Непорочные

You and me Hanging from the willow tree Quietly Drifting in the open breeze Suddenly The wind blows you away from me Now I see We were never meant to be

***

      «Ты всё ещё носишь этот никчёмный плащ? Какой ты жалкий».       — Конечно, Найтмер. Ведь это твой подарок.       Монстр презрительно хмыкает, отводя взгляд.       Возможно, они оба не ожидали, что окажутся в этой рандомной вселенной вдвоём. Единственное, что Дрим почувствовал перед телепортацией в неизвестное — толику чужих приятных воспоминаний. Маленький кусочек доброты, который до сих пор живёт внутри его брата и который тот так ненавистно хочет уничтожить после того, как убьёт своего близнеца.       «Зачем ты пришёл сюда? Один, без своей звёздной команды», — не без улыбки замечает Найтмер, не спеша пачкать руки: любопытство берёт над ним верх.       — Я хотел бы поговорить с тобой, Найтмер.       Мгновение — и обречённый вздох слетает с уст монстра.       «Как же я устал от тебя», — бубнит он, чувствуя, как закипает в нём раздражение: Дрим не подпитывает его эмоциями и не угнетает. Ни положительными, ни негативными. Единственное, что чувствует в нём Найтмер на куда более глубоком уровне, чем у любой другой своей жертвы, — это решительность. Бессмысленная, искусственно взращённая сила, которая не даёт свернуть с намеченного пути, каким бы он ни был.       Но это его работа — сбивать с пути.       «Позволь мне в сотый раз разъяснить тебе одну вещь относительно твоих никчёмных попыток что-то вернуть: я ненавижу тебя, Дрим».       Скелет напротив молчит. Его разум не воспринимает эти слова всерьёз — он до сих пор свято верит, что перед ним не его родной брат, а монстр, который ожесточил его душу мраком и не даёт вырваться из клетки ничем не оправданной ненависти. И он готов взывать к запертому изнутри голосу совести бессчётное количество раз.       Вот только душа Дрима по привычке начинает предательски ныть. Потому что не все надежды сбудутся, не все ожидания оправданы. Потому что, как ни крути, сколько ни отворачивайся от реальности к своим светлым иллюзиям, это его брат. И Найтмер с наслаждением впитывает эту крохотную погрешность в чужом настрое, закрепляя успех победным оскалом.       Но Дрим не собирается повторять свои ошибки.       — Сможешь ли ты снова полюбить меня? — спокойно озвучивает он уже давно известный им обоим вопрос.       «Опять ты за своё», — раздосадованно процеживает Найтмер; вернув себе хмурый вид, он собирается покинуть ненавистную «комнату переговоров»: — «Нет, и я…»       — Сможешь ли ты полюбить меня, если я стану таким же, как ты?       В полуобороте монстр застывает, цепляясь за пустоту перед собой недоумённым взглядом. Он не помнит этот вопрос. Он не ожидал это условие. Он не уверен, что в этом разговоре последнее слово будет за ним.       Найтмер знает только одно: что бы ни задумал этот неугомонный Дрим, он должен остановить его.       «…О чём ты, чёрт побери, бредишь?»       На лице скелета, наконец, появляется намёк на улыбку. Но он совсем не чувствует счастья. Для него это — отчаянный шаг в бездонную пропасть. Жирная точка в бесконечном диалоге, последняя инстанция бессмысленного пути. Когда говорят: «Сейчас или никогда», не предчувствуя ничего хорошего.       По крайней мере, ему больше не нужно ни о чём сожалеть.       Дрим задерживается на первом шаге, но уже через мгновение, халатно сбрасывая с плеча свой лук, идёт прямо к брату, отчего тот в недоумении слегка отпрянывает назад.       Найтмер прекрасно осознаёт, что на таком расстоянии и, тем более, без оружия его брат беззащитен и не представляет никакой угрозы, но, хоть убей, не может нагло воспользоваться этим моментом. Не может остановить неведомую силу, которая им движет. И чем ближе Дрим, тем больше колких сомнений охватывают Найтмера, лишая его воли.       «Тебе жить надоело?» — хмурится он, демонстративно воострив щупальца.       Но скелет не реагирует. Замедляя ход, он подходит слишком — никому, кроме него, не позволительно — близко, впиваясь в монстра нечитаемым взглядом. И Найтмер с предвкушением позволяет ему эту смелость, в любую минуту готовый — действительно ли? — убить. Враждебно направленные в его сторону щупальца, обтекаемые густой тёмной субстанцией, слегка подрагивают.       Золотые зрачки напротив даже не двигаются.       — Скажи мне, что всё кончено, — без тени эмоций произносит Дрим, и эта добровольная жертвенность, это грёбаное равнодушие вводят монстра в откровенное недоумение. — Скажи, как долго ты ждал этого момента, чтобы полностью лишить меня энергии и опустошить до слепого отчаяния. Уничтожь меня, наконец, если это сделает тебя по-своему счастливым.       Найтмер моргает, а затем, закидывая голову, заливается громким истерическим смехом, прикрывая липкой рукой свои глазницы — избегая чужих. В конце концов, зачем в них смотреть, если там ничего нет?       «Ты больной», — теряя весь азарт, с отвращением чуть позже резюмирует он.       — Возможно.       Не успевает монстр ничего сообразить, как брат, хватая его за слизкий капюшон, резким движением притягивает к себе и требовательно целует.       У Найтмера в буквальном смысле отбивает дыхание; единственная зрячая глазница широко распахивается. Он не может, не способен противостоять этому безумию, окончательно теряя голову от неизведанных, внезапно нахлынувших на него ощущений. И обретая нечто новое.       Та благосклонность, которая была ему, хранителю кошмаров, априори недоступна; та признательность, которую он так страстно возжелал, сорвав с Древа чувств чужое золотое яблоко; та любовь, которая всё это время скрытно жила внутри него крохотной надеждой, — лишь сейчас открылись ему в полной мере. Он чувствует, как что-то внутри него нагло расцветает, и бесстыдно признаёт: это — лучше любых мечтаний.       И хуже всякого кошмара.       Опомнившись, монстр грубо отталкивается от брата, и тот, теряя равновесие, падает на колени. Пытаясь прийти в себя и унять странное, тревожное, болезненное трепетание изнутри, Найтмер растекается в нервной улыбке.       «Ха… Ха-ха..?»       Фокусируясь на Дриме, он замечает знакомую тёмную слизь, в которой перепачкан чужой полуоткрытый рот, — его слизь, и с усердием стремится подавить бушующие двоякие ощущения. Раз и навсегда опровергнуть или всё же смириться с тем, что такие бессмысленные мелочи, прежде ни коим образом не задевающие его, теперь вызывают не поддающуюся контролю реакцию.       Несмотря ни на что, это всё ещё ты.       «Ты… что ты наделал?..»       Но Дрим предательски молчит, не переставая судорожно дрожать, и подозрительно сжимает ткань под рёбрами. Когда же он, спустя мгновения вечности, поднимает на брата обречённый взгляд, Найтмер видит то, что впервые за долгое время вызывает у него неподдельный страх.       Из чужих опустевших глазниц вытекают густая, чёрная слизь.       — Н-Найтмер…       Нет. Нет. Нет. Он помнит этот разрушающий страх, это всепоглощающее отчаяние от единожды совершённого греха, когда мрак изнутри стремительно размывает взор вокруг, когда мир снаружи наполняется внутренней тьмой.       Но это была его, только его ошибка, которую с ним никто не разделил. А теперь… он снова чувствует это. И что страшнее — не только он.       — Я больше не могу…       Найтмеру тошно; он хочет вырвать из груди это мерзкое, липкое чувство, до боли сжимающее его изнутри. Но оно нарочно сливается с ним, вливается в каждую его жилку, становится его неразрывной частью. Он сам, тогда и сейчас, — одна большая вина, которую отныне с ним делит его брат.       — Мне ничего не нужно…       В панике Найтмер замечает, что скелет протягивает к нему дрожащую руку и мягко хватается за его плечо. Но монстр не может сдвинуться с места: вид изуродованного его проклятьем — им самим — Дрима становится для него настоящим кошмаром.       — Ты же… тоже…       Что-то тёмное и густое хлюпает вниз из искажённого в улыбке рта. Найтмер не может вымолвить и слова, в ужасе и бездействии наблюдая, во что — в кого — неизбежно превращается его брат.       — …был таким?       GAME OVER.       «Нет, нет—»       Движимый неведомой силой, он падает на колени перед братом и, обхватывая его лицо, панически трёт большими пальцами под перепачканными глазницами, пытаясь остановить льющее из глазниц проклятье, но лишь больше растирая его по чужим бледным скулам. И как назло, крупные чернильные слёзы всё хлеще льют, стекая по его пальцам и смешиваясь с жидкой субстанцией его вмиг продрогшего тела.       «Чёрт-чёрт-чёрт…»       В нарастающей истерике он чувствует, как поверх его дрожащих рук аккуратно опускаются две другие.       — Найтмер… — хрипло, с той же нездоровой улыбкой шепчет ему Дрим; булькает поступающая к горлу жидкость, изрядно выливаясь за края челюсти, окончательно пачкая блестящие одеяния хранителя снов. Лишь золотой венец, обтекаемый густой смоляной слизью, не темнеет, а только ярче сияет.       В потоке панической ругани и бессмысленных попыток исправить ситуацию Найтмер чувствует отчаяние — собственное отчаяние, и оно отнюдь не подпитывает его, а только больше пугает и злит. У меня нет души, я ничего не чувствую, мысленно повторяет себе он, но эта мантра не помогает — лишь укрепляет сомнения в ней.       Вцепившись в новую идею, он хватает брата за уже липкое запястье и пытается телепортироваться из этого мира, но что-то сильное — столь же сильное, как и он сам, — останавливает его и не даёт им сбежать от неминуемой реальности.       Никакой пощады.       — Найтмер, — словно искажённая пластинка, повторяет его имя Дрим — точнее, то, что от него осталось: золотой обруч уже скрыт под густым тёмным слоем, на одежде почти не осталось ни одного светлого места, и даже в глазницах, где раньше сияли звёзды, сейчас зияет кромешная тьма.       «Чёрт, Дрим—»       Под тяжестью чужого тела, поскальзываясь, монстр падает на спину, из последних сил прижимая брата к себе, но поздно понимая, насколько это бессмысленно: твёрдая поверхность никак не вредит их обмякшим чужеродным телам.       …Всё равно.       Прикрывая резко потяжелевшие глазницы, Найтмер сквозь полусон чувствует, как растворяются хаотичные мысли в оседающем белом шуме, как плавно стираются границы между ними, как их тела буквально сливаются в единую консистенцию.       Не в силах больше ни действовать, ни рассуждать, монстр глубоко вздыхает и позволяет себе некогда отвергнутую слабость — слегка прижимает притихшего на животе брата к себе, заключая в непривычные, давно забытые объятия. Что-то глубоко внутри него, наконец, щёлкает — и мир вокруг перестаёт иметь всякое значение.       Ему как никогда спокойно.       Опустошённое от всяких мыслей сознание замечает, как бережно чужие скользкие пальцы касаются его лица. Найтмер с трудом приоткрывает глазницы и опускает взгляд к близнецу. Чужие очертания размываются.       «Ты плачешь?» — немного удивлённо шепчет Дрим, невесомо поглаживая брата по щеке липкими костяшками. По его тёмному лицу растекается неровная улыбка. — «Что ж, поплачь».       Осознание бьёт в череп без промаха, и Найтмер кричит, но не слышит себя, и лишь слова брата отпечатываются в его памяти:       «Негативные эмоции делают меня сильнее».