Уроки

      - Как вас зовут? – спросил Андрей.       - Анатолий.       - А дальше что?       - Я приехал…       - Нет, - перебил Андрей, - отчество.       - Алексеевич.       - Вы приехали, - снова сказал Андрей, - чтобы получить главную роль.       - Да. Андрей рассматривал его, как будто Анатолий был животным, которое собираются купить. Да и остальные так смотрели. У кого-то насмешливая улыбка, у кого-то интерес: «Что сейчас будет?», кто-то просто смотрит как на мусор какой-то, а кто-то вот так же: как на животное. Анатолий под их взглядами смутился, опустил глаза. Рядом кто-то сказал тихо, но Анатолий ясно услышал: «Деревня… Костюм за дедом донашиваем…» Только тогда он обратил внимание на их одежду и на свою. Костюм у него был старый, да и рубашка не очень новая, и галстук, и обувь. Молодому человеку надо бы по-другому одеваться, но у него другого не было. Он ещё больше смутился, почувствовал, что покраснеет сейчас.       - Ну, ладно, - сказал Андрей, - давайте тогда… Что? Тарковский посмотрел на коллег. Кто-то покачал головой. Анатолий не знал его.       - Давайте… Стихотворение и басню прочитайте нам, пожалуйста, - сказал Андрей, закинув ногу на ногу и приготовившись слушать. Анатолий понял: они не воспринимают его всерьёз, и просьба прочитать стихотворение и басню – это только чтобы не отправлять его так, голословно, а сказать, что чтение не понравилось, голос, пластика. Но раз сказали читать – надо было читать и удивлять их. Может быть, это шанс.       - А какое стихотворение вы бы хотели? – спросил Анатолий.       - Как это какое? Какое знаете. – Андрей посмотрел на него с интересом.       - Может быть, хотите какое-то определённое услышать?       - Ивана Лодкина «На заре» знаете? – спросил кто-то. Расчёт его был понятен. Поэт был малоизвестный. Его и напечатали-то только раз в одном из журналов. Значит, Солоницын, скорее всего его не знал, но расчёт не оправдался. Стихотворение, правда, было замечательное. Анатолий выучил его сразу же, просто для себя. Поражать знанием поэзии он любил, но никогда не думал, что кто-то, кроме него, это стихотворение вообще запомнит. Анатолий кивнул и начал.       Вот теперь он почувствовал уверенность. Память подкидывала ему строчку за строчкой, голос, дикция, над которыми трудился ночами и днями, в любую свободную минуту – всё казалось ему в эти минуты идеальным. Он как будто был в другом месте. Только в конце посмотрел он на слушателей.       - Для театра в самый раз, - сказал тот же, который просил стихотворение. Анатолий опустил голову.       - Вы в кино снимались? – спросил Тарковский.       - В одном фильме. Короткометражном.       - Ясно. Ну… Фотопробы сделаем, раз уж вы ехали, надеялись… Володя, - Тарковский посмотрел через плечо, - когда на фотопробы?       - Да хоть сейчас.       - Анатолий Алексеевич? – обратился к нему Тарковский.       - Сейчас. Лучше сейчас. – Ответил Солоницын едва слышно. После фотопроб, когда сняли грим, вошёл Тарковский, позвал Анатолия.       - Поезжайте домой, - сказал Андрей, положив тёплую ладонь ему на плечо, - работайте. Роли у вас будут ещё. Фильмов много снимается. Вообще лучше начать с эпизодических ролей…       - Думаете, не подхожу? – перебил Солоницын. – Мне сценарий понравился. Давно я ничего такого потрясающего не читал. Тарковский так и держал руку у него на плече, и в том месте было тепло, и напряжение всё прошло, затихла обида на дурацкие обстоятельства, на людей, которые пришли на него посмотреть, чтобы развлечься.       - А кого хотите взять? – спросил Анатолий. Тарковский улыбнулся.       - Посмотрю фотопробы. Потом кинопробы сделаем. Торопиться нельзя. Актёр должен подходить не только по внешности. Но тут уж время надо… Пообщаться, понять человека.       Солоницын вздохнул. Времени у него не было. Надо было возвращаться. Его не надолго отпустили. Тарковский убрал руку с его плеча, но тепло и будто какие-то мурашки, приятные, завораживающие оставались в этом месте ещё долго. Почти до самой гостиницы.       