Издержки профессии

Давненько Дора не чувствовала себя так тревожно-идиотически: уже стемнело, а они с Александром все сидели и сидели в машине. Она даже успела перекинуться парой фраз с адвокатом, мистером Келлером — он возвращался в Скиптон и решил, что пожилой «остин» на обочине не выдержал тягот бытия. От долгого сидения у Доры ещё с полчаса назад затекла спина и начала ныть шея, конечно, можно было бы пройтись, но стоило посмотреть через лобовое стекло на волнующиеся деревья парка — почти уже леса, — как желание резко пропадало: в мельтешении теней вырисовывались силуэты то ли зверей, то ли… Лучше не всматриваться. Чего они ждали, Дора понять не могла, все вопросы остались без ответа, а образ ищущего штурвал Генри застрял в голове. Нет, не на такую помощь он рассчитывал… Дора снова пошевелилась, скрипнула зубами от боли в занемевшей спине и забралась с ногами на сиденье, упершись спиной в автомобильную дверцу. — Александр. — Он как будто не услышал — все вертел в руках свой портсигар, рассматривая его так внимательно, словно видел впервые. — Александр! — Дора не сдержалась и пнула его пяткой в бедро. Портсигар улетел вниз, на прощание громко звякнув. Дора почувствовала, как краска заливает щеки — стало неловко, но не от действия, а оттого, что ей хотелось пинать Александра в последнее время все чаще и чаще, как будто это — единственное, что ещё может привлечь его внимание. А может, так оно и есть. Если Чарли и его успехами в учебе Александр ещё брал на себя труд интересоваться, то Дора у него теперь стояла очень далеко — едва видимая точка на горизонте событий. — Может, ты мне уже объяснишь? — Конечно, что именно? Дора посмотрела на свои ноги. Рисунок вен с годами перестал быть просто рисунком, в некоторых местах они сильно выступали, напоминая жгуты, пока ещё, правда, отдаленно, но все же. Как быстро идёт время, даже не идёт, а смыкается. Над Дорой смыкается время, а она тратит его на пустую рефлексию. — Ты сказал у Кавендишей, что мне не кажется. Что ты имел в виду? Муж крякнул и полез вниз, за портсигаром. Дора сперва решила, что он так тянет время, но потом вспомнила с кем говорит: это же Александр, ну в самом деле! Александр всегда все делает вовремя или чуть-чуть позже. Наконец, он выпрямился. — Это миражи, — голос звучал глухо и как-то по-особенному грустно. Так иногда звучит расстроенный клавир. Глаза Александра снова не отрывались от портсигара, Дора тоже уставилась на чертов прямоугольник, словно он был ключом ко всему. — Миражи? — Ну, почти, — он неопределенно кивнул. — В немецком есть слово… Luftspiegelung, если переводить дословно, получается что-то вроде «игра с воздухом». — Что, и фото, и… — Дора замялась, она так и не рассказала Александру про статую, не было времени, — другое — это все мое воображение? — она ждала, что нахлынут мысли о собственном сумасшествии, как тогда, в комнате Генри, но их не последовало. Удивительно. — Не твое, чужое. Навязанное. Ладно, нам пора ехать. Дора перехватила руку Александра за запястье. У него очень длинные пальцы. Сейчас они согнулись, подобрались по второй фаланге, как будто это не пальцы вовсе, а корнцанги, Дора видела такие в госпитале, во время войны. Александр чуть потянул руку, Дора тут же дернула ее на себя, резко и грубо, намного грубее, чем хотела. — Нет, Александр, нам совершенно не пора ехать. Мы женаты с тобой двадцать лет, ты можешь мне хотя бы раз в жизни прямо сказать? Что это за миражи? Александр мягко снял ее пальцы со своего запястья, пришлось поднять голову, встретиться взглядами. — Прямо? Ты уверена, что хочешь прямо, Дора? — он смотрел на нее, словно теперь Дора — портсигар. Удушающее