Любовь и смерть

Все началось тогда, когда пространство вокруг нас было бесконечно плотным, а температура бесконечно большой. Мы были частью этого пространства. Окружающее не переставало сдавливать нас своей мощью. А потом случился взрыв. И мы начали отдаляться друг от друга с ужасающей скоростью в постоянно остывающей вселенной. Мне было страшно терять тебя, но я знал. Я уже тогда знал, что мы встретимся снова. И мы встретились в тот момент, когда светоч разума засиял в живых существах. Наша встреча была неизбежна и мы оба это знали. Наше будущее предсказано на много столетий вперед. Наши души бессмертны и, однажды соприкоснувшись, они никогда уже не смогут разлучиться. Но наши земные тела, эти оболочки, они несовершенны. Они болеют, стареют и умирают. Умирают иногда внезапно. И тогда душа одного из нас устремляется ввысь к источнику мироздания и ждет. Мы обречены на бесконечное скитание по физическим телам. Неизменно обретая и теряя друг друга. Там, на Земле, мы забываем о том, что вечность уже наша, что мы связаны с тобой навсегда. Там мы каждый раз начинаем все заново. И каждый раз страдаем, когда все заканчивается. Но однажды мы обретем вечное счастье. Мы сможем преодолеть все и наши души сольются в одну. Мы станем чем-то другим, более высоким, более развитым. Но пока нас ждет постоянный круг перерождений. Сколько раз нам будет суждено потерять друг друга — нам это не известно. Мы просто должны через все это пройти. Вытерпеть. Награда ждет нас. Слышишь этот зов. Тебя уже зовут. Тебе пора родиться. Я пойду следом за тобой. Мы встретимся. Мы обязательно встретимся.

V век до н.э. Древняя Греция. Афины. Одним из представлений, дававшихся сегодня в Театре Диониса, была трагедия Софокла «Царь Эдип». Произведение, в основе которого лежал хорошо известный любому гражданину Афин миф, потрясало своей глубиной. Не подвели и актеры, исполнявшие трагедию. Послевкусие переживаний, захвативших публику, не отпускало и сейчас, когда Бореас уже шел по Панафинейской улице, пересекавшей агору по диагонали. Сейчас здесь было непривычно тихо, но завтра с утра непременно закипит привычная жизнь. Бореас, как гражданин афинского полиса, конечно будет тут в центре городской жизни. Это был порядок, заведенный уже давно. Именно с утра здесь будет кипеть торговля, распространяться новости, обсуждать новые законы. Кто знает, может быть кто-то из философов объявится здесь со своими новыми идеями. А сейчас, по пути к дому Александроса, можно было обдумать свои эмоции от увиденной пьесы. Бореас долго думал о внутреннем конфликте Эдипа, о его вызове судьбе, о борьбе происходящей в глубине души мифологического царя. Определенно, все это не могло оставить равнодушным хорошо образованного афинского юношу. Кроме рассуждений о самой трагедии в голове вертелись и мысли совсем другого толка. Исполнитель роли Иокасты, жены царя Эдипа. Бореас не видел его лица, скрытого маской. Но его поразил голос. Такой глухой, непривычный для исполнителя женских ролей. Можно сказать, что даже чувственный. А его игра была на очень высоком уровне. Бореас мог смело утверждать, что смерть Иокасты потрясла его чуть ли не больше, чем страдания главного героя. В таких мыслях спускался Бореас с Акропольского холма. Этот юноша был гражданином Афин по рождению. Как и положено, отучившись в гимназии, Бореас на два года отправился в армию, а потом, в двадцать лет, занял свое место в городском совете. Все его дни теперь подчинялись жесткому расписанию полиса. С утра он отправлялся на агору, где проводил несколько часов. Период дневной жары он обычно проводил дома, а потом отправлялся либо к кому-то из друзей, либо в общественное собрание. Сегодня был особенный день. Начиналась неделя Дионисия, а это значит, что каждый день ожидалось новое театральное представление, которое, разумеется необходимо было обсудить в кругу уважаемых граждан Афин. Среди прочих собраний Бореас предпочитал то, что организовывал Александрос. Этот юноша был его одногодкой, гимназическим товарищем, другом по армейской службе. Почти всю жизнь они провели бок о бок, доверяя друг другу различные тайны, которые нельзя было вынести на собрание полиса. К тому же Александрос отличался неиссякаемой энергией и был горазд на выдумки. Бореас был уверен, что и сегодня он придумает, что-то интересное. — О, заходи, дорогой друг, — в доме Александроса было уже шумно. Казалось, что половина