Издержки профессии

— Александр, мне кажется, не стоит беспокоить миссис Кавендиш. Это неприлично, — Дора чувствовала себя настолько неловко, что не могла контролировать руки — будто бы без ее ведома носовой платок комкался пальцами. Мэри, стоящая чуть позади, быстро закивала, но Александр, как всегда, проигнорировал здравый смысл: решительно постучал и вошёл в комнату, не дождавшись приглашения. Дора закатила глаза: ещё ни разу ей не удалось остановить бронепоезд марки Драйтон. Комната миссис Кавендиш была маленькой и холодной, не спасал даже разожженный камин, прикрытый сетчатой шторкой, такие обычно ставят, чтобы дети не обожглись. Подходящее место, чтобы предаваться унынию и болезням. Миссис Кавендиш в обрамлении из белых простыней, подушек и одеял выглядела совершенно бестелесной, будто в кровать какой-то шутник, любитель книг о Шерлоке Холмсе, подложил ее голову из папье-маше. Глаза были закрыты, и Дору посетило нехорошее подозрение, что старушка успела умереть прежде, чем они к ней пришли. Весь этот разговор, на котором настоял Александр, выглядел абсурдным. Что та могла рассказать? — Миссис Кавендиш? — Александр подошёл ближе к кровати и нагнулся над умершей… Спящей – Дора поспешно себя одернула. — Александр, прекрати. Безуспешно: Александр замер над старушкой, похожий на согнутое дерево Вистманского леса. Ситуация уже перестала выглядеть просто странной, превратившись в нелепую. Мэри вцепилась в белый передник и косилась на Дору, а самой Доре хотелось схватить Александра за рукав пиджака и выволочь отсюда силой. Они явно лишние в этой маленькой комнате, спрятанной в огромном доме. Который построил Джек. Вот ведь дьявол. — Quod tu edebas?* Дора сперва не поняла вопроса, латынь ожидаешь услышать в церкви, а не в… Миссис Кавендиш открыла глаза. Это было так неожиданно, что Дора отступила назад, задев Мэри плечом. Александр не шевелился, он смотрел в стеклянные глаза старушки, словно действительно ожидал, что она поймет фразу и ответит ему. Нижняя челюсть миссис Кавендиш начала трястись. Да неужели… Не хватило какой-то секунды. Дверь распахнулась, Дора дернулась и обернулась. Даг замер на пороге, смотря за спину Доры, на Александра. Она успела заметить, как его губы на секунду сложились в брезгливую усмешку. — Ваша настойчивость переходит все разумные пределы. — Я хотел поговорить с вашей матерью. — Дора в изумлении повернулась к мужу. Он… Раздражён?.. Раздражение было почти незаметно, оно спряталось между дифтонгов, но беспокойство вызывало ровно такое же, как если бы Александр сорвался на крик. — И как поговорили? Мэри, тебя ждут на кухне. Служанка так перепугалась, что даже не сказала шаблонное «да, мистер» — тенью растворилась в сумеречном коридоре, протиснувшись мимо Дага. В комнате остались они трое, миссис Кавендиш не в счет — она снова провалилась куда-то вглубь себя. Ассоциация с ужасными периодами апатии мужа портняжной иглой впилась Доре под правый глаз. — Знаете, — Даг прошел к кровати, чеканя шаг, потом сел, закидывая ногу на ногу и сплетая пальцы на колене. На мать он даже не взглянул. — Я сейчас вам объясню, что происходит, чтобы вы, наконец, перестали нас беспокоить. — Дора бросила быстрый взгляд на Александра — он смотрел в камин и как-то странно склонил голову влево, словно прислушивался к далёким звукам. — Все, что наплел Генри — бред. — Дора переступила с ноги на ногу. Она слышала краем уха о фашистской операции Бернхард, и сейчас необычайно отчётливо представила, как ей будут всовывать в руки те самые поддельные фунты стерлингов. — Вы, конечно, не знаете, но с войны он вернулся не в себе. — Театральная пауза и милая улыбка Дага походили на пощечину. — У него были галлюцинации, думал, что падает на самолёте… Сидел в комнате, орал, что сейчас умрет. Думаю, это отца и доконало. Смотреть, как старший сын сходит с ума — приятного мало. — Он встал и подошёл к камину, картинно опершись о мраморную полку. Дора не могла понять, что происходит с Александром, он вообще перестал шевелиться, все слушал и слушал, но вот только что, черт бы его подрал?! — Потом он оправился. Но у него бывают помутнения, так что не знаю… Даг подавился фразой на середине, не успев договорить. Дора спиной почувствовала взгляд, он прожигал ткань платья между лопатками. Хотела снова обернуться, но в этот раз не успела. Генри метнулся мимо нее и… Такого четкого хука справа Дора не видела давно. Никогда. Даг упал, Генри подхватил его за фалды пиджака, вздергивая с той же лёгкостью, с которой подымал таксу, и снова замахнулся. — Не в себе значит?! Сукин иждивенец! У Доры перекувырнулось сердце в груди, она им подавилась, потому получился почти что визг: — Александр, да очнись ты! — она со всей силы стукнула мужа в плечо ладонью, тот ожил, уставился сперва на камин, потом на Генри, который пытался заломать руки сопротивляющемуся брату, потом на Дору, она снова взвизгнула, и тогда Александр наконец понял, что происходит. А вот Дора нет. Она совершенно потерялась и окончательно перестала понимать, что происходит в этом проклятом доме.

