, и наркота, и… — Зак помнит, что обещал поцеловать только после того, как вытрахает, но сейчас Йена охота успокоить. Всё равно как дать лошади кусок сахара. Нахуй оно надо, ебать сучку, пока та воет и ревёт, как девка из шибко верующей семейки, которой сломали целку до замужества. Продолжая удерживать Йена одной рукой поперёк груди и на несколько секунд замерев глубоко в его заднице, Зак берёт второй рукой шлюшонка за подбородок, заставляя повернуть голову. Воды уже достаточно наглотался, кончи во рту остаться не должно… Коннор прижимается губами к приоткрытому мокрому рту, просовывает язык чуть ли не до глотки — привкус хлорированной воды и солоноватой крови из треснувшей губы. Вроде, сперму уже выполоскал. Вылизать языком, буквально вытрахать. Йен стонет в рот, пытается отвечать — хоть и не сразу, поначалу, кажись, обалдел. Не ожидал. Ну и ладно. — Полегчало? — Зак прикусывает напоследок нижнюю губу Йена, и без того уже распухшую после отсоса, с сожалением выпускает изо рта. — Ебать ты сладкая сучка… — он легко задирает Галлагеру одну ногу, прижав к груди, облокачивает его на себя и начинает трахать почти на весу, раскрыв до упора. Так хуй входит ещё глубже, Йен стонет в голос — блядь, как бы за дверями не было слышно… А, похуй. Эти грёбаные стены слышали и не такое. И чуток времени у них ещё есть. Кажется, на время поцелуя Йен почти забывает дышать, только чувствует, как язык Зака хозяйничает у него во рту, усиливая возбуждение, превращая его в тягучий наркотический огонь, струящийся по телу. Галлагер пытается сосать язык Зака, но потом просто открывает рот шире, подчиняясь, позволяя тому делать, что хочет. Наконец Зак отпускает его, и Йен судорожно облизывает губы, словно слизав поцелуй, желая ещё. Кивает на вопрос, смотрит на Зака затуманенными глазами и присмирев, вдруг поняв, что не лишился всего, а Коннор пошел против своих же слов и поцеловал раньше, чем обещал. А потом Зак удерживает его своими большими ручищами, растянув до предела, и Йен почти кричит оттого, что огромный хрен снова вбивается внутрь. Всхлипывает, поворачивает голову, как-то просяще трётся щекой о щёку Зака, мажет губами, невнятно матерится. Зак снова ловит губами губы Йена, позволяет ему на этот раз немного проявить инициативу — ответить на поцелуй, сплестись языками. Похуй, всё равно никто не узнает, как часто он целовал новую сучку. И целовал ли вообще. Рот у Йена сразу видно что хуем разъёбан, а не поцелуями. И трепаться про то, что Зак его целовал, рыжий не станет. А если станет — точно пожалеет, что живым сюда попал. Но нет. Этот — не станет. Коннор завершает поцелуй звонким чмоканьем, ухмыляется Йену в лицо, лижет его в ухо, продолжая долбить в растянутую до предела задницу. — Может, ещё отыграю тебя, — хрипло, со смешком шепчет он. — Раньше, чем первый круг пройдёшь. Не на постоянку, а так… прежде, чем заново черёд подойдёт… Йен скулит, и Зак снова толкает его к стене — Галлагер едва успевает выставить руки, чтобы не удариться лбом. Взять за бёдра, вонзиться ещё раз, ещё, ещё. В какой-то момент хер невольно выскальзывает полностью, Зак тут же толкается обратно, заново разъёбывая дырку, и у Йена вырывается особенно громкий стон. Продолжая придерживать шлюхана за бедро, Зак проводит рукой по его груди, спускается ниже. Член прижат к животу, истекает первыми каплями. Чёртова течная сучка. — Давай помогу, что ли… — член у рыжего немаленький, но в ручище Зака умещается чуть ли не полностью. Коннор начинает ласкать — рвано, грубовато, отрывисто, продолжая долбиться в зад. Помогать сучкам кончать он точно не обязан — как и целовать их в спермоприёмник. Но так же, как хотелось ощутить вкус распухших губ Йена, сейчас хочется ощутить, как сожмётся его тугая белая задница во время оргазма. Услышать, как благодарно скулит. Почувствовать, как извивается, не зная, толкаться в руку или насаживаться на хер. Йен всхлипывает и хнычет в руках Зака, когда тот начинает его ласкать, с готовностью кивает и жмурится от сильных ощущений. Иногда кажется, что он сойдёт с ума или вырубится, когда кончит. От поцелуя штырит ещё больше, и от грубоватой руки Зака тоже. Галлагер и вправду не знает, подаваться вперёд или назад, и просто крупно дрожит, дёргается во влажных объятиях. Зак сказал, что может его отыграть. Это значит, что Йен будет хотя бы с кем-то знакомым. Это хорошо, всё-таки хорошо. Так как сейчас вообще не хочется думать, кому он достанется следующему. Он знал, что пойдёт по рукам, и даже отчасти стремился к