Афин была здесь. Бореас встряхнул свои кудрявые волосы и сел к остальным мужчинам. -Мы тут как раз обсуждаем новую пьесу Софокла. Она была удивительно прекрасна. Бореас кивнул и с удовольствием принял бокал разбавленного вина, поднесенный ему одним из рабов Александроса. Разговор шел своим чередом, стол привычно ломился от многочисленных кулинарных изысков. Так было заведено. Так было правильно. Бореас знал, что собрание разойдется не раньше, чем к утру. Неожиданно раздался стук в дверь. Хозяин дома поднялся, поднял кубок и громко сказал, перекрикивая всех дискутирующих о достоинствах и недостатках новой пьесы. -Друзья, сегодняшний вечер станет еще интереснее. Своим вниманием нас почтили сам Софокл и вся его труппа. Бореас вздрогнул. Мысли об исполнителе Иокасты снова влезли в его кудрявую голову. Интересно, какой он без маски. Он вглядывался в разношерстную толпу, ввалившуюся в дом Александроса. Кто же, кто же из них Иокаста, так запавшая ему в душу. Кто-то из актеров смущался, кто-то быстро включился в разговор достопочтенных мужей. Рядом с Бореасом присел миловидный парень. Он явно не был греком. Слишком светлые волосы и голубые глаза выдавали в нем чужеземца. Невольно Бореас залюбовался соседом, решив, что если не найдет Иокасту, то можно провести вечер и с ним. -Благодарю, — кивнул парень, когда ему поднесли бокал с вином. По спине Бореаса пробежали мурашки. Это был именно тот хриплый голос, который так запал ему в душу в амфитеатре. — Иокаста? — юноша склонился к соседу. — Я смотрю, тут есть любители запретного плода, да, — голубые глаза нахально смотрели на грека. -Как тебя зовут, — Бореас игнорировал колкость блондина, невольно любуясь чертами его лица. Что-то в них было такое, что вызывало какие-то смутные ощущения чего-то своего, родного, но давно забытого. — Для тебя я буду Иокастой. Ведь все равно завтра утром мы навсегда расстанемся, — актер, похоже, прекрасно знал все правила игры. -Пойдем, — Бореас встал и протянул руку светловолосому. Тот ухмыльнулся, но не заставил себя долго ждать. По правде говоря, ему самому понравился этот грек с его точеными чертами лица, длинными пальцами рук, мягким голосом. И уж, разумеется, молодой юноша был гораздо лучше, чем некоторые, обрюзгшие от винопития, собравшиеся за этим столом. Утро они встретили вместе. Бореас, проснувшийся первым, прислушивался к голосам, доносившимся из общей комнаты. Кажется, что там еще были те, кто не нашел лучшего занятия на ночь, чем обсуждение творения Софокла. Впрочем, юноша был уверен, что разговор уже давно перетек в другое русло. Грек перевел взгляд на сопящего ему в руку актера. Тот был прекрасен. Во сне он походил на обитателя Олимпа. Словно сам Эрот слетел сегодня ночью в эту постель и случайно заснул. Длинные ресницы едва заметно колыхались в такт дыханию. Губы, раскрасневшиеся от поцелуев. Спутанные светлые волосы. Сейчас Бореас знал одно, что он не хочет отпускать этого парня. Конечно, в Афинах открытое сожительство двух мужчин не было в ряду привычных вещей, но на подобных собраниях все закрывали на это глаза. Но, с другой стороны, если юноша, именовавшей себя Иокастой, захочет остаться в Афинах, то Бореас сможет этому поспособствовать. Нужно было понять только одно, нужно ли это блондину. Наконец, парень рядом зашевелился. -О, аттиец, доброе утро, — на Бореаса смотрела пара сонных синих глаз, — удивительно, что ты ещё здесь. Эрот проснулся и готов был нашкодить. А гражданину Афин в этот момент стало понятно, что, скорей всего, парень уже привык засыпать и просыпаться с разными людьми и сейчас ждёт награды, а не приглашения остаться в Афинах. Но Бореас решил все-таки рискнуть. — Здесь, как видишь, — Бореас улыбнулся одними глазами, — не смог уйти. Ты слишком прекрасен. — Ха, я знаю это, — светловолосый нагло и самодовольно растянулся в кровати. Он прекрасно знал, что все эти представители так называемой элиты восхищаются его красотой, сравнивая то с Эротом, а то и самой Афродитой. -Ты можешь посчитать меня безумцем, — Бореас приподнялся на руке и изучающе смотрел на собеседника, — но я хотел предложить тебе остаться в Афинах. Грек сам не верил, что произнес это. Настолько глупо это звучало, но у него было ощущение, что эта встреча неслучайна. Словно Мойры сплели их линии судеб для чего-то важного. Актер с удивлением взглянул на Бореаса, пытаясь увидеть подвох в ждущих ответа карих глазах. Остаться