Потом был поезд. Вокзал в городе. Репетиции в театре. Ночи и дни. Мысли. Стоит ли быть актёром? Зачем быть актёром, если роль в спектакле сводится к двум фразам? И все вокруг говорят: «Ты посмотри на себя. Ну, кого ты можешь играть?» Бесконечные разглядывания себя. Всё ему казалось в себе не таким: и слишком тонкие руки, и глаза некрасивые, и излишняя худоба. Он стал ловить себя на мысли, что часто думает о Тарковском и восхищается его внешностью.       «Почему он не стал актёром?» - думал Солоницын. Ему казалось, что у Тарковского-то как раз все данные для этого есть. Потом всё чаще он стал вспоминать это его прикосновение к плечу, и ему хотелось это почувствовать ещё раз. И, как ни странно, это случилось. Тарковский вызвал его вначале на кинопробы, а потом сказал, что берёт его на главную роль.       Вначале Анатолия поразило то, что Тарковский выбрал его. Ведь были такие актёры, и всё-таки он взял его. К Солоницыну никто не относился справедливо и так хорошо, как Андрей. Наверное, потому Анатолий так и полюбил его. Они много говорили, и Андрей заставлял его задумываться над такими вещами, так глубоко видеть жизнь. Анатолий был благодарен уже и за то, что Тарковский вообще с ним возится. Андрей однажды принёс ему джинсы.       - Это тебе. Подарок от меня. – Сказал Тарковский, глядя ему в глаза. Джинсы были дорогие. Сам себе Анатолий никогда бы не купил – денег бы пожалел, да и вряд ли хватило бы: надо же было домой деньги отправлять и самому хоть что-то есть.       - Я не могу, Андрей Арсеньевич, - сказал Анатолий тихо. – Спасибо. Но я не могу.       - Ты меня обижаешь, - сказал Тарковский. Солоницын весь сжался как-то, опустил голову и замолчал.       - Толик, - Андрей придвинулся к нему, протянул руку и дотронулся до подбородка, погладил ямочку. – Нельзя так. Это подарок. Я для тебя старался, искал, выбирал. Что там у тебя за предрассудки?       - Какие?       - Насчёт подарков. Солоницын замер. Андрей водил подушечкой пальца по ямочке. Это была не просто ласка, он хотел стать ближе, заставить его доверять. Никогда это место не было таким чувствительным.       - Это дорогой подарок, - сказал Анатолий.       - Ну и что?       - Я не могу. Тарковский переместил палец на щёку, осторожно погладил родинку.       - Выбрасывай свои брюки, - сказал Андрей, - старые они уже. И тебе размера на три поменьше надо.       - На три? - Анатолий улыбнулся. – Ну, вы, Андрей Арсеньевич… скажете...       - У тебя фигура хорошая. Показывать надо, а не прятать. – Тарковский заглянул ему в глаза. – Завтра в джинсах придёшь. Считай, что это моё задание. Он убрал от него руку, встал и пошёл к двери. Анатолий посмотрел ему вслед.       - Что смотришь? – спросил Тарковский, не оборачиваясь. – Отдыхай. Завтра работать начинаем.       Больше всего Солоницын ждал и хотел начать эту работу, показать, на что способен, доказать, что сможет. Только ничего не получилось. Тарковский изводил его репетициями, замечаниями, заставлял повторять одно и то же по пятнадцать, а то и двадцать раз. Анатолий чуть не плакал от его замечаний, но Андрей каждый раз вовремя останавливался. Солоницын всего за неделю узнал все этапы приближения слёз, а сдерживаться так и не научился. Если бы Тарковский решил не останавливаться, Анатолий разрыдался бы прямо на площадке, перед партнёром, перед группой. Он боялся представить, что было бы тогда. Это же самое последнее дело – расплакаться оттого, что не можешь справиться со своей работой, на которую сам просился, убеждал, настаивал.       