этому, но сейчас понимает, что лучше подольше принадлежать одному. — Блядь, блядь… — вскрикивает Йен. — Я… я так скоро смогу… — Давай, сучонок… — Зак снова кусает Йена за плечо — почти за то же самое место, за которое уже укусил, — плотнее сжимает пальцы, продолжает дрочить. Грубо мнёт налившиеся яйца, снова обхватывает член. Йен дрожит всем телом, всхлипывает, поскуливает — блаженно, умоляюще. Сладкая разъёбанная шлюшка. Теперь уже точно разъёбанная. Зак несколько раз резко ведёт бёдрами по кругу, внутри Йена горячо, пиздец как горячо, и скоро, кажется, спустят они оба. — Давай… спускай, лобок рыжий… Йен то кричит, то мучительно кусает губы, краем сознания понимая, что надо быть потише, то хватает ртом воздух; почти повисает на руках Зака, потому что ноги уже не держат. Ещё несколько движений руки, несколько крепких толчков, и Йен, откинув голову на плечо Заку, начинает выплёскиваться, бормоча что-то неразборчивое, крепко сжимаясь на долбящем его члене. — Ебать… — рыжая шлюшка сжимается так, что снова больно; Зак распластывает Йена по стене, наваливаясь всем телом, вонзается ещё несколько раз и тоже кончает, наполняя сучонка спермой. Не меньше, чем спустил в рот. Пиздец как сладко… Йен начинает сползать по плитам, и Зак сжимает его за бёдра, помогает удержаться на ногах. Придержав пальцами раздолбанное очко — не хватало ещё вывернуть рыжего наизнанку, — осторожно вынимает хер. Сперма стекает у Йена из ануса, по ногам, смывается струями воды. Края отверстия пульсируют, не в силах сразу закрыться, и чуть-чуть кровят — но не сильно. Переживёт. Хотя в следующий раз надо будет его всё-таки смазать. Зак разворачивает Йена спиной к стене, снова прижимается всем телом, кладёт руку на горло, несильно надавливая, и целует в третий раз. Глубоко, не спеша и не скрывая сытого удовольствия. Вылизывая стёртый хуем рот, утверждая свои права. Йен тихонько, бессильно скулит, отвечает на поцелуй, обнимает Зака за плечи. Он стал совсем шлюшкой. Больше всего сейчас хочется рухнуть на кровать и отрубиться. Некстати всплывает в памяти его домашняя кровать в доме Галлагеров, мягкая, несмотря на бедность, привычная и уютная, хоть и была ему чуток коротковата, когда вырос. И ещё более некстати вспоминается, как Микки снял куртку и залез к нему под бок — тогда с грёбаной биполяркой только предстояло совладать, Йену казалось, что Микки не выдержит, бросит его, и ничего с этим не поделать. А он пришёл. Только сказал, что припозднился. Йен крепко зажмуривается, не хватало ещё разреветься, и всё же слюна становится чуть солоноватой. Потом Зак отпускает его, и Йен стоит, оттраханный и растрёпанный, с тоскующим сердцем. — Отведёшь меня к себе, да?.. — Отведу, — Зак коротко усмехается, выключает воду, тянется за одним из казённых полотенец. Хули их вообще такие маленькие шьют, на грёбаных лилипутов?.. Он вытирается, натягивает одежду, смотрит, как медленно, спотыкаясь, одевается Йен. В теле сытая удовлетворённость, но сегодня он по-любому захочет рыжего шлюшонка ещё. После того, как набьёт ему наколки. Йен подходит к двери душевой и замирает. Медлит, пытается стянуть у горла открытый ворот комбеза. Пиздец. Надумал после всего стесняться. Зак подходит к Йену, расправляет ему ворот. Следы губ и зубов отчётливо видны на белой шее. — Что, думаешь, кто-то ещё не знает, что ты теперь опущенный? — Зак спрашивает почти мягко, продолжая держать Йена за воротник. Выпускает ткань, треплет по щеке. — Не ссы, пойдём. Ну, попялятся. Всё равно половине из них так и так достанешься. Но не сегодня, да, рыжая сучка? Если кто-то надумает присвистнуть вслед или что ляпнуть, можно будет, конечно, и по роже съездить. Хули. Шлюшонок сегодня и так своё получил. Йен глубоко вздыхает, открывает дверь, шагает в проём. Зак кладёт тяжёлую руку ему на плечо и, подталкивая перед собой, ведёт по тюремному коридору в сторону своей камеры. Пока они идут, Йену кажется, что все только и пялятся что на них, ухмыляются, видя, как Галлагер едва заметно прихрамывает и норовит втянуть голову в плечи. Хотя на самом деле взглядов не так уж много, а ухмылок и того меньше, все заняты своими нехитрыми тюремными делами или просто чешут языки. Зак перебрасывается парой слов с охранником, тот кивает, бросив взгляд на Йена, и когда они переступают порог камеры, Коннор быстро выпроваживает своего соседа, не слишком довольного, но не посмевшего пикнуть. Тот, прихватив вещи, удаляется. Йен обводит камеру несколько потерянным и напряжённым взглядом — она такая же, как