***

Дора стояла у того самого пруда-подноса, который видела из окна их с Александром комнаты. Естественно, в руках у женщины был цветок, а сама она сидела на постаменте из кувшинок. Прогуливаться в этой части парка было приятно: пруд вычищен, дорожки выметены, а цветы, растущие лишь в кажущемся хаосе, не заросли сорняками. Даже глицинию на доме подрезали, чтобы розовые гроздья соцветий не лезли в окна, скрадывая солнечный свет. Не дом, а денежная пропасть, из тех в которые сколько не вкладывай - все мало. Интересно, как Генри с этим справляется... Тут ведь должны быть ещё и огороды. Вроде бы они даже проходили мимо них по пути к кладбищу. Это были такие странные спиралевидные грядки, судя по плотной земле, для победы их никто не копал.* Сигарета начала жечь пальцы, пришлось прикурить новую. От Кавендишей и мужа Дора позорно сбежала, когда начались совсем уж бессвязные вопли. Генри только по счастливой случайности не сломал челюсть брату, о чем, наверное, успел пожалеть. Как только Александр оттащил Генри от Дага, последний начал орать совершенно уж безобразно, вплетая в оскорбления дикие рифмованные фразы на кокни. Хотя все это было весьма отвратительно, Дору больше занимал муж. Она была уверена: он понял, что происходит. Но Александр обладал крайне раздражающей чертой характера — не озвучивал свои умозаключения, пока не проверит их на практике. В самом начале семейной жизни это доводило Дору до исступления, но потом она то ли привыкла, то ли смирилась… Если принять как факт, что в доме действительно что-то происходит… Возможно, дело в… Какая неприятная мысль. Дора затянулась так сильно, что с трудом сдержала кашель. Глаз зацепился за крупную астильбу, которая росла около пруда и, судя по бурной молодой поросли, была в восторге от близкого источника влаги. Мать Доры звала астильбы исключительно «неправильными спиреями» и отказывалась высаживать их в своем маленьком саду. Дора присела на корточки, прикасаясь к жестким листьям. И все же, если уж быть честной перед собой, то все указывало на демонов. Но зачем? И самое главное… Кто из обитателей дома «неправильный»? Хотя ей и не хотелось этого признавать, но Генри был самым вероятным кандидатом. С ним могло произойти что-то… страшное на войне, что-то, что сам он не осознает до конца. Могло ли быть такое? Она всегда чуралась демонологии как огня, а вот Александр… Полная решимости серьезно поговорить с мужем, Дора встала, отряхнула невидимую грязь с рук. Что-то вцепилось в волосы, рвануло назад, почти снимая скальп. Дора упала навзничь, ударилась плечом о каменную окантовку пруда. Хотела закричать, но не успела — утянуло в воду, в пруд. В лужу. Она утонет в луже. Чужая рука легла на шею, прижимая ко дну. Дора схватила за запястье, хотела… Каменная… Рука каменная! Распахнула глаза: сквозь воду угадывалось лицо. Статуя. Руки статуи. Держат ее. Горело за грудиной. Попробовала подняться, но руку не сбросить, сознание уплывало, она цеплялась глазами за картинку, за лицо почти что ангельское… Может, из окон… Александр, пожалуйста, пожалуйста… Мир тек, статуя держала… В луже… В луже… Мост. Падает. Лондонский. Падает. Проваливаясь в забытье, Дора, наконец, нашарила в кармане платья бритву, раскрыла ее на ощупь и всадила лезвие себе в ладонь. Exorcizo te*

