Your daddy was better

— Это шутка такая? Чонгук нехотя отрывает взгляд от собственного телефона, пока его смазливое лицо не выражает ничего, кроме вселенской усталости, мол, как вы меня все достали. Взгляд упирается в экран чужого смартфона, который Сынёль бесцеремонно тычет ему в лицо. — А что не так? — спрашивает Чонгук без особого интереса и отодвигает протянутую руку девушки чуть подальше, чтобы наконец увидеть, чем его решили достать посреди дня. На экране открыта их переписка, в частности, последняя её часть с четырьмя сообщениями от самого Чонгука: «Привет». «Ты была хороша в постели». «Но». «Твой папа был лучше». Парень смотрит на экран недолго, вздёргивая ухоженные брови и переводя взгляд на Сынёль. Та стоит, поджав розовые губки, и смотрит вопросительно-обиженно с ноткой требовательности. Два длинных тёмных хвоста красиво обрамляют румяные щёчки, а большие глаза чуть-чуть подведены вопреки правилам школы. Сам Чонгук тоже откровенно наглеет, надевая крупные серьги-кольца и подворачивая рукава рубашки, но его отец — директор школы, так что ничего ему за это не будет, и он может пользоваться своими полномочиями сколько влезет, показывая этим собственное превосходство над простыми смертными. — И? — всё ещё не понимает Чонгук, отстраняясь от девушки, что перевелась в параллельный класс пару месяцев назад, а на прошлой неделе оказалась у него в постели. Впрочем, надолго она там не задержалась, как и все другие, кому когда-либо посчастливилось туда попасть. Чонгук отношения заводить не собирался, а о его репутации слухи ходили очевидные, поэтому многие, кто пытался с ним переспать, заранее знали, на что идут. Сынёль же была либо чересчур глупа, либо всерьёз верила, что сможет всколыхнуть его холодное сердце. Наивная дура. — Ты тупой? — кипятится девушка, стискивая в пальчиках дорогой телефон в розовом чехле. Как банально. — То, что ты написал — это шутка такая? Причём здесь мой папа? «Это ты тупая», — хочется ответить Чонгуку, потому что эта особа его порядком заебала. Парень вздыхает и смотрит на время, отмечая, что урок начнётся через пять минут, а до нужного кабинета нужно ещё дойти. Он, конечно, не самый прилежный ученик, но опаздывать на английский, который ведёт прехорошенькая учительница, просто непростительный грех. — А что непонятного? — Чонгук пожимает плечами и улыбается коварно, решая сыграть на чужой тупости и немного развернуть случайную шутку. — Ты в постели классная, но твой папочка трахается лучше. Поэтому между нами с тобой больше ничего не будет. Чонгук с удовольствием отмечает шокированно распахнутые глаза и искреннее удивление, которое, впрочем, быстро сменяется на злость. — Ах ты козёл! — и замахивается, чтобы ударить, но Чонгук ловко уворачивается и, вальяжно засунув руки в карманы брюк, широким шагом идёт прочь, еле сдерживая смех и удаляясь от взбешённой девушки. Вот уж действительно дура. Английский проходит как обычно весело: мужская половина класса под предводительством самого Чонгука мешает вести урок, то вгоняя бедную учительницу Кан в краску, то заставляя её нервно сглатывать от недвусмысленных намёков. Это весело — так думает Чон, а больше ему и не нужно. Английский он всё равно не знает, тот даётся ему крайне плохо, в принципе, как и всё остальное, а на последнем году обучения браться за голову как-то поздновато. Экзамены он как-нибудь сдаст, поступит тоже как-нибудь, а не поступит — пойдёт в модельное, его там с руками и ногами оторвут за такое лицо и фигуру. И пусть отец очевидно против такого развития событий, Чонгуку, откровенно говоря, насрать на это с высокой колокольни. Он не виноват, что родился ленивым и тупым, а тот факт, что его отец — директор, автоматически не делает из него Эйнштейна, как раз наоборот, лишь нагоняет лишнего пафоса, а на деле — и гроша ломаного не стоит. Уроки подходят к концу, и Чонгук прощается со своей неразлучной компанией «элиты», чтобы через пару часов встретиться с ними же в месте не таком скучном и уж точно более познавательном. Анатомию там Чон выучил гораздо лучше, чем на биологии, а как в химии начал разбираться! Даже специально запомнил формулу спирта, которая красовалась над барной стойкой в одном из клубов неоновой вывеской. В телефоне обнаруживается обиженное «Мудак, между нами всё кончено» от Сынёль, и Чонгуку даже смеяться влом от такой очевидной тупости. И он не знает, от чего ему смешно больше: от того, что она приняла всерьёз его шутку про папочку или что считала их состоящими в отношениях. После разового секса и одного-единственного свидания, где Чонгук из себя строил покладистую зверушку, таящую в себе сущность хищника, караулящего жертву. Дома пустынно и привычно тихо: отец всё ещё на работе, мама возится со своим цветочным салоном, а уборщица натёрла всё до блеска ещё в первой половине дня, пока парень был в школе. Готовый ужин стоит только разогреть, затем скинуть форму в стирку и одеться поприличнее: узкие джинсы, чёрная футболка в тон, накинуть тонкий бомбер сверху, обязательно белые кеды на контрасте и пара незамысловатых украшений. Чёлку поднять, лоб открыть, глаза подвести совсем немного, чтобы больше походить на какого-нибудь айдола, по которым так прутся мальчики и девочки. Имидж — дело непростое, но именно он перетягивает значимую роль на себя, потому