сравнение. — Да. — Демоны. Смущают твой ум. — А твой?.. — А мой нет. — Почему? — Потому что, Дора. Потому что так вышло. — А… — Остановись. Пожалуйста. У Доры разрядился аккумулятор. Как у радио Присциллы. Но разница в том, что аккумулятор можно отвезти зарядить, а вот Дору — нет. Ей надоело, она устала. Она понимала, что уже не вытягивает, всего слишком много, и это много давит и давит на плечи. Если раньше получалось хотя бы двигаться под этой тяжестью, то теперь все. Пожалуй, пора смириться. — Хорошо, остановлюсь… Я… — ее как громом поразило, Дора дернулась, спустила ноги с сиденья. Мысли про аккумулятор, депрессию и прочее отошли на второй план, а в голове загорелось ярко и смачно, прямо как вывеска на Пикадилли: «Демоны». — Демоны? Ты тоже так думаешь? Александр тяжело вздохнул и криво улыбнулся. — А кто еще. В таком захолустье, смешно, да? — Пока Дора открывала и закрывала рот, безуспешно стараясь выжать из себя хотя бы междометие, Александр продолжил, больше разговаривая сам с собой, чем с ней — это было видно по его блуждающему взгляду: — Думаю, Даг все обстряпает сегодня, после полуночи, так проще. Может, он бы это сделал попозже на пару месяцев, но Генри первый из всех обратился за помощью. Мы подвернулись очень кстати, если вдруг кто-то станет задавать неудобные вопросы, можно переложить ответственность на деревенских колдунов… Он-то думает, что я… Дора не смогла дослушать, вопрос вырвался раньше, чем она успела с собой совладать: — И остальных тоже он? — Скорее всего. — Господи, зачем?! Александр равнодушно пожал плечами и вытянул из портсигара сигарету, зачем-то щёлкнув резинкой, словно, это была точка в каких-то его мыслях. Жаль, что у Доры в голове вместо точек сплошные восклицания. — Не знаю зачем. Я плох в психоанализе. — Не знаешь?.. — мысли скакнули, и новое откровение заставило пальцы Доры сжаться в кулаки. — А откуда ты знаешь, что он уже этого не сделал? — Я не знаю, Дора, может, и уже. Просто после полуночи управлять… — Тогда какого черта мы ещё не едем туда, а? — Так ты же… — Да, давай уже, Александр, нашел время, в самом деле, для своих люфтшпилей!

***

Дом больше не смотрел окнами. Он как будто впал в летаргию, лишившись… Чего? Генри? Дора вцепилась зубами в ноготь. Опоздали? Минут пять назад поймала себя на мысли, что попала в дурной детектив, бездарную копирку с Агаты Кристи, которых в последнее время расплодилось сверх всякой меры. Пока Дора тлела от тревоги, Александр пыхтел и ковырялся ее шпилькой в замке двери, ведущей на кухню. Демоны. Демон в теле человека способен оторвать другому руку. Или ногу. Или голову. По крайней мере, так ей рассказывали солдаты. Солдаты вообще много чего рассказывали, в том числе и откровенные небылицы, но конкретно сейчас в них как-то обескураживающе сильно верилось. — Александр, получается? — Я пытаюсь, — неразборчивые проклятия, последовавшие за этим, видимо, должны были продемонстрировать, как сильно он пытается. — Может, она открыта? Миссис Джонс вроде часто что-то забывает, то очистки, то… — Дора не закончила, воровато оглянулась, всматриваясь в темноту. Силуэт огромной гортензии, тяжело покачивающейся на ветру, выглядел угрожающе. Как и куст барбариса, как и пергола… Ветви дерева, облокачивающиеся на нее, выглядели так вообще ожившим кошмаром. — Дора, ну я же не… — Александр повернул дверную ручку и… Как предсказуемо. Дора закатила глаза. Внутри все было так же: выщербленные каменные ступени, коридор без украшений, бойлер, плита, которую давно не чистили, яркое пятно половичка… Только казалось, добавилось что-то еще. Дора никак не могла уловить, что именно, она даже обернулась к Александру, желая поделиться, но