***

Руки тряслись, а с платья текло так, будто оно впитало в себя весь чертов пруд. Ещё эта собака… Такса скакала вокруг, как умалишенная, заходясь хриплым лаем. Дора почти дошла до двери в коридор, который в свою очередь вел на кухню: она надеялась застать Мэри или кухарку, миссис Джонс, правда зачем, не было до конца понятно даже ей. Надо ведь бежать со всех ног к Александру, рассказывать о случившемся. Но Дора неожиданно сильно злилась на мужа, который ничего не хотел говорить, ни о чем не хотел намекать. Вместо тысячи вопросов ей хотелось получить хотя бы крупицу эмоциональной или моральной, как угодно, поддержки, а в этом доме никто на такое, кроме прислуги, не способен. Да и о чем, в самом деле, рассказывать?! Дора начала сомневаться в собственной психической полноценности. Ладно, тот случай на сеансе. Ладно, движущиеся фотографии. Но статуя?! А самое страшное и нелепое: когда Дора увидела себя в высоком ростовом зеркале — оно висело прямо при входе в особняк — на шее ничего не было. Ни красноты, ни синяков. Ее душили каменные руки и не оставили даже следа… Мысли прервал Генри: он выплыл из-за угла, задумчиво смотря себе под ноги, потом резко вскинул голову, видимо, желая осадить собаку. — Что с вами?! — незажженная сигарета вывалилась изо рта, Генри сделал шаг вперёд, потом остановился как вкопанный, перекручивая в руке газету. — Пожалуйста, заткните ее, — вместо своего голоса Дора услышала скрежетание: онемевшие губы слушались плохо. Ещё немного — и она подхватит если уж не пневмонию, то бронхит так точно. Генри слегка замахнулся газетой, собака тут же села, напоследок разочарованно гавкнув. Отлепляя ткань от ног, Дора потянула подол платья вместе с нижней юбкой. Насколько жалкой она выглядит? В детстве упала с велосипеда прямо в яму, наполненную жидкой летней грязью, и не могла оттуда выбраться с полчаса. Пыталась подтянуться, но каждый раз сползала, оказываясь на самом дне. Какая неприятная метафора ко всей ее жизни в целом.  — Пойдёмте на кухню. «Прямо туда, куда я и сама шла!» Она собиралась сказать что-нибудь язвительное, хотя получилось бы скорее ворчливое из-за скрежета, как краем глаза уловила движение. Почему-то все происходило очень медленно. Картина в массивном золоченом багете начала падать. Странно падать. Верхняя часть рамы отошла от стены, будто там была не струна, а резинка. Ещё немного — и упадет плашмя. Дора даже успела подумать: картина же должна просто рухнуть… Но картина Дору не слышала и целенаправленно падала прямо на грустную собаку, которая продолжала сидеть, пристыженно опустив морду. — Ривер, фу, фу! Генри метнулся, закрывая собой таксу. Рама треснула от удара о его затылок.