что встречают именно по одёжке, а уйти можно и по-английски, пока никто не видит. Поход в клуб — это обязательный элемент любимого пятничного вечера, и даже отец уже смирился с тем, что его сын в этот день недели вечно куда-то пропадает, перестав ругаться и закатывать глаза. Конечно, отца тоже можно понять: он переживает за свою репутацию, ведь место директора даётся совсем нелегко, но у Чонгука надёжные богатые друзья, только элитные места и вообще всё схвачено, так что папуля может разжать булки и не беспокоиться так за своё место под солнцем, которым дорожит даже больше, чем собственной семьёй. Это факт, причём настолько очевидный, что младший Чон с ним успел давно смириться, и теперь из него выжимал максимум выгоды для себя. Чонгуку это давалось на отлично, поэтому он устроился просто прекрасно и лишь изредка выслушивал в свой адрес сокрушительные тирады по поводу того, что он «невоспитанный оболтус, которому давно пора надрать задницу». Но задницу пока никто не надирал, а Чонгук был рад стараться. В качестве аперитива перед главным весельем — заезд в кальянную с главной сплетницей параллели и парой мелких прихвостней, которым так хочется пробиться наверх. Чонгука тошнит от этих откровенных заглядываний в рот и полного повиновения, но Чимину нравится возвышаться за счёт грязи, а грязи хочется хотя бы ненадолго оказаться в свете софитов. Чимин встречает его звонким поцелуем в щёку — дань его любви к Франции — и обнимает, виснет, трётся, точно кошка, дождавшаяся прихода хозяина, хотя не виделись всего-то пару часов. Чонгук отвечает мягким касанием вдоль позвоночника вниз, проводит рукой неспешно, совершенно не стесняясь двух девчушек, что представляют собой новую свиту королевы. Его другу ласка необходима как воздух, а в школе такое провернуть довольно сложно. — Я соскучился, — тянет сладко, дуя пухлые губы, что теперь смазаны блеском и сияют. Лисий прищур глаз ещё острее из-за тёмного макияжа, а в ухе болтается длинная серьга, задевая шею. — От тебя вкусно пахнет, Куки, — улыбается игриво и тепло, совсем искренне, как делает только с самыми близкими, и Чонгук рад, что может видеть его настоящего, не скованного дурацкими правилами и запретами, потому что звезда должна сиять ярко. — Подарок кого-то там, — Чонгук машет рукой равнодушно, и они усаживаются на мягкий диванчик, задница в котором буквально утопает. Чон мажет взглядом по девочкам, что на год так помладше, без особого интереса, хотя они вовсю строят глазки, надевая невинный вид как вторую кожу. Имена их не запоминает — ни к чему, заказывает кальян и откидывается назад, вполуха слушая щебет сбоку про стрелку с другой школой, беременную старшеклассницу и суицидника из другого района, не выдержавшего давления перед предстоящими экзаменами. Всё как всегда, и Чонгуку даже нравится такая стабильность. Она успокаивает, не напрягает и вообще делает жизнь проще, пусть иногда и начинает коробить от однообразия. Но на это есть свои методы. — Куки, ты слушаешь? — Чонгук отмирает и поворачивается к Чимину, который смотрит на него так, точно ждёт какой-то реакции. — Прости, я прослушал, — улыбается мягко, и взор друга тут же смягчается. — Я говорю, по групповым чатам пошёл слух, что кто-то из наших учеников замешан в интрижке с чьим-то папашей, ты прикинь? — Чимин смеётся, улетая как обычно в свою вселенную, а Чонгук замирает, хмурясь. Неужели эта дура растрепала всем? И что растрепала? Его тупую шутку про то, чего не было? Чёрт возьми. Чонгук сжимает зубы, злясь. Конечно, его обвинить не в чем, он чист, но переписку она вполне может показать, как доказательство. Хотя что доказывать, если Чонгук тут же всё опровергнет? Да и авторитет у него гораздо больше, ему точно поверят, а вот слова новенькой поставят под сомнение, мол, захотела прославиться за счёт первого красавчика школы или мстит за обиду. Успокоив себя этим, парень принимается за принесённый кальян, который своей крепостью за пару тяг скапливается пьянящим дымом в голове, притупляя разгулявшиеся мысли. Всё правильно. Ничего такого не произошло, а сейчас он хочет отдохнуть и развлечься. Чимин уже заводит другую шарманку о косметике, обращаясь к их спутницам, и Чонгук отключается на время, погружаясь в состояние неги. Кальян ему нравится. В голову бьёт быстро и пахнет вкусно, можно выбрать вкус под настроение, а ещё вдоволь поиграться с дымом, пуская колечки и выдыхая через нос. Сигареты больше заходят под алкоголь, да и ими не побалуешься особо, потому что он хоть и сын директора, а за подобным следят строго, и если кто почует характерный запах — проблем не оберёшься. Поэтому лучше кальян. Периодически прикладываясь к мундштуку, Чонгук смотрит на лучшего друга и одноклассника из-под полуприкрытых век, в который раз удивляясь такой разительной перемене, что происходит в нём каждый раз, когда он пересекает территорию школы. Внутри — ангелочек, наивное существо и практически круглый отличник, весь из себя правильный, схватывает буквально на лету и вообще золото, а не ученик. От него учителя в восторге, и в восторге в целом все. Но стоит выйти за пределы — всё кардинально меняется. Голос, взгляд, внешний вид, манера поведения — метаморфозы едва на глазах не происходят. Такого Чимина знают немногие, но те, кто знают, восхищаться не перестают, потому