тут поняла. Часы. В пустоте, в пыльном воздухе шли часы, очень странно: «тик» был у правого уха, а «так» у левого, отчего казалось, что звук бегает, как деревенский мальчишка, нарезает круги, желая то ли поиздеваться, то ли… Дора не успела додумать: они вышли в коридор под злобные взгляды портретов, один из которых — тот самый — лежал на полу в треснутой раме. Света из окон лилось едва-едва, но этого хватало, чтобы не сломать себе шею. Им надо было подняться на второй этаж по скрипучей лестнице, потом повернуть, потом… Дора сглотнула. Она понятия не имела, что будет потом и жив ли Генри. — Поверить не могу… Что Даг подселил в себя демона… — Даг? В себя?! — Александр коротко хохотнул. Слишком громко хохотнул. Тиканье исчезло, тишина упала на плечи, прижимая к полу. Господи, он что, идиот?! Но Александр будто не понял своей промашки, он как ни в чем не бывало пошел дальше, оставив Дору позади, и скрылся за поворотом коридора — наверное, уже отражается в зеркале, в котором не так давно она разглядывала свою несчастную шею. Дора задержалась буквально на пару секунд, именно столько ей понадобилось, чтобы переплести пальцы и глубоко вздохнуть. Бесплодные попытки успокоиться. Александр стоял в лунном свете, заложив руки за спину, и смотрел в сторону лестницы. Сперва Дора ничего особого там не увидела — обычное темное пятно, возможно, тень от… Пятно двинулось. — Как спалось, миссис Кавендиш? Дора так сильно напрягла глаза, что заломило виски. Это была правда она. Миссис Кавендиш. И если в голосе Александра не было и следа удивления, то Дора им буквально подавилась — ком встал в горле. Она все смотрела на старушку… На бывшую старушку?.. Кто это, черт побери?.. Миссис Кавендиш казалась дурной карикатурой на саму себя, линии тела сместились: слишком острый угол у локтя, неестественно прямые ноги, словно не ноги, а две палки, без коленей, без… — Хи. Ее нет, — ничего надтреснутого, ничего пугающего не было в голосе лживой миссис Кавендиш, кроме того, что смотрела Дора на старуху, а голос был мужским и при этом отвратительно звонким. Как… Как тиканье часов… Прямо в голове. Голове… Дору шатнуло вправо, она ударилась плечом о деревянную панель, закрыла глаза, фраза все звучала, такая короткая, такая быстрая — ее нет… Ее нет… Мысли путались, Дора поднесла руки лицу, закрылась, но это не помогало, не помогало от мыслей, кого-то нет, кого нет? Доры нет? Доры уже давно нет. НЕТ. — Эй, миссис Как-вас-там, в себя придите уже, — слова ударили наотмашь, заставили протрезветь. Действительно протрезветь: на языке у Доры разливался какой-то странный привкус, словно она выпила залпом бокал дешёвого вина. Дора отняла руки от глаз: Александр держал миссис Кавендиш за горло, приподнимая над землей, та извивалась, старалась лягнуть, но… — Мне сказали оторвать Ахерону голову, поэтому вы бы убирались отсюда, миссис Как-там-вас. Этот голос не мог быть голосом Александра, он звонкий, почти визгливый, но не как часы, а как дверные петли. Дора замерла, подобралась, вгляделась, а когда поняла, что именно неправильно, побежала так быстро, как только позволяли каблуки. Уже на самом верху она обернулась: истеричные вскрики ударили в спину — одной рукой Александр вцепился в волосы старухи. И тянул. И тянул. Старуха извернулась — господи, как так можно повернуть шею, она что, ее сломала? — и вцепилась ему зубами в руку. По полу барабанила кровь. Часовой ритм. Александр захохотал. Захохотал так ужасно, что у Доры подломились ноги, она упала, обдирая колени, молясь только об одном. Чтобы кипенно-белые, как открахмаленное белье, глаза ее мужа или алые, как бегония, глаза старухи, не уставились прямо на нее.