его собственная, только здесь с ним теперь Зак и распоряжается всем он. Йен всё ещё подтекает его семенем — и заметно вздрагивает, когда Коннор шагает к нему. — Можно мне… сначала?.. — он кивает в сторону параши, передёрнув плечом. — Можно… — Зак коротко усмехается, глядя, как Йен ковыляет к железному казённому унитазу, спускает с плеч и бёдер комбез, присаживается с тихим стоном. Немудрено, что посрать захотелось, вон сколько в него Зак спустил, хорошо хоть до камеры дотерпел… небось и по ногам конча подтекала, когда шёл… В коридоре старался почти не хромать, а сейчас уже не стесняется. И правильно. Всё равно ясно, чья ты теперь сучка, рыжий лобок. Кстати о рыжем лобке. Стрелку надо будет сделать в виде наполовину расстёгнутой молнии, вроде как на ширинке. А буквы на руке можно с вензельками. И пожирнее, чтобы хрен когда свёл или перебил. — Подотрись как следует, — хмыкает Зак. — Из раковины вон сполоснись чуток. Йен кивает, послушно выполняет все требования, снова натягивает комбез, на этот раз застегнув кнопки на рубашке только до половины. Молодец, всё равно ещё придётся снимать. Блядь, утраханный он ещё лучше. Губы распухли, на шее наливаются засосы. Сладкая ёбаная сучка. Наколку на пояснице стопудово нужно будет сделать. Все свои наколки сполна заслужил, сучонок. — Давай, иди сюда, — Зак достаёт из-под матраса завёрнутый в бумажку кусок таблетки — неровно обкусанный, даже чуть больше половинки. Йен, не мешкая, наклоняет голову, подхватывает наркоту губами с ладони, едва касается её кончиком языка. Нарывается, шлюшка… — Под язык давай, — говорит Зак. — Пусть рассасывается. Заберёт не сразу, первую наколку сполна прочувствуешь. На второй боль чуть приглушится, штырить начнёт… когда закончу, — он ухмыляется, — будешь течь как сучка. Ты же у нас сучка и есть, а? Сам умолять станешь… Ну, садись на нары. И руку давай, правую. Йен подчиняется. Зрачки ещё не расширены, но ничего, это скоро. Напрочь забудет об усталости. О том, что только что с ног валился. А кожа у него и правда как молоко, грех такую не разукрасить чернилами… Йен двигает языком, переворачивая таблетку так, чтобы она оказалась под ним. Наркота медленно тает, Йен чуть растирает её во рту, смотрит, как Зак достаёт инструмент для татухи, иглу, чернила, даже протирает антисептиком из бутылочки. Деловито ощупывает Йену руку. — Ты прямо спец… На воле тоже делал татухи? Или только тут, своим… своим… — Галлагер прикусывает губу, не договаривая, бросает на Коннора взгляд исподлобья. Зак обрабатывает антисептиком и его руку, примеряется иглой. Йен сглатывает. Он не боится боли, не впервой наколку делать, но понимает — то, что будет происходить сейчас, сильно отличается от прежнего. Сейчас помечают его, а не он сам себя. Сейчас инициалы Микки проявятся на его коже, будто скрытые водяные знаки, которые Зак вытащит на поверхность. Вытащит — тот, кто первым оттрахал его в этой тюряге и отнюдь не будет последним. Метка новой паскудной жизни. Таблетка чуть кислит, уже совсем маленькая, Йен снова слегка ворошит её языком. — Тоже, — игла касается белой кожи ниже локтя — тонкой, чувствительной, с чуть просвечивающими венами. Сине-чёрные линии букв ей пойдут. И сучонок правда сможет целовать инициалы своего сутенёра, если захочет. Интересно, тот его правда любил?.. Пиздец. — Иногда, — Зак работает аккуратно, не спешит, но всё равно получается достаточно быстро. Острый кончик иглы ранит кожу, чтобы потом туда залилась краска, впечаталась, оставляя неизгладимый след. — Ну, не так чтоб как в этих… салончиках, где всяких бабочек цветных делают. Как у малолеток на переводных картиночках, — он хмыкает. — Хотя я тоже картиночку какую могу. Ну, чуть попроще, может. Зак на секунду отрывается от работы, взглядывает на Йена. У того чернота зрачка уже начала затоплять серо-зелёную радужку, на лбу и висках выступили несколько капель пота, рот приоткрыт. Лицо подёргивается от боли — но, кажется, она ему чуток и приятна. То ли будет, когда Зак ему над лобком начнёт бить… — А здесь — да, часто, — короткая усмешка. — Тем, кто попросит. И да, своим сучкам. Таким, как ты. На всех метки оставляю, кого больше раза трахаю… а тебя вообще грех не исписать. Шлюшонок. Последнее слово звучит почти с нежностью. Зак опускает голову и возвращается к работе; скоро можно будет переходить к следующей татухе. Игла прошивает кожу, впрыскивает чёрно-синюю темноту, выводя две буквы и две точки — те, что давно выбиты у Йена на сердце. Боль почти щекотная, покусывает, впивается