что под личиной скромняги-паиньки прячется стерва-сплетница, умело манипулирующая людьми в собственных целях. А цели могут быть самые разные… В клуб, как и обычно, они попадают без проблем благодаря Хосоку и его хорошему другу Намджуну, который проводит их в любое место, как к себе домой, без документов, списков и ненужных формальностей. Хён Чонгуку нравится — с ним круто проводить время, несмотря на шестилетнюю разницу в возрасте, круто болтать о всяких вещах, философствовать, когда выпьешь, а ещё он классно отмазывает, когда оказываешься слишком в стельку, ну, или приходится у кого-то заночевать. Намджун — это своего рода их проводник во взрослый мир, счастливый билет, не иначе. Их встречают радушно и отводят сразу в вип-зал, повыше, где и народу не так много, и выпивка лучше. Откуда такие связи у старшего, Чонгук не знает — «секрет фирмы», да и знать как-то не хочет, ему вполне хватает того, что ему всё это добро предоставляют задаром — бери и пользуйся. Как говорит сам Намджун про младшенького: «удачливый сукин сын», и это, без сомнения, так. Удачлив, изворотлив и красив — что ещё нужно для успеха? Вот и Чонгук думает, что ему с этими качествами в жизни, как маслу в сковороде, а учёба эта пусть катится куда подальше. Суровый виски и шальная водка — это круто и максимально по классике, но Чонгук любит шоты. Маленькие, но сносят крышу так, что мама не горюй. У Чонгука молодость бурлит в жилах. Чонгук хочет отрываться. Чонгук хочет попробовать свободу на вкус, испить её до самого дна, без опаски насытиться. Первый шот идёт осознанно, второй тоже, после них — перерыв. Сразу напиваться не хочется — так всё веселье смажется, выливаясь блевотой в унитаз. Или на пол. А веселиться хочется до потери сознания. Танцпол постепенно заполняется, и Чонгук чувствует себя в своей тарелке среди незнакомых людей и изредка попадающихся знакомых лиц. Он с кем-то знакомится, с кем-то заигрывает, кому-то дарит свои очаровательные улыбки, и это настолько ему нравится, что он чувствует крылья за спиной, только шаг сделай — воспаришь надо всеми. За их столиком Чимин вовсю клеится к хёну, который с упорством и отменной выдержкой продолжает его отшивать вот уже год, ссылаясь на то, что тот ещё маленький, и вообще-то его, Намджуна, посадят. Чимин обычно резонно отвечает, что по клубам он их водит и алкоголем спаивает, что тоже незаконно, а ему ответить взаимностью почему-то не может, хотя там всё очень даже взаимно, Чонгук собственными глазами убеждался не раз. Логики старшего Чон не понимает совсем, но дело это не его, поэтому он благоразумно не лезет, как хороший и понимающий друг. Но с Намджуном воспитательные беседы иногда проводит, пытаясь подтолкнуть к правильной мысли, что им до совершеннолетия совсем немного и ничего за это время не изменится, а один очень чувствительный объект перестанет сходить с ума по своему очевидному крашу. Решив не мешать недоголубкам, Чонгук сворачивает к бару, где находит Хосока и Чехён — единственную девушку в их компании. Они оба учатся в параллельном классе, но общаются все вместе довольно давно, ещё с тех пор, как их родители собирались вместе, оставляя детей поиграть, пока взрослые ведут свои взрослые беседы. Чехён, девушка бойкая и крайне принципиальная, с Хоби так вообще с пелёнок знакома, и многие ошибочно принимают их за пару, потому что те смотрятся друг с другом замечательно, но остаются при этом лучшими друзьями, несмотря на чужие шепотки. Хосок улыбается радостно и открыто, заключает друга в пьяные объятья и просит бармена налить. Чехён салютует изящным бокалом на длинной ножке с мартини, и отворачивается к какому-то парню, что пытается с ней заигрывать. Чонгук усмехается, глядя на беднягу, что стоит возле высокого стула, на котором девушка сидит, вальяжно закинув ногу на ногу, и облизывает девичье тело взглядом жадно, и Чон его понимает, потому что посмотреть действительно есть на что. Особенно с любовью Чехён к коротким кожаным юбкам, лёгким рубашкам и красной помаде. — Ты её одну не оставляй, а то украдут, — Чонгук пихает Хоби локтем, подмигивая, на что парень только отмахивается, принимая из рук бармена два шота. — Она сама кого и что хочешь украдёт, — отзывается парень с усмешкой, в которой Чонгук улавливает нечто подозрительное, но списывает на алкоголь. И вообще он думать не хочет, только отдыхать. Всё потом. Третий заходит на ура, и Чонгука снова уносит танцевать уже в компании Хосока. Голова идёт кругом приятно, перед глазами смесь красок и чужих лиц, самых разных, пьяно-трезвых, слегка поплывших местами. После нескольких взрывных песен Чонгук тянет друга за руку к столику, чтобы перевести дух и слегка прийти в себя. У него вполне клеится с двумя девочками и парнем, поэтому сегодня Чонгук не планирует быть в стельку, а провести остатки вечера поинтереснее. Чимина и Намджуна нигде не видно, и Чонгук разваливается на диване, хватая Хосока в охапку, отчего тот хохочет громко и брыкается, пытаясь ударить друга в нос. В шутку, конечно. На языке сам собой вертится вопрос, который почему-то кажется самым важным сейчас, и Чонгук его озвучивает без задней мысли. — Твои родители случайно не знакомы с родителями Ким Сынёль? Хосок садится ровно, откидываясь назад и хватая со стола тарелку с закусками. Выпячивает