в Афинах можно было только по приглашению гражданина полиса. Неужели он так был настолько хорош ночью, что это самое приглашение последовало на утро само собой. — И чем же я обязан такой роскошной награде за проведенную вместе ночь? — парень мягко опрокинул Бореаса обратно на ложе и сейчас хитрые глаза смотрели на него сверху. Неужели все дело в мои сценических талантах, или… — актер спустился ниже, оставляя обжигающие поцелуи на теле грека, — или все-таки дело не в сценических талантах, а в чем-то другом. Парень мягко коснулся одними губами возбужденной плоти грека и отстранился, глядя на него снизу вверх. -И что я тебе буду должен? — нежное касание языком, — ублажать по первому требованию? Бореас с легким стоном откинул голову назад и прикрыл глаза от подкатывающего удовольствия. Актер только усмехнулся, что ж он был сам не против такого расклада. Что-то было в этом греке такое, что заставляло сердце биться чаще. Ио, как сам себя окрестил актер, остался в Афинах, в доме Бореаса. Парень, владевший яркими ораторскими способностями, быстро обрел популярность в полисе. Конечно, он не обладал и никогда бы не получил права гражданина, но они ему были не нужны. В конце концов, он всегда был далек от всех этих законотворческих и прочих политических дел, а на войну ему не хотелось от слова совсем. Зато своим мастерством он быстро скопил сумму, позволявшую ему безбедно существовать. Он мог бы и покинуть гостеприимный дом своего благодетеля, но ни он, ни Бореас этого не хотели. Все таки Афины были странным местом. Раб здесь мог быть состоятельнее своего господина, безродный актер с подвешенным языком, оказывался влиятельнее представителей власти, а табуированые обществом отношения расцветали буйными цветами на глазах у всего полиса. И Ио нравилась эта атмосфера, а еще ему нравилось засыпать в обнимку с кудрявым греком. Все закончилось так же внезапно, как и началось. Спустя полгода, когда на рассвете в дом Бореаса вошли солдаты и забрали сонного Ио. Обвинение было кратким и ужасающим. «Убит гражданин Афин». — Бореас, клянусь Зевсом, я не убивал. Это наговор, — только и успел выкрикнуть парень, когда его уводили. Бореас сбился с ног, пытаясь помочь своему протеже. Он сейчас не думал о себе, хотя обвинение в убийстве ложилось темной тенью и на него. Ведь именно он выбил для бывшего актера право проживать в Афинах. Но греку было все равно. Все, чего он хотел — это вырвать любимого из лап правосудия. А там что угодно. Даже если его отправят в изгнание. Но главное, что они будет вместе, живые. Все было тщетно. Свидетелями выступали слишком авторитетные граждане. И их слова были гораздо весомее, чем слова и доказательства Ио. Бореас понимал, что все это поклеп, связанный с деятельностью парня в Афинах, но сделать ничего не мог. Приговор был вынесен. Ио ждала смертная казнь. А Бореас продолжал ходить, упрашивать, стараясь хоть что-то изменить. Но теперь уже речь не шла о спасении жизни, теперь грек пытался добиться для актера наиболее безболезненной смерти. Как безродный не гражданин Ио должен был быть забит камнями на площади Акрополя перед храмом Афины, но Бореас не мог допустить этого. Ему казалось, что тогда его собственное сердце разлетится на куски. Сделать почти невозможное получилось. Вид смертной казни был изменен. Ио подадут чашу с ядом. Такой легкой смерти могли ожидать только почетные граждане, но Бореас смог подкупить нужных людей. В то утро солнце на греческим городом светило особенно ярко. Ио стоял в окружении толпы, ждущей его смерти. Бореасу казалось, что парень сейчас выглядит выше, чем был на самом деле. Актер смотрел на толпу кобальтовыми глазами полными презрения и молчал. Наконец, ему подали чашу. Ио сделал несколько глотков и откинул прочь ненавистную посуду. Спустя пару минут ноги его подкосились, сам он судорожно схватился за горло, словно пытаясь выдавить из себя отраву. Бореас видел, как в глазах презрение сменилось на жгучую ярость, а потом на смертельный испуг. Наконец, парень рухнул на землю, по телу несколько раз пробежала судорога и все прекратилось. Тело давно унесли, праздные зеваки, после зрелища, разошлись по своим делам, а Бореас все стоял перед храмом, подняв, полные слез, карие глаза к небу. Налетел теплый порыв ветра, который взъерошил кудри и греку казалось, что в этом ветре он услышал едва различимый шепот: «Мы встретимся. Мы снова встретимся. Ты же знаешь».