в плоть, оставляя след. Потом становится мягче и внутри тоже мягчеет, даже казённый свет в камере будто более рассеянный и тягучий. Йен смотрит, как Зак работает, слушает его голос. Начинает хотеться вытянуться на койке, потянуться, как кот, нырнув в полумрак. Задница, ещё несколько минут назад нывшая после траха, ощущает приятный прилив крови, дремотное тепло. Истерзанность в груди исчезает, и одновременно Йен отчётливей ощущает своё дыхание, как воздух входит в лёгкие и покидает их. Коннор заканчивает последнюю точку, поворачивает руку Йена, чтоб тому было удобнее увидеть результат. Инициалы Микки смотрят на него. Не совсем простые буквы, Зак отчасти сымитировал стиль граффити. Уличная надпись об уличной любви. Теперь навсегда. Ты у меня навсегда под кожей. — Хорошая у тебя наркота… — отзывается Галлагер. — Ещё бы, — Зак усмехается. — Плохой не держу. А эта — как создана для сладких сучек, а? — он гладит Йена по голове, чуть нажимая ладонью на лоб, будто зачёсывая волосы — сейчас, впрочем, слишком короткие. Как у них всех. — Ладно, поехали дальше. Комбез спускай, майку снимай. И на спину. На сегодня ещё одну и всё. Йен чуть неверными движениями расстёгивает кнопки, спускает с плеч ярко-жёлтую ткань, стягивает и отбрасывает белую майку. Приспускает комбинезон на узкие бёдра, с почти сладострастным вздохом откидывается на нары. Зак окидывает Йена плотоядным взглядом. Расширенные зрачки, влажный от испарины лоб, распухшие губы и соски. Молочно-белая кожа, рыжий пух. Потягивается, закидывает руки за голову, бездумно облизывается. Ах ты ж сучонок… Коннор снова опускает взгляд ниже. Начинает обрабатывать надлобковую область, над кромкой рыжих волос, виднеющихся из-под спущенного комбеза и белых казённых трусов. У шлюшонка начинает вставать по новой, под одеждой видно. И немудрено — наркота-то разбирает. — Надпись будет здесь, — сообщает он. — «Рыжий лобок»… всё как ты просил… А здесь стрелка. Нарисую тебе в виду полурасстёгнутой ширинки… специально для шлюхана… — он берёт иглу и чувствует, как вздрагивает Йен от первых болевых ощущений. — Ага, хорошо… — соглашается Йен и едва слышно шипит, когда игла касается кожи. Здесь ощутимо больнее, чем на руке. И касания Зака тоже чувствуются острее. Слова Микки. Интересно, Микки ещё когда-нибудь потрогает его там, потрогает слова, написанные Заком?.. Как всё-таки хорошо прилечь, размять спину. Йену хочется поёрзать, устраиваясь удобнее, но он сдерживается, чтобы не пораниться об иглу. В камере довольно прохладно, но ему тепло, даже жарко, кровь, текущая по жилам, словно начинает переливаться маленькими огоньками, крошечными вспышками, и в паху тянет. Чёрт, его начинает тащить. Как и предупреждал Коннор. Йен неровно вздыхает, терпя заметно притупившуюся боль и прикосновения шероховатых пальцев Зака, стальной иглы. Пальцы приятны. Игла почти приятна. Галлагер коротко и бездумно проводит ладонью себе по груди. Сука Зак. Опять. Опять его хочется. — Тащит, шлюшонок? — Зак усмехается, возвращается к работе. Буквы пожирнее, линии тоже. Траханая рыжая сучка. Сучку он тоже получит, завтра. — Завтра набью на пояснице, — напоминает Зак. — Помнишь, что? Йен моргает рыжими ресницами, одними губами произносит: «Трахни меня, я твоя сучка». Помнит. Всё он помнит, шлюшонок. А запомнит ещё больше. — Пиздец тебя тащит… даже больше, чем других… — Зак на секунду прерывается, сжимает пах Йена сквозь ткань, поглаживает, мнёт, слегка оттягивает. — А ну-ка давай сюда… перед тем, как заливать буду… — он дёргает за комбез вместе с трусами, Йен, поняв, приподнимает ноги и вскоре остаётся нагишом. Вот, так-то лучше. Приятнее смотреть. — Может, ещё что хочешь? — спрашивает Зак, берясь за чернила. — На днях… послезавтра? Давай, заказывай, пока я добрый. Тебя, блядь, всего исписать охота… Любопытно, что попросит Галлагер под кайфом… если попросит. И что бы ни попросил — то и получит. Даже если, прочухавшись, захочет передумать. Йен задумывается. Лежит, положив одну ногу на колени Зака, а вторую за его спину, со стояком, помня и понимая все, желая, чтобы Коннор ещё потискал его пах перед тем, как закончить татуировку. И вдруг широко улыбается, совсем как мальчишка. — Сделай мне сову. Небольшую такую. Круглую, пёрышки там, глаза, клюв. Ну, как умеешь. И напиши: «Биполярная сова». Йен хохочет, вздрагивает всем телом под изумлённым и скептическим взглядом Зака. Грёбаная биполярка. Сраная биполярка. С неё все началось. С неё все разрушилось. Из-за неё он тут, радостно