губы, задумываясь, и смотрит наверх, силясь вспомнить имя. — Это та новенькая? — соображает наконец пьяный мозг, и Чонгук кивает. — Моя мама вроде хорошо общалась с её, даже посоветовала в нашу школу перевестись. Насколько я помню, у неё родители в разводе, мама старше отца на семь лет, а отец… вроде какая-то важная личность, но я не уверен. А зачем тебе? — Да так, забей, — Чонгук машет головой, хватая закуску с тарелки. — Трахнул её недавно, вот и вспомнил. — О, и как она? — оживляется Хосок, придвигаясь чуть ближе. — А ты, я смотрю, заинтересовался, — Чонгук беззаботно смеётся, а у самого в голове всё никак не укладывается, почему эту дуру так задела его шутка, даже если она восприняла её всерьёз. Если её родители в разводе, то папаша может делать, что хочет, без каких-либо обязательств. Или дело в чём-то ещё? Чёрт, почему его вообще это волнует? Он с силой встряхивает головой, отчего она немного кружится, поправляет волосы, зачёсывая рукой назад, и идёт за очередной порцией выпивки, потому что это не дело. Хватит думать о всякой чуши, сегодня он просто хочет отдохнуть и хорошо с кем-то потрахаться. На этом всё. Четвёртый, пятый — почему-то парами они заходят даже лучше, и Чонгук чувствует, что себя контролирует не просто плохо, а ужасно. Сознание окутывает пьяной дымкой, всё мало-мальски хорошее, что есть внутри, прячется поглубже, разрешая животному выйти наружу, вырваться и поглотить себя полностью, чтобы отдаться желанию и больше не думать ни о чём. Отдаться воле судьбы, удаче, просто отдаться кому-нибудь, можно прямо здесь на полу. Своим пьяным взглядом Чонгук цепляется за ярко-красный костюм, широкие плечи, обтянутые элегантным пиджаком и жемчужную серёжку в ухе. А когда примеченный силуэт поворачивается лицом, Чонгук точно знает, что это то, что ему так необходимо на сегодняшнюю ночь. Зрелый, безумно красивый, обворожительно улыбающийся и властный. Чонгука замечают тоже, и это тешит пьяное самолюбие, прошибает до странного трепета в районе живота. Расстояние сокращается само собой, и в игру вступают инстинкты, древние, первозданные, хотя и нарушающие обязательный ход вещей. Чонгуку, на самом деле, в отличие от того же Хосока, действительно плевать, как и с кем — он находит свою красоту и в женских, и в мужских телах. Главное — удовольствие, яростно-горячее, страстное, тягучее, прошивающее насквозь до дрожи, до громких стонов на грани собственных возможностей. Чонгук, на самом деле, умеет быть разным. Он может быть властным и грубым, нежным и покладистым, милым оппой и страстным хёном. Ему нравится вести себя по-разному с новыми людьми, меняя образы и маски с лёгкостью, с точностью профессионала, а вот себя настоящего показывать он не любит. Прячет глубоко, в самую жопу засовывает, выставляя в качестве защитного элемента свой основной образ похуиста. Потому что так жить проще, и никто не лезет в душу почём зря. Потому что все вокруг — одни сплошные лжецы, люди в масках, которые точно так же прячутся за искусственными лицами, норовя ужалить побольнее, докопаться до самой сути и разорвать. Они все такие же, все одинаковые, поэтому маска — единственный верный и правильный выход, хотя иногда она и начинает больно давить. Сквозь пьяное марево Чонгук не может не заметить ореховых глаз, что смотрят внимательно и изучают, лица красивого, подёрнутого благородной зрелостью лет, с чувственными губами и мужественной линией челюсти, которая у него самого только начинает проявляться. Мужчина что-то шепчет на ухо, в чём Чонгук улавливает вопросительные интонации, и просто кивает, не вникая. Ему всё равно, на что он соглашается, он вообще на всё согласен этой ночью, лишь бы одному не остаться. Снова. И маска так не вовремя трескается от выпитого, но пока держится, не спадает, хотя и очень хочется. Забыться, просто открыться кому-то, показать постыдную слабость, детскую наивность, которая всё ещё теплится в груди, иногда тихонько вякая изнутри. Чонгук чувствует руки на собственной талии, осторожные, но сильные, знающие, как надо и что надо, опытные, и от этого настолько желанные, что парень несдержанно выдыхает, прижимаясь к чужому телу, что пахнет алкоголем и, что неожиданно, пионами, едва не приторно, но в этом улавливается что-то совершенно обворожительное, подкашивающее ноги. Пока руки изучают податливое тело, Чонгук буквально виснет на «красном пиджаке», упиваясь ощущениями, которые сейчас обострены до предела, ластится не хуже Чимина, и то ли от выпитого ноги его не держат, то ли просто он очень устал, но едва не падает, цепляясь за широкие плечи с каким-то затаённым отчаянием. Дальше Чонгук понимает смутно, чувствует руки везде, запах пионов, кажется, окутывает его всего, глаза слепят фонари, а горячее дыхание обжигает открытую шею, ключицы, губы. Ему жарко просто невыносимо, и хочется скинуть с себя всю одежду, но, наверное, пока не время, да и Чонгук вряд ли в том состоянии сейчас, чтобы справиться с этой задачей самостоятельно. Потом его как-то неожиданно прижимает к стене в полутёмном коридоре, вырывая из бессознательности и даря так много чувств сразу, обрушивая их ведром ледяной воды. В голове ещё туманно и в сон клонит просто зверски, но от этого отвлекают ловкие пальцы, что забираются под футболку практически невесомо, помогая снять через голову, а