Черное золото

Цзинь Гуан Яо мертв.

Эта весть разносилась по округе с невообразимой скоростью. Обволакивала, звучала из каждого угла, словно назойливый, отвратительный и тошнотворный туман. Такой же смрадный, как туман над полем битвы, что внушает победившим эйфорию, затмевает разум, прогоняет мысли осознания совершенного. От которого кажется, что те тысячи потерянных жизней — ерунда. «Могло бы погибнуть больше», — скажет победитель в глаза тем, кто потерял мужа, брата, отца или сына. Смешно и горько до удушающего спазма в горле. «Я прихожу четвертую ночь, Не зажигая свечей, Не обращаясь к посредникам И святым. Здесь холодно и темно, Мне кажется, я вижу дно, И плещется серебро У края воды.» Цзинь Лина постигла участь Цзян Чэна — на, пока еще хрупкие, мальчишеские плечи свалился целый орден. Не тот, что на окраине и численностью в сто человек, а тот, которому принадлежит имя одного из четырех великих — Орден Ланьлин Цзинь. «Тебе хотя бы не нужно поднимать орден с колен», — звучит укором, и Жулань не отвечает, лишь стискивает кулаки, впивается ногтями в кожу ладоней и, потупив взгляд и обронив короткое: «Я понимаю, дядя…», уходит. Он не оборачивается, лишь через силу расправляет плечи, пытаясь не показать свою слабость. Закусывает внутреннюю сторону губы, прячет разочарование и обиду из-за неполученной поддержки от единственного родного человека. «Я знаю — так много дел, Что некогда отвечать — Ни в море, ни в небесах, Но я прошу тебя о беде — Прошу не о чудесах». Внезапная ответственность давит, а всеобщее внимание душит. Он — мишень. Каждый его шаг сопровождается голодными волчьими взглядами. Они ждут, когда Жулань оступится, оплошает, отчается и станет безвольной куклой, позволит управлять собой. Мальчишка перестал доверять окружающим. Жулань не подпускает к себе никого. Он идет по той самой грани один, без веры в чужую поддержку. Мечется меж огней и каждый раз замирает, не решаясь. Стискивает зубы до скрежета и уходит, не позволяя приблизиться. Одному быть проще. Так не получишь кинжал под ребра. Наверное… Ему просто хочется в это верить. Цзинь Лину необходимо в это верить, и юноша упорно вбивает эту мысль себе в голову. «Один в поле не воин». Не воин, если у него нет власти. Противника всегда можно задавить, а недоброжелателя — лишить жизни, и никто ему ничего не скажет. Не посмеют. «Я чувствую этот взгляд Холодом по спине, Шепотом в темноте. Всех, отданных глубине. И трюмы полны смертей На призрачных кораблях.» И все же был тот единственный человек, в котором молодой глава ордена не хочет и никогда не хотел сомневаться — Цзян Чэн. Это слепое доверие обнадеживает, дает сил и внушает страх одновременно. Жу Лань боится предательства, боится не выдержать и сломаться. Все чаще хочется сбежать от проблем, как раньше, в так полюбившуюся Пристань Лотоса. И Цзинь Лин сбегает. Не говоря ни слова седлает коня и, не щадя животное, пускается вскачь. Позволяет себе эту слабость, но каждый раз возвращается с половины пути, расправляет плечи и надевает маску невозмутимости. А за спиной слышит шепотки, его сравнивают и платят за это жизнью и свободой. Мальчишка осторожен и устраняет всех, кто смеет в нем усомниться. Едва не переходит ту черту, за которой людей уже зовут тиранами. Имя Гуанъяо оказывается под запретом. Цзинь Лин все больше неосознанно взращивает в себе это семя ненависти. Винит Лянь Фан Цзуня во всем, собственноручно надругается над фресками с его изображением, сжигает рукописи. Уничтожает все, что с ним связано. От этого становится легче. Его боятся, говорят, что тот все больше становится похожим на Цзян Чэна, а Жу Лань лишь делает вид, что не слышит, закрывает глаза. Молодой глава вспыльчив, взбалмошен и порой несдержан. Он не боится пролить чужую кровь за сказанное в его адрес. Злые языки за спиной шепчутся тише, замолкают, стоит взору золотых глаз сверкнуть где-то рядом, а юноша лишь горько усмехается. Жу Лань не хотел этого, но и иначе не мог. Цзинь Лин закрывается от мира, не дает приблизиться к себе. Перестает шутливо язвить на шутки Цзинъи, лишь иногда отвечает что-то колкое и, неосознанно стараясь зацепить, отдаляется. В какой-то момент этот юноша в белых одеждах и вовсе исчезает из его окружения, лишь иногда при коротких встречах напоминая ему о прошлом. С Сычжуем он поругался лишь единожды, но этого хватило, чтобы тот отстранился сам и теперь лишь иногда кидал на него грустные взгляды, но не пытался улыбнуться. Со временем Жу Лань и вовсе начал забывать его улыбку, ту, которая немым укором всплывала в памяти в первые месяцы после ссоры. «Мне тревожно четвертый год, Мне кажется, что вот-вот Я брошу к ее ногам Весь мой опустевший флот.» Он дает себе слабину лишь в собственных покоях, среди бумаг и вина. Ранние детские слезы постепенно высохли. Он больше не рыдал, едва оставался один. Не выл от несправедливости и душевной боли, проваливаясь после этого в сон, беспокойный, зыбкий и не дающий нормального отдыха. Цзинь Лин все так же мало спит, но теперь спасается от лишних мыслей с помощью бумаг и алкоголя. Эта жидкость, оставляющая на языке терпкий сладковатый привкус, помогает забыться, не думать о лишнем. Одиночество тихим голодным зверем скреблось в душе. Подкидывало тяготящие мысли, воскрешало чувство вины, но… Время притупило все это, позволило привыкнуть, срастись с той маской сильного и независимого человека, стать другим, взрастило безразличие. «Я прихожу четвертую ночь Не зажигая свечей, Не обращаясь к посредникам И святым. Здесь холодно и темно, Мне кажется, я вижу дно И плещется серебро У края воды…»