раздвигает ноги перед здоровенным бугаем, решив, что его хреном можно отлично вытрахать все невзгоды прошлой жизни, да и дальнейшей тоже. По крайней мере, пока его не пустят по кругу дальше. На этой мысли Йен замолкает, подбирает губы и смотрит на Зака. — Чё, бля?.. Какая-какая сова? — Зак даже прерывает своё занятие, смотрит в затуманенные наркотой глаза Йена. Тот смеётся, облизывает треснувшие во время отсоса губы, ноги раздвинуты, покрасневший налившийся член покачивается над рыжим пухом. Зак снова накрывает широкой загрубевшей ладонью его пах, сжимает и слегка поглаживает член, перекатывает яички. Наклоняется; повинуясь внезапному порыву, коротко и крепко чмокает в губы. — Какая сова, шлюшонок? Схуяли биполярная? Йен постанывает в рот Зака, улыбается шально и горьковато. — У меня биполярка. Биполярное расстройство. А сова… Ну, она полярная, а я биполярный. Если бы был совой. То есть… Короче, набей мне грёбаную сову, — у Йена слегка заплетается язык, он ёрзает бёдрами на одеяле, потирается щиколоткой о поясницу Коннора. — Набьёшь, а?.. Ты обещал, что любое можно выбрать… — Набью, — Зак усмехается. — Раз обещал, значит, набью; я своё слово всегда держу. Круглую, с перьями, клювом… И с надписью. Вот здесь, — он проводит пальцем по белой коже на животе Йена, слева, чуть выше уже почти готовой надписи про рыжий лобок. Галлагер сладко вздрагивает от прикосновения, снова пытается потереться ногой о поясницу. — Ох тебя и развезло, сучонок… ничего, сейчас закончу и выдеру ещё разок… Биполярная сова, — повторяет Зак и хохочет. — Пиздец… Но получишь. Даже если передумаешь, всё равно теперь получишь. Вскоре татуировка готова; Зак любуется проделанной работой, окидывает жадным взглядом Йена — обнажённого, раскинувшегося, вздрагивающего в предвкушении. Кожа вокруг наколок покраснела, припухла и слегка кровит. Ничего, поначалу так всегда бывает. — Поднимайся, шлюшонок, — Йен смотрит бездумным, почти полностью расфокусировавшимся взглядом, и Зак тянет его за руку, помогая. — Давай, иди сюда… Йен пытается сесть, это получается не с первого раза, хорошо, что Зак держит за руку. Наконец садится, тут же прильнув к Коннору. Голова слегка кружится, всё тело будто погрузили в мягкую вату и оно пиздец какое чувствительное. Лицо Зака так близко, он ухмыляется, придерживает Йена за плечо. Татуха саднит, но не сильно, Зак не соврал, сказав, что под наркотой боль уйдёт. Йен тянется и прилипает губами к тёплым, шероховатым губам Зака, целует жадно и сладко, словно страдал от жажды и добрался до желанной воды. Мычит что-то в его рот, обвивает рукой за шею. Блядь, как же хочется целоваться под этой дурью, просто до одурения… Йен хихикает от каламбура и лижет губы Коннора языком. — Да чё ж ты… чё ж ты как бабёнка влюблённая… — Зак тоже смеётся, тискает Йена, голого, взбудораженного, с подтекающим стояком. Льнущего к нему. Позволяет себя целовать, отвечает. Блядь, даже жалко будет передавать его другим… Но уговор есть уговор. Да и каждую сладкую сучку к себе на постоянку не заберёшь — особенно когда она только попала на зону, и на неё пускают слюни все вокруг. — Ну, хорош, — Зак чуть осторожнее, чем обычно, отцепляет от себя руки Йена. — Давай, становись на карачки. На пол, на пол, хрен мы вдвоём на этой полке поместимся… Сейчас как раз свет выключат. Я отбой и побудку уже нутром чую. Йен, чуть помедлив, подчиняется, становится на четвереньки, прогибает спину, опускает рыжую голову. В этой позе он кажется худым и беззащитным — тонкая белая шея, проступившие под кожей позвонки… Хотя в целом вполне крепкий парень. Несмотря на то, что Зак со своим ростом и габаритами мог бы его надвое переломить. Щелчок. Гаснет свет; остаётся только тот, что льётся из коридора. Ну, правильно — как Зак и думал. Коннор тоже сбрасывает одежду, пристраивается к Йену сзади, лапает бёдра и ягодицы, притирается ноющим от возбуждения членом. Проминает ладонью поясницу, поглаживает её пальцами — то место, где завтра набьёт ещё одну татуху. — Надо тебе и здесь будет стрелку сделать, — с ухмылкой говорит он. — Чтобы сюда спускалась… — палец скользит вниз, к ложбинке между ягодицами. — Должно же всем быть ясно, куда тебя трахать, сучку? — Зак смотрит выше, и привычные к темноте глаза останавливаются на безголовой голой бабе, вытатуированной у Йена на правой лопатке. — А это тебе кто набил? Пиздец криворукий кольщик, у меня бы в сто раз лучше получилось… Твоя бабёнка, что ль? Непохоже, чтобы ты, шлюшонок, на бабу вообще способен был