Ночами он не мог уснуть – думал о завтрашнем дне, и усталость, напряжение, будто так и оставались в его теле. Утром всё начиналось снова, и к прежней усталости и разбитости присоединялась новая. Анатолий сильно похудел, измучился, стал ненавидеть себя за то, что не мог побороть свою природу. Тарковский говорил, что он должен не играть, а жить в этой роли, быть другим человеком, а если это не получается, значит, нужно заниматься и бороться с собой. Последнее как раз не получалось. Тарковский кричал на него, потом, раздражаясь, на остальных. Анатолий прекрасно понимал, что остальным досталось из-за него, и был уверен, что его никто не воспринимает всерьёз. Ему было тяжело ещё и оттого, что не с кем было поговорить, расспросить о Тарковском. Был у него только сам Тарковский, но задавать ему какие-то личные вопросы Солоницын стеснялся. Он даже на «ты» его не мог назвать.       Все вокруг нервничали. Съёмки шли медленно и напряжённо. Анатолий считал, что это из-за него всё так долго тянется. Он не замечал, что Тарковский точно так же репетирует и с другими, что и у них точно так же не получается, и на них он тоже орёт, а некоторых даже обзывает. Не замечал, потому что после каждой отснятой сцены прятался где-нибудь и старался успокоиться, а иногда быстро, пока никто не видит, вытирал слёзы. К счастью, Тарковский позволял ему такие передышки. Анатолий был и за это ему благодарен.       Солоницыну было всё хуже. Тарковский сказал ему, что, раз половина фильма есть, то теперь уже он не сможет поменять ни одного актёра.       - В общем, если фильм не получится, то только из-за тебя, - сказал Андрей, - так что учти. И начинай работать уже, Толя. То, что до этого было – никуда не годится.       Он осознал, что обратного пути теперь нет. Может, другой и радовался бы, но Анатолию стало только хуже. На нём теперь была ответственность за весь фильм. Тарковский не позволял ему отдохнуть ни минуты. Репетиции кончались иногда и в час ночи. Постояв под душем минут десять, Анатолий ложился спать, но часто просыпался. Во сне он вздрагивал, хотя раньше с ним такого не было. С такими нервами он бы долго не протянул. Нужно было какое-то успокоительное средство, посильнее валерьянки. Но где его возьмёшь? Да и как оно подействует? Быть сонным во время съёмок ему совершенно не хотелось.       На следующий день Тарковский снова накричал на него, при всех, и на этот раз слёзы подступили слишком близко. Настолько близко, что Анатолий не мог вздохнуть как следует – боялся, что капелька скатится по щеке. Он думал, что потерпеть осталось немного, что Андрей сейчас остановится и объявит перекур, но он всё говорил и говорил. В носу стало мокро, и трудно было дышать. Он вдохнул ртом холодный воздух, и стало полегче. Тарковский, наконец, посмотрел на него.       - Ладно, - сказал Андрей спокойнее, - перерыв. Подготовьте декорации. Анатолий, в мою машину. Солоницын кивнул и пошёл к сараю. Там была его одежда.       - Ты куда? – крикнул Тарковский, схватив его за локоть.       - Переодеться.       - Некогда. В машину. Солоницын прямо в рясе пошёл к машине, сел на заднее сиденье. Тарковский подошёл позже, сказал водителю, чтобы ехал в гостиницу.       - Ко мне в номер, - сказал Андрей, как только машина остановилась. Анатолий шёл за ним молча, не спрашивал ничего, только смутно ощущал опасность. Раньше Андрей никуда со съёмок не отлучался, тем более с актёрами.       Замок на двери щёлкнул. Андрей вошёл первым, Анатолий за ним. Андрей запер дверь и положил ключ в карман.       - С ролью ты не справляешься, Толик. А знаешь, почему? Солоницын опустил голову, сцепил руки. Тарковский прошёл к окну и сел на стул.       - Знаешь, почему тебя в ГИТИС не взяли? Думаешь, из-за внешности? Для актёра это не главное. Талант должен быть или ум. А если и то, и другое есть, то получается хороший актёр. А если ни того, ни другого, то… Андрей потянулся и зевнул.       - Скучно на тебя смотреть, Толик. Материал отснятый я показывал. Там все были… Скучно смотреть, неинтересно… А сценарий хороший. Роль хорошая. Ты портишь всё своей игрой. Анатолий вытер нос рукой. Платок остался в кармане пиджака.       - Поплачь, поплачь, - сказал Андрей, закуривая. – Лучше бы ты вчера плакал, когда снимали… Как ты учился? Заплакать – это ж самое простое.       - Вы мне то так объясняете, то по-другому, - сказал Анатолий, рассудив, что с роли его теперь всё равно снимут и терять ему нечего, - репетируем по часу по полтора одну фразу, другую… А как до целой сцены дойдёт – так и полдня прошло, и устали все. Заигрывается ведь материал…       - А ты хочешь с одного дубля? Без репетиций?       - Не с одного…       - Из-за тебя ведь репетируем, из-за тебя материал заигрывается. Анатолий вытер слёзы. Он доверял Андрею, считал, что тот говорит правду.       - Хватит плакать!       - Я не плачу. У Анатолия дрожали губы, и он прижимал пальцы ко рту, думая, что так сможет успокоить эту дрожь.       - Ну, что ты такой? – Андрей подошёл к нему, схватил за руки. – Ты телом своим не владеешь. Какой ты актёр? Анатолий глядел на него.       - Что смотришь? – Андрей сильнее сжал запястья, намеренно делая ему больно, ждал, когда попросит отпустить, но он не просил. Терпел. – Хочешь, научу? Он так сильно сжимал запястья, что у Анатолия набухли вены на кистях рук, а кончики пальцев побелели. Он кивнул.       - Веришь мне? – спросил Андрей.       - Да.       - Встань на колени. Анатолий даже не спросил, зачем это нужно. Сделал, как делал всё, что просил Тарковский.       - В глаза смотри.       Андрей отпустил его руки и посмотрел с интересом. Как тогда, когда Анатолий читал стихи. Он ждал от Солоницына хоть какой-то реакции, кроме этой готовности на всё, но Анатолий стоял на коленях и смотрел ему в глаза. Дыхание у него было не совсем ровное, но больше ничего не говорило о его волнении.       Андрей расстегнул ремень брюк, ширинку. Анатолий смотрел в глаза, только чуть нахмурился, напряжённо прислушивался и очень хотел посмотреть вниз. Когда почувствовал около губ его плоть, как будто ожил, отстранился, испугался сразу же, сказал неуверенно:       - Нет. Андрей схватил его за руки, снова притянул к себе.       - Открой рот и только попробуй закрыть, - сказал он. – В глаза смотри.       Анатолий подчинился, сосредоточился на том, что сказал Андрей: нельзя закрывать рот, а смотреть - только в глаза. Больно не было – только неприятно и непривычно. Он ничего не соображал. Почти сразу он почувствовал тошноту и почему-то перестал дышать, успел схватить воздух ртом между его толчками. Андрей всего на секунду потерял контроль. Он отпустил одну руку и надавил ему на затылок, несколько раз коротко выдохнул, вжимаясь в него. Было ли ему хорошо в эту секунду? Анатолий совсем не чувствовал себя причастным к его удовольствию.       По щекам хлынули слёзы. В горле были какие-то спазмы, он кашлянул, но рот был заполнен, и звук получился какой-то хлюпающий и противный. Андрей отпустил его, и он тут же упал, тяжело дыша. Изо рта вылилась беловатая жидкость. Выплюнуть её полностью не получилось, она словно обволакивала нёбо, язык, губы, свисая белыми тонкими ниточками и с подбородка. Анатолий хотел убрать её пальцами, испачкался и поднял глаза на Андрея, надеясь, что он поможет как-нибудь.       Андрей смотрел с отвращением.       - С тобой даже это скучно, - сказал он. - Умойся, и глаза не три. Сейчас крупные планы снимать будем. Ключ оставишь внизу. Водитель тебя отвезёт.       Анатолий понял только, что с роли его не сняли. Наверное, только это и помогло взять себя в руки. Он встал, прошёл в ванну. Чистой рукой открыл кран, прополоскал рот, умылся. Ни одной посторонней мысли в голове не было. Он действовал точно, как сказал Андрей. Анатолий осмотрел свою одежду. К счастью, на неё ничего не попало. Тогда он взял ключ и вышел из номера.       Тарковский вёл себя так, будто ничего не случилось. Анатолий даже подумал, а не приснилось ли ему то, что было всего полчаса назад. Только вот губы горели, и во рту ещё был этот вкус. Гримёрша спросила, что у него с лицом, и, увидев, что все прислушались и замолчали, наклонилась к уху и прошептала:       - Плакали? Он кивнул.       - Ну, ничего, - сказала она, выпрямляясь, - всё поправимо.       