на контраст сухих касаний по бокам, животу и чувствительным соскам неожиданно приходит влажный язык, выбивающий изо рта судорожный вздох. Сзади снова оказывается гладкая стена, и Чонгук буквально не может себя никуда деть, практически разом трезвея, когда один его сосок влажно облизывают, слегка прикусывая, а второй сминают пальцем. В штанах слишком узко, больно и мокро — юный организм отзывается на ласку мгновенно и с максимальной отдачей. Собственные пальцы хватаются за чужие плечи, на которых уже нет пиджака — только прозрачная чёрная рубашка, совсем тонкая и не скрывающая ровным счётом ничего. Чонгук стонет несдержанно, когда его спутник снова что-то вытворяет с его сосками, и тот, оторвавшись от своего занятия, смотрит изучающе-заинтересованно, пронизывая взглядом так, что у парня всерьёз внутри что-то поджимается. И улыбается хищно, приближая своё красивое лицо, шепча плавно очерченными губами прямо в ухо низким, густым голосом: — Мне нравится, как ты стонешь. И Чонгука будто током бьёт от этой очевидно пошлой фразы и неземного голоса. Он редко выступал в роли пассива, всего пару раз, в основном предпочитая ведущую роль, но этому человеку с этим его глубоким голосом и невероятной аурой хотелось просто отдаться целиком. И плевать на всё. Мужчина прикусывает ухо несильно, но Чонгук всё равно вздрагивает, потому что всё его тело неожиданно для него самого становится одной сплошной эрогенной зоной. Это странно и обязательно бы насторожило, не будь он пьян. Горячие губы перемещаются на шею, жадно её выцеловывая, а Чонгук, просунув руки, принимается дрожащими пальцами расстёгивать чужую рубашку. Вернее, пытается это сделать. Пуговички не слушаются, то и дело выскальзывая, а губы всё время отвлекают, вырывая вздохи и полустоны один за другим. Наконец мужчина отстраняется, помогая расправиться с этой чёртовой рубашкой, наличие которой — большая условность, и Чонгук теперь чувствует собственной кожей чужую, горячую, мягкую, проводит по ней руками, изучая, и это настолько ахуенно, что просто невыносимо хочется быть ещё ближе. Парень нетерпеливо толкается бёдрами в чужие, намекая, и его подхватывают под задницу легко, впиваясь губами немного несдержанно и грубо, но Чон совсем не против. Они целуются страстно, мокро, полностью растворяясь друг в друге, и, будь Чонгук потрезвее, то наверняка удивился бы, как они ни во что не врезались. Вертикальная поверхность сменяется на горизонтальную резко, но губы никуда не уходят. Чонгука, наверное, впервые целуют так напористо и практически лишая инициативы. От этого голова идёт кругом, потому что ему, чёрт возьми, нравится, как ему буквально вылизывают рот, как он стонет в чужие губы, как проворные пальцы практически ювелирно расправляются с застёжкой на джинсах, ему нравится всё, даже этот застрявший где-то в глотке запах пионов, которым он уже, кажется, насквозь пропитался. Оторвавшись наконец от насилования чужого рта, мужчина приподнимается над Чонгуком, нависая сверху, и смотрит так, будто в саму душу заглядывает, и в этот самый момент Чонгук думает, что готов отдать ему всё. И себя в первую очередь. Потому что перед ним точно первородный грех, его земное воплощение, ужасно красивое и пугающе обворожительное, моргающее томно и выдыхающее через приоткрытые губы, бесстыдно опухшие от поцелуев. Чонгуку кажется, что его сейчас всего читают, как открытую книгу, и он даже сопротивляться этому не хочет, готовый показать всего себя, того, кого никто совсем не знает и не знал бы ещё очень долго. Кажется, он даже дыхание задерживает, не в силах оторваться от разглядывания чужого лица, и мужчина усмехается тепло, а его смех мурашками ложится на кожу, проникая внутривенно под неё. — Как тебя зовут? — очень неуместный вопрос, по мнению Чонгука, потому что у него стоит давно и сильно, а этот соблазнитель юных мальчиков тянет кота за хвост и спрашивает вещи сейчас абсолютно ненужные, глядя этими своими глазами слишком прямо и неприкрыто грязно. — Чонгук, — получается на выдохе, а оттого звучит чересчур сексуально, но Чонгуку похуй, если честно. Он трахаться хочет до звона в яйцах. — Чон Чонгук. А тебя? — Ким Тэхён, — говорит мужчина медленно и проводит по губам языком, вероятно, неосознанно, но у Чонгука этот жест вызывает такую бурю эмоций, что вот если сейчас с ним что-то не сделают, то он кончит просто так. — Приятно познакомиться, блять, — шипит парень раздражённо и, с лёгкостью приняв вертикальное положение без помощи рук, сталкивается носами с усмехающимся мужчиной, несдержанно целуя, зарываясь пальцами в длинные каштановые волосы, достающие до подбородка, и, наверное, сходит с ума, когда ему пылко и в то же время несколько трепетно отвечают, мягко проводя по плечам и лопаткам. — Мне тоже очень, — говорит Тэхён, отстранившись, и одним движением отправляет Чонгука назад на подушки, а сам встаёт с его бёдер, чтобы спустя пару мгновений вернуться со смазкой и квадратиком упакованного презерватива. Чонгук жест оценивает, но нетерпеливо ёрзает, призывая поторопиться, на что получает снисходительную усмешку и сверкающие озорством глаза, заглядывающие прямо в его. От джинсов и нижнего белья парень избавляется сам, потому что так быстрее и надёжнее, чем ждать этого мучителя. Сам Тэхён раздевается неприлично долго, расстёгивая