***

Ещё утром они стояли у постели миссис Каведиш, а теперь стоят у постели мистера Кавендиша. Генри выглядел ужасно: лицо сливалось цветом с открахмаленной наволочкой, было видно, как под веками двигаются белки, очень быстро, будто в панике. Правая рука шарила по пледу. Генри что-то искал. Штурвал. Генри искал штурвал. Вот тебе и демон. Вот тебе и умозаключения. Дора закрыла глаза и сильно потерла пальцами лоб. Видимо, Генри и правда был… Не в себе, но по другим причинам. Она тоже. Определенно. Война накладывает отпечаток. Накладывает ведь? Видимо, Александр прав. Прав, что запретил говорить о войне. Это сводит с ума, стоит лишь раз вспомнить — и вот ты снова там, верх поменялся с низом, а перед тобой человек с оторванными ногами, ты хочешь помочь, но как? Как, черт побери? Наверное, это не скульптура, наверное, это Дора сама себя топила, положила руку на горло и держала. Потому что… Потому что нельзя вернуться в Брайдсхед, потому что вообще никуда нельзя вернуться. Она. Просто. Спятила. Из-за Генри: он живое напоминание, чучело, которым тычут в лицо, только вместо нарисованного углем лица — зеркало. Посмотри на себя, посмотри, сумасшедшая сорокалетняя дура, почему ты не умерла? Так же проще. Раз — и нет. Дора уже не видела белого лица Кавендиша, не видела комнаты из-за слез; чтобы те не потекли, она держала глаза открытыми из последних сил, по ним как будто водили бритвой — такая резь… Боже… Сумасшедшая… Пальцы мужа вцепились в локоть до боли, Дора дернулась, но освободиться не получилось, он все сжимал и сжимал, а потом вдруг наклонился к самом уху и прошептал так жарко, как не шептал долгие годы: — Тебе не кажется. Держись. Дора вздрогнула, шмыгнула носом неприлично громко. И неожиданно поняла: она совершенно не помнит, из-за чего чуть не разрыдалась. Из-за Генри?.. Дора посмотрела на мужа, но тот стоял, заложив руки за спину, игнорируя ее вопросительный взгляд. Профиль был хищным, как у той статуи в Британском музее. Божество с головой ястреба. Дора по привычке полезла в карман за платком. Но карманов не было, она успела забыть, что переоделась в платье миссис Кавендиш. Низкая талия, двадцатые годы, видимо, у старушки не поднялась рука сдать его в гуманитарный пункт. — Надо вызвать врача, семейного доктора, — голос Александра звучал странно равнодушно. Даг, наконец, отлип от стены и подошёл к кровати брата, болезненно сморщившись. Кровоподтёк на скуле расцветал свежими яркими красками. — А может, мне лучше полицию вызвать? От вопроса Дора впала в прострацию, просто стояла и смотрела на Дага, который, словно нарочно, не отводил от нее взгляда. Она не выдержала первая и уставилась в пол. — И зачем полиция? — у Александра в голосе появились металлические ноты, обычный мягкий тембр пропал. Не потерян, как она, скорее оскорблен. Хотя к черту интерпретации, Дора никогда до конца не понимала, что муж чувствует в ту или иную минуту. Может, он сейчас вообще в ярости. — А у меня к вашей жене много вопросов. Например, с чьей помощью упала картина, которая висела себе спокойно лет сорок? Молчание. У Доры в горле встал ком. Этого ещё не хватало. Чтобы кто-то подумал, что она хотела убить владельца Парцевалл Холла. Аплтривик деревня, а в деревнях очень любят сплетни. Особенно такого рода. Клиентов у нее не останется. — Я так понимаю, вы нам угрожаете? Даг усмехнулся, но взгляд отвёл. Генри сдавленно выдохнул, а потом сжал в кулаке плед с такой силой, что побелели пальцы. На лбу выступила испарина. Наверное, у него сотрясение. Или что похуже. Да к чему тут эти разговоры, почему не вызвать врача?! — Вы не видите, что вашему брату плохо? Позвоните врачу, в самом деле! — Горло Доры начало распирало от тревоги, она изо всех сил старалась сдержать истеричную интонацию, но выходило плохо. — Я сам знаю, что мне делать! Или вы тоже собрались мне указывать?! Причем тут «тоже»?.. Лицо Дага побагровело, он шагнул вперёд, сжав кулаки. Но стоило Александру начать говорить - остановился, как вкопанный, онемев: — «Su la trista riviera d`Achwronte». Правильно я процитировал, не подскажете? — Вы бредите? — Дора только сейчас заметила, что вцепилась мужу в плечо. Она с трудом смогла разжать пальцы. — Что это за тарабарщина? — Это Данте. Я могу перевести: «На берегу печального Ахерона». Ахерон — это река в Аду, я прав? — Да откуда я знаю, правы вы или нет?! — Даг резко и нервно провел дрожащей рукой по волосам. — Знаете что, выметайтесь, или я правда позвоню в полицию, — он осклабился и тут же скривился от боли. — У вас семейка сумасшедших, вы не хотите жену подлечить? Генри сказал, у нее фотографии шевелятся. Может, тоже на войне повредилась головой, как братец? — Не стоит угрожать, мы уедем. Дора хотела возмутиться — как можно бросить Генри? — но стоило ей только открыть рот, как Александр по-военному развернулся на каблуках, оказавшись с ней лицом к лицу. А потом подмигнул. Он точно знал, что делает.