***

Дора нашла комнату Генри только благодаря тому, что у нее не было времени думать. Ноги несли сами, и когда она вбежала, захлопнув и подперев спиной дверь, первое что увидела — Даг. Какую-то секунду он таращился на нее — широко распахнутые глаза были полны недоумения, но он тут же его сморгнул и натянул на лицо хорошо знакомую Доре мерзкую улыбочку. — А вы живучие… Генри лежал на кровати в состоянии ещё худшем, чем до их фальшивого отъезда. Метался на подушках, взмыленный и загнанный, пытался подняться и, казалось, убежать из этого места прочь, даже не приходя в сознание. В его снах отец кричал, что он должен повеситься. Возможно, уже скоро Генри сделает это, чтобы избавиться от шепота в своей голове. Как Камилла. Надо что-то делать… Внизу грызли друг другу глотки два демона. Один из них был мужем Доры. Второй — матерью Кавендишей. А сама Дора ворвалась в комнату к сумасшедшему и теперь стояла, вжимаясь спиной в дверь. Ее била крупная дрожь, словно она мигом из взрослой женщины превратилась в пятилетнюю девочку. Надо что-то делать. Какая же дерьмовая наука некромантия. Даже если бы у Доры были лишние полтора часа и она подняла кладбище, толку бы не было: это только в кино скелеты без сухожилий, мышц и прочей требухи умеют бегать. Даг, казалось, и сам был озадачен. Он переводил взгляд с Генри на Дору, словно стараясь что-то сообразить. Чертов демонолог-самоучка, загубивший всю семью, явно не хотел пачкать об нее ручки. Он сделал шаг вперёд. Дора пыталась вытащить бритву из кармана, но та выскальзывала из потной ладони. — Не подходите. — А то что? — Как банально! Он её просто придушит: никакого демона не нужно, чтобы сломать женскую шею. А потом расскажет полиции, что это была самозащита. Надо что-то делать! Даг сделал ещё один шаг. Из-под кровати выскочила Ривер, вцепилась Дагу в икру. Крик вывел Дору из ступора, она, наконец, смогла вытащить бритву. Возможно, некромантия и дерьмовая наука. Возможно, и сама Дора образец скудоумия по сравнению с Александром. Возможно. Только вот она не… Боль привычно разлилась по ладони, Дора бросилась вперёд, падая на колени рядом с собакой. Даг ударил ее по голове, в ухе зазвенело. …не боится замараться. Дора вцепилась в икру, смешивая свою кровь с кровью Дага. Дурак думал, что она убежит. Конечно, убежит. Вместе с ним. Далеко-далеко… Мир схлопнулся, посерел, пепельная крошка налипла на лицо. Если облизнуть губы, можно почувствовать вкус — миндаль. Они были все в той же комнате, только теперь действительно изнутри, в пространстве, наполненном смертью. Дом же показывал, сколько ее тут было за столетия — глупо не воспользоваться. Дора подняла глаза: Даг что-то орал, он размахивал руками, дёргал ногами, стараясь вырваться из захвата, но ничего не получалось. Здесь у него нет права голоса. И не будет уже никогда. — Полковник! Я привела вашего отпрыска, — видимо, у того… существа, которым стал Александр, получилось оторвать голову Ахерону — что за дурное имя — больше полковника ничто не сдерживало и никто не мог вышибить Дору из зыбкого мира. Фигура слепилась из серого, как из дерева выстругалась — сначала грубые очертания, потом все подробнее и подробнее, до мельчайших деталях. Когда проявились глаза, полковник шагнул. Он был стар, грузен и очень высок, из той породы, что способна пережить всех вокруг, если ей не помогут перебраться на тот свет раньше срока. — Мало я тебя, ублюдка, бил. Даг больше не вырывался, и Дора отдала бы свои часы за то, чтобы увидеть выражение его глаз. Когда полковник схватил сына за грудки, она разжала руки. Краски разлились заново, заполнили предметы по контурам. Оказывается, в комнате горел камин — было душно и тошно. Такса продолжала вгрызаться в ногу Дага. — Все, Ривер, фу, хватит. Он теперь… — Дора тяжело выпрямилась, упираясь рукой в свое колено и пачкая подол платья в крови. Заглянула Дагу в глаза. Зрачок с игольное ушко. — …тело. Если об этом прознает генеральный синод, лицензии ее лишат навсегда.