сначала ремень на брюках со скоростью улитки, потом пуговку, молнию, стягивая их медленно, позволяя насладиться видом на сочные бёдра и задницу, которой уже можно начинать завидовать. Или желать. Чонгук ещё не определился. Когда мужчина остаётся полностью обнажённым, неожиданно для самого себя, Чонгук чувствует, что его щёки розовеют, и он даже не понимает толком, почему. Он даже в свой первый раз не смущался, а тут, перед этим изучающим цепким взглядом оно всё выходит само. Чонгук лежит перед ним открытый. Готовый. Изнывающий от желания и истекающий естественной смазкой. А ещё весь красный, потому что ну вот телу нравится делать ему сюрпризы. Держи, дорогой, наслаждайся. И взгляд застенчиво отвести не забудь, как девственница перед своим первым ёбырем. Тэхён происходящим явно наслаждается. Впитывает каждое движение, каждую реакцию юного тела, каждый вздох, кажется, замечает. Садится на кровать и вместо того, чтобы взять в руки тюбик со смазкой, придвигается к чужим бёдрам, обнимая ладонью стоящий член, а большим пальцем проводит по головке. Чонгук дёргается и во все глаза смотрит на то, как чужие губы бесстыдно опускаются сверху, обхватывая плотно и влажно, и это, наверное, край. Просто край его выдержки, которая не столь и хороша, потому что стоит Тэхёну взять глубже и сделать пару движений головой, как младший тут же кончает с громким стоном, хватаясь пальцами за молочные шёлковые простыни, что скользят под кожей. Чонгук зажмуривается, боясь открыть глаза, а когда открывает, находит насмешливый взгляд чужих глаз, и это так смущает, что парень буквально не знает, куда себя деть. А ещё, кажется, он только что кончил в чужой рот, и это тоже навевает определённую неловкость, что странно. Ему не раз отсасывали, и он никогда особенно не церемонился с особами, делавшими ему приятное, но сейчас он не мог найти здравого объяснения своим эмоциям. — И-извини, — выходит до ужаса неловко, а Тэхён на реплику искренне смеётся, наклоняясь к рельефному животу и прикусывая кожу в районе пупка, чтобы оставить слегка болезненную отметину. — Ты забавный, — мурлычет томно, ластясь к телу, прогибаясь в спине, подтягивается выше к шее, проводя по ней языком, а Чонгук чувствует, как чужое возбуждение скользит по коже, и его собственный член тоже дёргается в ответ на близость разгорячённого, желанного тела. Сам не понимая, что делает, Чонгук хватает мужчину за подбородок, притягивая для поцелуя с привкусом его семени, жарко скользит руками по спине вниз, к ягодицам, сжимая их руками несильно, чем вызывает вздох удивления. Он сам от себя пребывает в некотором шоке, потому что его непонятно откуда взявшееся смущение в смеси с откровенным желанием творят что-то невообразимое в его голове, срывая напрочь любые тормоза. Чонгук сминает бёдра, прижимая к себе с силой, и Тэхён низко стонет в приоткрытые губы. — Погоди, малыш, не так быстро, — шепчет мужчина, отстраняясь, и это интимное «малыш», сказанное как бы промежду прочим, отпечатывается у Чонгука в голове ярко, и то странное ощущение в животе трепетно отзывается, рвётся наружу неожиданно, окончательно сбивая с толку. Пока парень пытается разобраться в собственных чувствах, мужчина времени не теряет: выдавливает смазку на пальцы и, распределив её равномерно, мягким касанием внутренней стороны бедра, намекает развести ноги шире. Чонгук выполняет просьбу послушно, но не без трепета, открываясь полностью. Это… странно. Чонгук чувствует себя странно, когда его так внимательно разглядывают. Он чувствует себя странно от затянувшейся прелюдии, на которую никогда время не тратил, стараясь побыстрее вогнать член меж разведённых ног или перейти к не слишком приятному процессу растягивания. Он не может сказать, что происходящее ему не нравится, наоборот, даже слишком нравится. Более того, ему безумно нравится, что основная доля инициативы в руках у человека более зрелого и знающего, и от этого простого факта его ведёт только сильнее, распаляет до едва сдерживаемой дрожи. Тэхён растягивает осторожно, подходя к этой необходимой части со всей ответственностью и знанием дела. При этом не перестаёт дразнить бедного парня, то легонько облизывая его снова вставший член, то проводя рукой по всей длине, и Чонгуку настолько ахуенно, что может только сдавленно выдыхать и постанывать, прикрывая глаза. А когда мужчина натыкается на ту самую точку, Чонгук уже не сдерживается, едва не насаживаясь на пальцы самостоятельно, стонет несдержанно, и ему уже откровенно плевать на всё остальное — хочется погрязнуть, утонуть в удовольствии окончательно, не оставляя и шанса здравому смыслу. Заминка между сменой пальцев и члена недолгая, но Чонгуку кажется, что проходит целая вечность, пока в него не упирается сначала чужая головка, а потом член заполняет медленно и осторожно изнывающее от желания юное тело. Чону никогда не было так хорошо. С ним такого никогда не было в принципе. Остатки алкоголя притупляют боль, и парень обхватывает ногами чужие бёдра, привлекая ближе, чтобы почувствовать глубже и больше. Дышит в чужую шею жарко, проводя по потной коже языком, буквально сходя с ума от того, насколько хорошо может быть в нижней позиции. Да, возможно, в нём всё ещё говорит выпитое, возможно назавтра он вообще мало что вспомнит или будет помнить каждую