Анатолий готов был руки ей целовать за то, что она не опозорила его перед всеми. Когда Тарковский пришёл спросить, почему Солоницына так долго гримируют, она его даже не впустила. Вытолкнула и начала что-то уточнять по гриму. Андрей отвлёкся, заговорился, и это дало Анатолию ещё немного времени. Один из помощников гримёра принёс ему тёплого сладкого чая. Он сделал пару глотков. Оказалось, что сладкий чай успокаивает. Руки перестали дрожать, дыхание выровнялось, и оставшиеся на сегодня кадры были отсняты сравнительно быстро. Тарковский, конечно, орал, снова заставлял всё переделывать, но всё-таки пошло уже легче.       Вечером Анатолий вернулся в гостиницу, быстро ополоснулся под душем, и захотел спать. Так сильно спать ему не хотелось никогда в жизни. Он даже не запомнил, как уснул. Снов не было, но за ночь он отдохнул. Напряжение прошло, никаких мыслей, которые отвлекали его раньше, тоже не осталось.       Следующий день прошёл хорошо. Анатолий сознательно не позволял себе думать о вчерашнем, иначе не смог бы вообще ничего. Он сосредоточился на роли, на Андрее, на указаниях оператора, на партнёрах. На удивление, сыграть точно у него получалось со второго-третьего дубля. Репетиции больше не затягивались. Тарковский, правда, был мрачен. В обеденный перерыв он снова сказал Солоницыну, чтобы тот шёл в машину. Все это слышали. Анатолий шарахнулся от него, когда он, проходя мимо, хотел взять его за запястье. Позади стоял Николай Гринько, и Анатолий нечаянно наступил ему на ногу. В глазах у Анатолия, должно быть, отразилось такое отчаяние, что Гринько, осторожно отстранив его, сам взял Тарковского за запястье.       - Оставь парня в покое, - сказал Николай так, чтобы его слышал только Андрей. – Совсем голову потерял? Так я знаю, как вернуть. Думаешь, на тебя управа не найдётся?       Анатолий впервые увидел Тарковского таким удивлённым и растерянным. Андрей глядел на Гринько снизу вверх, выглядел таким беззащитным. Анатолий подумал, что и он вчера был таким же, и вместе с этим вспомнились вкусы, запахи, звуки… Он бросился к уборной, но приступ тошноты прошёл. Обернувшись, он увидел, как Тарковский оттолкнул Гринько, но за ним стояла почти вся группа.       - Тут коллектив, Андрей Арсеньевич, - сказала гримёрша, - вы уж, пожалуйста, разбирайтесь у всех на глазах. При всех. Чтобы все слышали.       Тарковский что-то тихо отвечал. Солоницын достал сигареты, отошёл подальше и закурил. Сейчас главным для него было не вспоминать и не думать.       После этого съёмки пошли быстрее. Стало казаться, что тело и, правда, стало другим, словно стало принадлежать ему безраздельно. Он как будто чувствовал каждый нерв, каждую косточку. Такого с ним не было никогда, он не хотел потерять это, но внутренний голос подсказывал, что это теперь с ним останется навсегда. Анатолий стал увереннее, Тарковский начал хвалить иногда, перестал кричать на него, причинять боль. Прикосновения его стали какими-то успокаивающими, какими были в самом начале. Анатолий боялся оставаться с ним наедине, но Тарковский больше его и не звал никуда, и сам к нему не заходил.       Солоницын стал скучать вечерами, но сам пойти к нему не решался. В это время он много думал о том, что произошло в номере. Вначале никаких чувств не было. Анатолий словно впадал в ступор, когда пытался поразмышлять об этом, но даже дать определение этому он не мог. Постепенно он решил, что всё это, конечно, неприятно и даже оскорбительно, но не смертельно. Это был просто урок от талантливого человека, и урок этот пошёл на пользу, потому что Анатолий действительно стал лучше справляться с ролью. Если это так, то Тарковского надо благодарить за это, и за всё остальное: за интересные разговоры, за талантливых людей, с которыми Анатолий не поработал бы больше нигде и никогда, за то, что Андрей верил в него, учил, показывал. А что кричал – так это характер у него такой. Каждый ведь со своим характером.       Когда закончилось озвучивание фильма и настало время прощаться, Тарковский пожал ему руку и спросил:       - Если роль предложу – придёшь? Анатолий ответил, не думая ни секунды:       - Да.