***

Дора смотрела в чашку с чаем — он уже успел подернуться пленкой — и чем дольше она смотрела, тем сильнее ее тошнило. Вместо своего отражения видела картинку, которая никак не хотела проваливаться в глубину памяти. Александр сидел на полу, привалившись к стене, глаза стали нормальными, человеческими, он смотрел на Дору искоса, как обычно смотрят собаки, чувствуя за собой вину. Лицо бледное, в испарине, испачкано в крови. Он явно хотел вытереть брызги, но вышло только страшнее — растер, размазал их рукавом пиджака. Дора изо всех сил старалась не отводить от Александра взгляда, но все равно, на самой периферии зрения видела что-то очень похожее на кочан капусты. Как у Присциллы в огороде… Одно, но — Присцилла была прекрасным садоводом, и капуста у нее вырастала БОЛЬШЕ человеческой ГОЛОВЫ. Хлопнула дверь, Дора вздрогнула, подняла глаза. Генри. В прошлый раз так же зашёл на кухню Даг. Теперь Даг вряд ли даже вспомнит, что это такое — «кухня». Надо было что-то сказать, но губы не разлеплялись. Генри присел к столу, положил руку на столешницу, но заметив, что костяшки сбиты до мяса, убрал ее. Когда понял, что стало с матерью, сперва разбил лицо Александру, а потом, когда он все же вник в сбивчивые объяснения Доры, досталось уже Дагу. Тот, как оловянный солдатик, не реагировал даже на удары ботинком в живот. — У вас сигареты не будет? Дора нашарила в кармане пачку «Вудбайнс», протянула ее Генри. Да в самом деле… Что сказать? Верхняя губа искривилась от злости на себя, и ничего с ней Дора уже сделать не могла. Простите, пожалуйста, что мой муж — я, кстати, понятия не имею, что с ним — убил вашу мать? И за Дага тоже простите, он теперь тупее камня, ах, вы спрашиваете почему? Ну, я просто заперла вот его сознание на том свете… Да-да, и такое бывает, я же дипломированный некромант, и не такое умею. — Дага увезли. Дора подняла глаза и уставилась на связку лука, висящую на стене. Александр, которого трясло так, что он не мог даже удержать стакан воды, надиктовал полицейским такую историю, что хоть сейчас публикуй в «Йоркшир Пост». Дора с раздражением отставила от себя чашку, чай выплеснулся, растекаясь по столешнице. Якобы Даг подселил в себя демона, напал на Генри, на миссис Кавендиш, а после того, как осознал, что сделал с матерью, впал в ступор. Господи, какой несусветный бред, но полиция уехала весьма довольной: ещё бы, лондонский хлыщ выкатил такой номер с жонглированием головами, обсуждать можно ближайшие лет десять. Тут же приехал врач, Дора не смогла даже запомнить его фамилию, да и не пыталась, если честно… Он постановил, что Даг контакту недоступен, а то без него, конечно, никто не понял. Дора все ждала, что сейчас кто-нибудь вспомнит, что Драйтоны вообще-то некроманты и могут не только подымать лошадей, но, видимо, в голове у местных застряла только эта сторона профессии. В любом случае и ее, и Александра ждут долгие разбирательства… Возможно, с церковью. Точно с церковью. — Я не предполагал, что Даг зайдет так далеко. Оказывается, за время, что Дора думала, Генри успел выкурить сигарету и сейчас закуривал новую. От дыма неожиданно запершило в горле, Дора хотела выйти на воздух, но оставить Генри в таком состоянии было бы невежливо. Вежливо! Твой муж, женщина, убил его мать, самое время думать о вежливости! — Что вы имеете в виду? — Он… — Генри нервно передёрнул плечами. — Знаете… Такое не принято выносить… Если коротко, то Дагласс всегда был трусоват, а отец… Он же военный… Даже не знаю, как сказать, — Генри тяжело вздохнул и ещё сильнее ссутулился. — Отец всегда говорил, что из меня выйдет толк, а из Дага выйдет только… Ну, вы додумайте. Даг меня терпеть из-за этого не мог, но… Чтобы прямо вот так. Когда мне дали крест, он даже общаться со мной перестал. Я ещё так удивился, что он решил бросить журналистику, вернуться в наше захолустье. Говорил, что беспокоится… Мне все казалось, что если я хорошенько постараюсь и сохраню особняк… А он, видимо, хотел остаться единственным наследником, — Генри говорил так нудно и монотонно, что Дора почти вошла в транс, даже несмотря на свое состояние. А может, и благодаря ему. Ей все казалось, что Генри пытается выстроить свой рассказ так, чтобы оправдать брата. Чувствует вину за чужую, выдуманную неполноценность?.. — Он вообще умный, я думаю, вся шумиха в прессе с демонами… Ну, вы поняли. Он теперь всегда будет таким? Дора высоко подняла брови и поджала губы. Генри смотрел на нее очень внимательно, как будто бы даже с надеждой. Оно и понятно… А может, и не понятно. Даг отправил всю семью на кладбище, чтобы… А чтобы что?.. Чтобы никто не называл его трусом? Господи, какая глупость, но если это глупость, то почему она тогда испытывала такое отвращение, узнав, что тот уклонист?.. Конечно, Дора могла его вернуть. Конечно, сейчас не сжигают на костре и не используют дыбу, но в тюрьме они с Александром будут сидеть очень и очень долго. И все это отразится на Чарли. О колледже можно забыть, пойдет разгружать баржи, если не чего похуже, жизнь в муниципальном доме, в нищете… Английские семьи так часто похожи не на семью, а на клоаку… — Да. Мне жаль. Доре не было жаль. Дора была в ужасе от самой себя, и все ее силы уходили на то, чтобы не закричать от этого ужаса в голос.