деталь, но сейчас ему ахуенно, а обо всём он будет думать потом. Да и как вообще можно думать, когда в твою задницу… долбится… большой член… вырывая стон один... за другим… Чонгук даже не понимает, когда подходит к той самой грани, когда все чувства обостряются до предела, а внизу всё скручивает, готовое взорваться. Его накрывает оргазмом так сильно, что он несдержанно вцепляется в чужие плечи, наверное, причиняя дискомфорт, но его это совсем не волнует в данный момент. Тэхён изливается спустя какое-то время, тяжело дыша и утыкаясь парню в гладкую щёку, а Чонгук уже мало что соображает после двух оргазмов. Чувствует лишь как из него осторожно выходят, и разгорячённое от секса тело накрывает прохладой. Глаза закрываются сами собой, и последнее, что удаётся уловить уплывающему в сонную даль сознанию — это невесомое касание чужих пальцев к щеке.

***

Сюрпризы начинаются с самого утра. Вернее, практически с обеда, потому что настенные часы показывают без десяти минут двенадцать, когда Чонгук с огромным трудом разлепляет глаза и находит себя лежащим на огромной кровати, укрытый шёлковой простынёй. Он со стоном переворачивается с живота на спину и ойкает, потому что задница отзывается неприятным зудом, граничащим со слабой ноющей болью. Поднявшись с кровати только спустя минут пятнадцать, он находит свои вещи разбросанными то тут, то там по полу, и с облегчением вздыхает, обнаруживая телефон в заднем кармане джинсов, который просто чудом никуда не выпал. В мобильном оказывается куча пропущенных от друзей, несколько сообщений от Намджуна, который сначала грозно, а потом уже взволнованно просит сказать, куда и с кем он уехал и что ему в случае чего говорить его родителям. Чонгук морщится от сухости в горле и откладывает телефон в сторону, не имея ни малейшего желания разбираться с этими проблемами сейчас. Всё потом. Сейчас ему нужна вода. Ночные воспоминания выстраиваются в последовательную цепочку медленно, но выстраиваются, пестря разнообразными чувствами так ярко, что у Чонгука начинает гудеть голова от их переизбытка. Или это похмелье, тут не разберёшь. Напялив кое-как на себя джинсы и надев футболку, свою обувь парень не находит, предполагая, что осталась она где-то у входа. С бомбером, если ему не изменяет память, он расстался ещё где-то в клубе. Где Чонгук находится, он не имеет ни малейшего понятия. Подойдя к окну, спрятанному за кремовым тюлем и тяжелыми коричневыми шторами, что сейчас раздвинуты в стороны и не мешают солнечному свету проникать внутрь комнаты, он выглядывает наружу, находя себя этаже так на тридцатом одного из элитных комплексов, которые только издалека видел, и это его несколько обескураживает. Кого же он прошлой ночью так легко подцепил? Или это его подцепили? Сидеть в спальне и дальше смысла нет, поэтому Чонгук выходит из комнаты с намерением прогуляться до кухни и найти хозяина квартирки, которая стоит целое состояние. Параллельно парень обдумывает все возможные варианты, начиная от того, что этот Ким Тэхён может быть женат и сейчас его по голове огреет разъярённая жёнушка, до какого-нибудь совсем невероятного, вроде того, что этот мужчина может оказаться каким-нибудь богатым представителем преступного мира, и из этой квартиры он больше не выйдет. А что? Всякое в жизни бывает. И Чонгук со зрелыми мужчинами никогда не спал, так что всех возможных подвохов не знает. Квартирка оказывается двухэтажной, и Чонгук присвистывает, натыкаясь на лестницу, которой никак не может вспомнить. Ночью она стала бы для него непреодолимым препятствием, если только его не отнесли наверх на руках, что исключать тоже нельзя. Спуск ведёт в коридор, переходящий в просторную гостиную, выдержанную в тех же коричнево-кремовых тонах, что и спальня, с несколькими яркими акцентами в виде картин, подушек на огромном диване и салатного мохнатого ковра. Тут Чонгук тормозит, заслышав звук включённого телевизора, предположительно, на кухне, и, тихо ступая, идёт в ту сторону. Как будто он вор какой, вот честное слово. Мысль эта заставляет парня вздохнуть, сбрасывая напряжение, и уже нормально пойти дальше, не особо скрываясь. Кухня тоже оказывается большой, с просторной зоной для готовки и совмещена со столовой. Чонгук входит внутрь уверенно, тормозя у стеклянного стола на восемь персон, и от неожиданности едва не забывает, как дышать. Потому что на одном из стульев сидит Сынёль, поджав ноги и смотрит дораму, поедая мороженое прямо из банки большой ложкой. Она совсем без макияжа, одета в короткие шорты и большую безразмерную футболку, свисающую с одного плеча, в общем, выглядит вполне по-домашнему, как будто так и нужно. А Чонгук не понимает, находясь в ступоре и даже ничего не предпринимая, когда девушка медленно, как в самом страшном фильме ужасов, поворачивает голову в его сторону. Её лицо следовало бы занести в Книгу рекордов Гиннеса, думается Чонгуку, потому что столь быструю смену эмоций он ещё никогда не видел. Он и сам пялится на неё шокировано, точно призрак увидел, и, честно говоря, не знает, что и думать. — Ты… — её голос ломается, и Сынёль вскакивает из-за стола, уставившись на парня во все глаза, что сверкают нехорошо, — так это правда?! — Ты о чём? — спрашивает Чонгук осторожно, как вдруг всё логично встаёт на свои места. Настолько логично, что даже