вскарабкаться… Или, — Зак смеётся громче, — это типа намёк, что ты сам вместо бабы? Йен стоит на четвереньках и стонет от нетерпения, большие ладони Зака посылают по обострённо чувствительному от наркотика телу горячие волны, заставляя прогнуться сильнее, чуть покачать бёдрами. Он бы мог разозлиться на слова Коннора, не будь под действием таблетки, но она притупляет всю злость и боль, вытягивая наружу лишь похоть и ватный плен сознания. — Да Моника это, — ворчит Галлагер, полуобернувшись через плечо, — моя мать… Она не должна была быть сисястой, но я сразу не сказал… а кольщик, видать, как ты, подумал, что баба моя… Я не сказал, что мать, ну, поздно сказал… — Йен встряхивает рыжей головой, сильнее жмётся к паху Зака. Тот снова лапает его ягодицы, разводит в стороны, потирает анус. Йен сладко дёргается, шире расставив бёдра. Блядь, сейчас Зак объездит его, как ебучую кобылу в течке… Он облизывает губы, на которых всё еще вкус Коннора. — Бля… — Хуясе… — у Зака снова вырывается смешок. — Бля, уж на что меня моя мамаша доставала, а если бы кто её голые сиськи намалевал, я бы его, паскуду, одной левой придушил… Ах ты ж шлюшонок, как же тебя тащит… — он наклоняется, лижет широкими движениями языка шею и плечи Йена, слизывает капельки пота. — Сладкий, бля… — Йен вздрагивает всем телом, нетерпеливо скулит, виляет задницей; Зак растягивает его ягодицы ещё шире, жадно оглядывает в полумраке красный, распухший, ещё не закрывшийся анус, даже в слабом освещении ярко выделяющийся на фоне белой кожи. — Да погодь ты, дай хоть смажу чуток на этот раз… и так уже разъёбанный… Зак протягивает руку, шарит под матрасом, достаёт тюбик дешёвого вазелина из тюремного лазарета. Сам он ещё ни разу туда не попадал, но сучки достанут тебе что угодно, когда хотят, чтобы их не с одной слюной драли. — А ну-ка давай… — Коннор выдавливает немного вазелина Йену между ягодиц, размазывает пальцами, просовывая их внутрь. Ещё кровит или уже нет? В темноте не видно. Ладно, похуй; он хоть старался, чтобы по ногам не потекло. — Ну, иди сюда… сучка ты течная, бля… — Зак берёт Йена железными пальцами за бёдра, прижимается головкой члена к скользкому от вазелина отверстию и толкается внутрь. Кайф; растрахан, не зажимается, но всё равно обхватывает туго… — В тебя бы, бля, кулак засунуть… — Йен дёргается, скулит, и Зак крепче сжимает его бёдра, не давая сняться с члена. — Да шучу я, ты чё, в натуре поверил? Я так точно не засуну… шлюшонок… Другие, может, и засунут — но пока что Йен принадлежит Заку. Йен стонет почти в голос, когда Зак толкается в него, запрокидывает назад голову. Блядь, как же хорошо, просто охуенно. Боли в растраханной заднице почти нет, её зачётно притупила наркота, зато все рецепторы реагируют просто взрывами удовольствия. Бля, если так пойдёт и дальше, наверное, в него в самом деле скоро поместится кулак, пусть и не Зака… Но думать о ком-то ещё, кто будет после, каких-то левых зэках в неизвестно насколько длинной очереди, которые надумают в него руки совать, совсем не хочется. Галлагер отчаянно мотает головой и подаётся назад, сам насаживаясь на Коннора. Снова окатывает острой похотью, и Йен мычит, крепче упирается руками и коленями в пол, ниже склоняет рыжую голову, так, что резче выступают загривок и лопатки, а поясница прогибается. — Сука, я реально от тебя теку… — бормочет он, плохо соображая, что говорит это вслух. — Зак… — Течёшь, блядь… — выдыхает Коннор, снова лижет мокрый затылок Йена, вонзает пальцы в бёдра до синяков. Начинает вбиваться внутрь, резкими долгими толчками, каждый раз выходя почти полностью и снова погружаясь до основания. Шлюшонок… пиздец сладкий… В натуре жаль передавать его по кругу, впору бы оставить себе на постоянку. Но уговор есть уговор — да и если за каждого впрягаться… Ладно, похуй, пусть и другие шлюхана распробуют. Пусть ебут, глядя на надпись про траханую сучку и стрелку, которые набьёт Зак. А самому Заку он всё равно ещё не раз достанется. Зак снова кладёт ладонь Йену на поясницу, проминает, заставляя сильнее отставить зад. Сучонок стонет, толкается навстречу, насаживаясь; блядь, да как бы не пришлось ему потом помогать на нары укладываться… даже на нижние… Похуй. Можно и помочь. Заслужил. — Пиздец от тебя штырит, Йен Галлагер… — хрипло произносит Зак. Для разнообразия назвав Йена по имени и фамилии, а не шлюшонком. Йен довольно стонет — приятно слышать, как Зак наконец зовёт по имени. Наклоняет голову, почти уперевшись лбом в сложенные руки. — И от тебя… Зак… Коннор… — выдыхает