***

Дорога все та же, только вот ограду успели залатать: теперь ни одна овца не сможет уйти в самоволку. Дора курила и смотрела на затылок Александра. В этот раз она села сзади. Потому что так удоб… потому что ничего не могла сделать с теми образами, что сами собой вспыхивали в голове, подсвеченные тревогой и ужасом. Она боялась, что Александр вцепится ей в горло. Руками. Зубами. Образы становились все ярче и ярче, она увидела свою голову на дороге, увидела руки Александра, испачканные в крови, обмотанные кишками; сердце стучало в горле, она вся покрылась ледяным вонючим потом, сигарета улетела вниз, не хватило даже сил нагнуться за ней, кое-как затоптала ногой, чувствуя, что ещё немного — и умрет прямо на месте. — Останови машину! Александр обернулся, открыл рот, Доре почудилось, что в нем вместо человеческих зубов заострённые клыки. — Останови, чтоб тебя! Даже не дождавшись, когда «остин» до конца затормозит, Дора выскочила из машины, споткнулась, упала на колени, стараясь отдышаться. Такая реальная каменистая земля обочины и порывы теплого ветра принесли ей неожиданное облегчение, дышать стало проще, перестало печь за грудиной ровно настолько, чтобы зрение вернулось и она увидела запыленные ботинки Александра напротив. — Что с тобой случилось? — Дора хотела спросить сурово, а получилось ноюще, как будто вымаливала прощение. — Давай я помогу, — он протянул руку, Дора отпихнула ее, поднимаясь сама. Опять это новое лицо виноватой побитой собаки. Какое же противное, какое чужое. Хотелось рыдать. Почему в последнее время ей постоянно хочется рыдать?! Она снова отошла к машине, ничего не в силах сделать с желанием быть от мужа подальше. Образы, образы… Дора присела на сиденье, уставившись на свои руки. Перевернула их ладонями вверх. Все те же, все то же. Наверное, на этот раз шрам где-то внутри. На душе. Как пафосно. Дора скривилась и все же посмотрела на Александра. Выглядел он так себе: правый глаз заплыл, бурые пятна на рукавах пиджака и брючине. Она же прокусила ему руку. Господи, какой кошмар. — Ты должна знать про Арденны. Сорок четвертый год, война должна была вот-вот закончиться. Я был в Бастони, вместе с американцами, — Дора вздрогнула, она скорее была готова к тому, что он начнет отнекиваться, а не рассказывать, вываливать плохо прожеванные куски правды прямо на обочину. — У меня было два варианта: либо сдохну, либо выживу. Я так хотел выжить и вернуться к тебе, что заключил договор. Поэтому да, теперь в моей голове сидит демон. И когда я ни на что не реагирую, я говорю с ним, стараясь не выпустить дальше. Иногда на это уходят все силы. Я просто хотел вернуться к тебе, — он смотрел себе под ноги. До этого момента, Дора не знала, что Александр, оказывается, тоже умеет бояться. Он мог быть ироничен, безучастен, раздражен, озадачен, но никогда — испуган. — Я просто хотел вернуться домой, — он повторял эту фразу снова и снова. Словно заклинание. — Если хочешь, я отвезу тебя к Присцилле. А сам уеду. Он не дождался ответа, развернулся, отчего уже закатное солнце высветило орлиный профиль, сделав его темным, почти черным. Горло сжал едва сдерживаемый плач, Дора закашлялась. Потом встала, захлопнула дверцу, замерла на секунду, вспоминая, как они встретились. В Лондоне, у Лайонсовского «Дома на углу», он выходил из кафе, а она шла в парикмахерскую. Александр влетел в нее на полном ходу, чуть не повалив на асфальт. «Мы вперед идем, позади — лишь изношенный образ любви, сгоревшей в пути». Дора постояла ещё немного у машины, посмотрела на поле, сочтя его пасторальным до тошноты, и села на переднее сиденье машины. — Поедешь со мной на следующей неделе к Чарли? А то он в последний раз расстроился, что тебя не было, и забыл изобразить радость от встречи со мной.