страшно, и Чонгук бы испугался, если бы ему не было так невыносимо смешно от своей собственной «удачливости». И вот кому расскажи, не поверят, что, отшив девушку безобидной фразой «твой папа был лучше», он и правда, блять, с ним потрахается! Это самый эпичный фейл, господа, самое время награждать этого долбоёба. — А, об этом, — выдаёт наконец с кривой усмешкой и, чтобы ну совсем классно стало, добавляет: — Он и правда трахается лучше, — и подмигивает бесстыже и по-свински, на самом деле горя желанием провалиться под землю да там и остаться. Но маску надо держать, да. — О, вы уже познакомились, — доносится знакомый низкий голос из-за спины, и у Чонгука от таких поворотных поворотов скоро начнётся нервный тик. Он смотрит на Тэхёна, что подходит и становится сбоку от него, выглядя не слишком радостно от упомянутого знакомства, скорее неловко. На нём длинный чёрный халат, каштановые волосы ещё влажные и свисают мокрыми сосульками, а руки сложены перед грудью. На трезвую голову Чонгук дал бы ему не больше сорока, а то и меньше, ведь выглядит он очень хорошо, даже слишком. Парню некстати вспоминаются события прошлой ночи, и он отворачивается, откашливаясь в руку, чтобы скрыть своё явное смущение, вновь непрошеное, между прочим. — Познакомились, и очень давно, — Ким Сынёль не сводит злобного взгляда с парня, после чего с той же агрессией взглянув на отца. А Чонгук просто молится, чтобы эта дура не ляпнула лишнего, скажем, про их секс неделю назад, а то она ведь может. — Папочка, — она улыбается притворно мило, прожигая в обоих дыру, — я, конечно, знаю, что тебе нравятся мальчики помоложе, но ты в курсе, что Чонгук-и учится со мной в одной параллели? И он немножечко несовершеннолетний. Тэхён сглатывает нервно и переводит взгляд с дочери на парня, да ещё с таким видом, будто это Чонгук его принудил заняться с ним сексом, чтобы потом выпрыгнуть, как чёрт из табакерки, и сказать: «звиняйте, дядя, но моя задница вам будет стоить тюремный срок». Вообще-то Чонгук ничего такого в этом не видит, тем более что возраста согласия он достиг, но, кажется, мужчина считает иначе.  — А ещё… — не затыкается Сынёль, но Тэхён вздёргивает руку, заставляя замолчать, а сам смотрит на Чонгука странно, отчего парню становится не по себе. И ещё немножечко грустно. Он-то планировал провести утро (день) в хорошей компании, распрощаться с этим Тэхёном и больше его не видеть, но всё обернулось через жопу в самых лучших традициях. — Думаю, с остальным я разберусь сам, Сынёль, будь добра, выйди, — звучит немного угрожающе, и Чонгуку это уже совсем не нравится. Девушка фыркает и удаляется с видом вселенского недовольства, оставляя их двоих наедине. И если ночью это уединение Чонгуку было по душе, то теперь доверия не внушает совсем. Конечно, ему ничего не сделают, хотя… — Не стой с таким видом, будто я тебя сейчас придушить собираюсь, просто присядь, — говорит Тэхён несколько устало, и сам первый садится за стол, чтобы парень последовал его примеру. Чонгук осторожно усаживается напротив, глядя с опаской. — Почему ты соврал? — Соврал? — Чонгук хмурится, пытаясь вспомнить, когда это он успел соврать, но почему-то не может. Да и зачем ему? — В клубе, я спросил, есть ли тебе девятнадцать, ты кивнул, — объясняет мужчина, точно маленькому, и Чон себя именно таким и чувствует, маленьким и беззащитным под напором старшего. Причём старшего на много. — Я был пьян? — выходит, как вопрос, потому что Чонгук и сам не уверен, что с ним было прошлым вечером, и вечер ли это был вообще. Он просто хотел оторваться как следует и найти себе кого-то на ночь. Нашёл. На собственную голову. — Всё ясно с тобой, — вздыхает Тэхён и зарывается руками во влажных волосах, будто раздумывая над чем-то очень важным. Только Чонгук понятия не имеет, над чем. Он вообще ничего не знает о нём кроме того, что его зовут Ким Тэхён, что он приходится отцом Сынёль, а ещё что он ахуенно трахается. На этом список заканчивается. Обычно у Чонгука всё было гораздо проще: он просто цеплял очередную девочку, трахал её, после чего уходил по-английски, и проблем никаких не испытывал. Ну, разве что иногда особенно прилипчивые особы терроризировали его ещё какое-то время. Так крупно вляпался он впервые. Причём по всем фронтам. От этого просто так и не сбежишь. — Что ж, — Тэхён поднимается, скрипя ножками стула, и Чонгук подрывается следом, чувствуя себя до крайней степени неловко, — думаю, тебе пора. — Да, — согласно кивает Чонгук, хотя, сложись всё иначе, он бы остался. Если бы не эта Сынёль… если бы не его шутка, если бы они вообще тогда не потрахались, сейчас, возможно, всё было бы иначе. Возможно, сейчас Чонгук бы остался на подольше, спросил о чём-нибудь Тэхёна, может, повторил ночное приключение… но сейчас вместо этого покорно обувается в свои белые кеды под внимательным взглядом мужчины, от которого вчера так умопомрачительно сладко пахло пионами. — Пока? — говорит, уже выходя за дверь, и Чонгуку почему-то хочется вернуться. Он и сам не понимает, зачем, просто что-то тянет его назад, и становится противно-тоскливо. — Пока, — говорит Тэхён, закрывая за ним дверь, и Чонгук остаётся стоять перед квартирой ещё какое-то время, думая о том, что его сейчас вроде как отшили. Причём отшил папа Сынёль, который, как все помнят, трахается лучше.