он, и Зак слышит шальную улыбку в его словах. Каждый толчок словно опаляет изнутри, развращает, вырывает стоны. Чёртова наркота, он словно весь стал собственной задницей, которую ебут. Йен хихикает и подставляется ещё, распластывается грудью по полу, раскинув руки, невнятно матерится. — Что, не ожидал, да? — Зак смеётся, тоже ругается сквозь зубы, буквально натягивает задницу Йена на свой член. — Хотя нет, всё ты ожидал, Йен Галлагер… сучка ты сладкая… Сам ведь подошёл, хоть и не знал ещё, что я тебя выиграл… — Зак несколько раз резко, широко ведёт бёдрами по кругу, растрахивая Йена сильнее, и у того вырывается сдавленный скулёж. — Хочешь так кончить, сучонок? Без рук? Хочешь? Сможешь? — Сам… Ты мне глянулся… Потому что большой… И симпатичный… И вроде отморозком совсем не выглядел… — рвано выдыхает Йен, захлёбываясь при каждом толчке, почти распластываясь на полу, широко расставив бёдра. — Смогу… Наверное, смогу… хочу попробовать… Чёрт, ноги совсем разьезжаются… — он обдолбанно смеётся и тут же стонет в голос. — Бля, у меня в заднице после тебя здоровенная дырка будет… — Попробуй… попробуй, шлюшонок… — Зак тоже смеётся, снова наклоняется, покрывает шею и плечи Йена новыми поцелуями-укусами, засасывает кожу, лижет. Вонзается в горячую пульсирующую задницу, ёрзает, меняет угол, стараясь каждый раз задевать простату. — Симпатичный, говоришь? И отморозком не выглядел? И больших любишь, чтобы как следует долбили, да? — он снова мельком жалеет, что у Йена нет волос хоть чуточку длиннее, чтобы можно было оттянуть за них голову на себя. А впрочем, сейчас зато можно смотреть на беленькую шейку, которая так и просится под засосы. — Дырка? Будет… здоровенная… — завтра шлюшонок, поди, с параши не слезет, а может, и за ночь несколько раз вскочит. — Ничего, я её тебе завтра снова заткну… собой… Будешь потом просить, чтоб затыкал, другие-то так не заткнут… Разве что будут запихивать в Йена по два хера за раз. Но говорить ему об этом не хочется — пусть лучше кайфует. Пока и правда не достался большим отморозкам, чем Зак Коннор… — Заткни… блядь, хорошо… — бормочет Йен, коротко откинув назад голову, пытается отвести руку и притянуть Зака за бедро. Совсем не хочется думать, что скоро вместо Зака будут другие, что они будут сменяться чаще, чем он сможет запомнить их имена. В груди тоскливо тянет, но наркота делает свое дело, наркота и страсть, от них взгляд Йен совсем затуманенный, дымчатый. Он прогибается по-кошачьи, принимая Зака, забывшись, стонет в голос от каждого толчка. — Поцелуй… ещё… — просит Галлагер, ему всё равно, куда, просто хочется снова ощутить губы Коннора, тёплые и чуть влажные. Наверное, и правда получится кончить так, от одних терпких глубоких толчков, оттого, как Зак тянет его за бёдра, мнёт задницу, надавливает на поясницу. В паху тянет ещё болезненней, и Йен невольно сжимается. — Ах ты ж… ну давай, посжимайся ещё… поработай дыркой… Не совсем ещё разъебалась, а? — Зак смеётся, коротко стонет, когда Йен выполняет приказ, сильнее вминает пальцы в белую кожу узких бёдер. Пусть побольше синяков останется. Пусть каждый завтра в душе видит — если Зак Коннор дерёт сучку, то как следует. — Поцеловать? Ну иди сюда… — Зак наклоняется, прижимается губами к плечу Йена, широко проводит языком за ухом. — Голову поверни, шлюшонок… — Галлагер подчиняется, и Зак, продолжая придерживать за бёдра и толкаться внутрь, ловит его губы своими, засасывает в долгий и крепкий поцелуй. Даже позволяет проникнуть языком в свой рот. Не в его обычаях лизаться с сучками — но таких сладких ему, кажется, ещё не попадалось. Йен с наслаждением целует губы Зака, хрипло постанывая в поцелуй, пытается одновременно тереться спиной о его грудь и ритмично сжиматься на члене. Они оба слегка раскачиваются, словно пара совокупляющихся животных, и Йен чувствует, как омывающие тело волны удовольствия становятся всё горячее и острее. Зак за загривок наклоняет его ниже к полу, так, что лбом он почти касается его, оглаживает вздрагивающую, гибкую, в испарине спину. Сам расправляется, начинает резко и часто натягивать Галлагера за бёдра на себя, и тот послушно прогибается. — Зак… я так скоро… да… думаю, скоро… — бормочет Йен. — Давай, шлюшонок, давай… — Зак почти рычит, долбит Йена сильно и жёстко, чувствуя, что и сам недалёк от оргазма. — Кончи для меня… блядский Йен Галлагер… моя сладкая сучка… Блядским Йеном Галлагером когда-то называл Йена в минуты страсти Микки Милкович — но Зак Коннор, разумеется, об этом не знает. Он только вдавливает пальцы левой руки в бедро Йена, нажимает правой ему на загривок и продолжает глубоко вонзаться в пульсирующий горячий проход. Йен реагирует на эти слова, на блядского Йена Галлагера — они всегда заводили, произнесённые Микки, а теперь, от Зака, заставляют его тело крупно содрогнуться от удовольствия, поджать пальцы, стиснуть мужчину внутри себя и начать выплёскиваться на собственный живот и пол, увидеть, что татуировка с инициалами Микки начала подтекать свежей кровью. Йен протяжно кричит, сильно прогнув спину, почти распластавшись под Заком, как лягушонок; под наркотой оргазм ослепляюще яркий и долгий. — Ах ты ж… разъёбанная сучка… — Зак резко дёргает Йена за бёдра, не давая свалиться на пол, натягивая на себя до предела, и тоже кончает в мучительно и сладко пульсирующий проход. Медленно выходит, обхватывает шлюшонка одной рукой поперёк груди, помогает выпрямиться, облокотиться спиной о грудь. Галлагер, кажется, готов упасть и вырубиться прямо здесь, на каменном полу, и многие позволили бы ему это сделать — но Заку рыжую сучку жалко. Да и принимал ведь от души, и сосал — заслужил после всего чуток благодарности, верно? — Иди сюда… вставай… — Зак вздёргивает Йена, подхватив под мышки, заставляет подняться на ноги. Галлагер обдолбанно хихикает, снова наваливается на него. — Дай оботру, полотенцем оботру, слышь? Наколки свежие, нехуй, чтобы попало… на животе особенно, ты же обкончался весь… Смочить полотенце под краном, вытереть рыжую шлюшку и самого себя. Так, где подштанники? А, похуй, главное — быстро натянуть после побудки. Ну, уснули без труханов, делов-то. Всё равно ведь каждый на своей полке будет. — Ложись давай… — Йен почти падает на нижние нары, снова пытается обвить руками шею, тянется за поцелуем. Врезать бы… Но Зак только хмыкает, наклоняется и крепко целует. Вот так. Заслужил. — Что, давно так не ебали, сучонок? — Йен опять хихикает. — Или вообще никогда? Ну всё, всё, спи давай. Одеяло натяни… а, похуй, дай я сам… И старайся сегодня на спине спать. Задницу не так больно о простыню будет обтирать, как наколку. Зак легко запрыгивает на верхнюю полку, тоже не озаботившись тем, чтобы поискать свои трусы. Устраивается, слышит, как внизу возится Йен. — С почином тебя, — Коннор негромко смеётся. — Скоро к тебе в очередь выстроятся… а со мной всё равно слаще всего будет, вот увидишь… И спи. Выспаться до утра надо. Не хватало ещё, чтобы шлюшонка накрыло отходняком и он разревелся. Пусть лучше спит, после ебли оно вдвойне полезно. Йен смотрит на темнеющий в полумраке прямоугольник — верхние нары Зака, и треугольник — его локоть. Тело приятно гудит, ещё слегка вздрагивает от пережитого, обострённого наркотой наслаждения. Йен проводит ладонью по груди — соски до сих пор поджавшиеся, тёплые комочки. Улыбается в темноту, щуря глаза. Сейчас слова Зака об очереди из желающих его оттрахать кажутся такими далёкими, в них не хочется вдумываться, словно это случится лет через десять. И не о чем беспокоиться. Галлагер небрежно стирает пот со лба, вытягивается на узкой постели — хоть по длине хватает, — чуть слышно мычит, задев татуху, и натягивает одеяло до самого подбородка. Тепло, вполне уютно. Этот день оставил столько следов на его теле. Зак переметил его, как только мог. Сейчас Йену хочется, чтобы это что-то значило. Безопасность, гарантию. Будто кто-то поставил печать, и ничего плохого не может произойти. Тянет в сон, мягкий, ватный. Йен не успевает подумать о чём-то конкретном, но пальцы одной руки касаются выгравированных на другой букв «М.М.». Самая лучшая гарантия безопасности. В тишине камеры слышно, как дыхание рыжей сучки на нижней полке выравнивается, становится размеренным и глубоким. После дозы будет спать крепко — и без сновидений. Даже этого своего во сне не увидит… «М.М.». И того, что с ним будет дальше, не увидит тоже. Зак возится, устраиваясь поудобнее. Если бы Йен не лежал, а сидел, можно было бы, свесив руку, коснуться его щеки. Блядь, лезет же в голову перед сном… Похуй. На ближайшую неделю шлюшонок принадлежит ему. Целиком и полностью. Можно будет наиграться вдоволь. Оставить ещё метки — несмываемые, чернилами под кожей. Метки того, кто опустил первым. Потом — пусть поиграются другие. Всё по понятиям. А потом… Коннор поворачивается набок. Прислушивается к дыханию спящего Йена. Кто знает. Может, он ещё и захочет рыжика на постоянку. Там видно будет. Зак улыбается — улыбкой сытого и сонного зверя. Закрывает глаза и вскоре тоже проваливается в сон.