Уроки

      Анатолий, кажется, не осознавал, насколько был красив в те дни. Тарковский сам придумал грим для него: у Сарториуса должны были быть тёмные круги под глазами от недосыпа. Гримёрше пришлось постараться – получалось то слишком ярко и заметно, что это краска, то слишком бледно и совсем незаметно. Грим делали и переделывали почти до конца дня. Вечером, когда Анатолий совсем замучился ждать, начали снимать. Тарковскому подозрительно быстро всё понравилось, и это насторожило всех. Потом он отпустил всех домой, а сам остался смотреть отснятое.       Дома Анатолию не сиделось. Он пробовал читать, рисовать, хотел помочь жене приготовить ужин, но уронил на пол бутылку молока, и пришлось мыть пол и убирать стекло. Жена попросила вынести мусор. Анатолий вышел на улицу. Солнце садилось. Было как-то загадочно красиво. Вернувшись домой, он вошёл в комнату дочери, сел около неё и долго смотрел, как она играла с куклами.       За ужином он всё не мог наглядеться на жену. Отмечал мельчайшие её движения, изменения лица, улыбки.       «Какая она красавица, - думал Анатолий, - почему она меня выбрала? Ребёнка мне родила. Живёт со мной. Терпит меня ещё». Он вспомнил, как она целовала его прошлой ночью, как была ласкова.       - Спасибо, - сказал он, целуя её, - спасибо. Вкусно.       - И меня поцеловать, - сказала дочь.       Анатолий засмеялся, поцеловал её тоже. Потом отнёс дочь в ванную, искупал, и в полотенце принёс в комнату. Девочка устала за день, и уже почти спала. Жена уже легла – ждала его. Анатолий положил дочь на их кровать, взял пижаму и вышел, чтобы переодеться. Когда вернулся, дочь уже уснула. Он лёг на край кровати, поцеловал жену в лоб. Давно они так не спали – все вместе. Анатолию было хорошо и так успокаивало дыхание дочки. Он поцеловал руку жены и прошептал: «Спи».       На следующий день, хоть и был выходной, Тарковский позвонил Анатолию и позвал к себе.       - С тобой поработать надо, - сказал он.       Солоницын почувствовал, как где-то в животе собрался холод, как будто тело предупреждало его о предстоящей опасности. Он не забыл о том, что было на «Рублёве». Воспоминание это не стёрлось, а как будто даже ярче стало. Жене он, конечно, ничего не рассказывал. Он вообще никому об этом не рассказывал.       Анатолий взял сценарий, попрощался с женой и дочерью. Он уходил как будто навсегда. Дочка вдруг расплакалась и не захотела отпустить его. Анатолий вернулся в квартиру, чтобы успокоить девочку. Он стал загибать пальчики на её ручках, чтобы показать, через сколько часов будет дома. Жена, не обращая внимания на плачущую дочь, наклонилась и поцеловала его в губы, так, как целовала только когда они были наедине. Анатолий ответил на этот поцелуй, обнимая её, прикоснулся ладонью к спине, шее, груди. Дочка замолчала, терпеливо выжидая, когда родители и на неё обратят внимание.       - И меня поцеловать, - сказала она.       - И тебя, конечно, - сказал Анатолий, улыбаясь, - ты самая любимая.       Пока ехал, Анатолий уговаривал себя: может быть, не так уж всё и плохо. Что тогда нашло на Тарковского в гостинице? Это же не значит, что и теперь будет то же самое. Он уверил сам себя, что ничего такого не повторится, но чем ближе Анатолий подходил к дому Андрея, тем меньше был уверен.       Тарковский открыл дверь сразу же. Анатолий только успел руку протянуть к звонку. Резко открывшаяся дверь его немного испугала.       - Мои уехали на неделю. Так что нам есть место и время. Ты сценарий взял? Солоницын кивнул, потому что во рту у него вдруг стало сухо.       - Взял? – переспросил Тарковский.       - Взял, - ответил Анатолий.       - Идём. Андрей взял его за запястье и провёл в спальню.       - Ложись на кровать. Солоницын посмотрел на него. Во взгляде у него была какая-то жестокость, как тогда.       - Что случилось? – спросил Анатолий. – Зачем это нужно? Тарковский встал у двери, как бы преграждая ему путь.       - Ложись, Толик. Я тебе потом объясню, зачем. В самом конце. А пока ложись.       Солоницын подошёл к кровати и неуверенно посмотрел на Андрея. У него была куча вопросов: нужно ли раздеться, и как вообще ложиться – на живот или на спину, и главное – почему он вначале про сценарий спросил, почему он так смотрит на него.       - Прямо так ложись, - сказал Тарковский, поняв как-то, о чём он думает, - на спину. Анатолий лёг, не сводя глаз с Андрея.       - Полежи пока, - сказал он, - я сейчас приду. Сценарий ты в коридоре оставил?       - Да.       - Ну, полежи.       Говорил Тарковский почти ласково. Анатолий любил, когда он так говорил, но бывало это обычно перед тем, как Андрей собирался сделать ему больно. На кровати лежал мягкий плед, но Анатолий этого и не заметил – так он был взволнован неизвестностью, ожиданием непонятно чего. Андрей не торопился. Слышались его шаги в коридоре, в соседней комнате. Наконец, дверь открылась, и он вошёл. Анатолий следил за каждым его движением. Медленно обошёл он кровать, задёрнул шторы и вернулся к нему.       - Подвинься, - сказал Андрей, присаживаясь на край. Анатолий подвинулся.       - Удобно тебе? – спросил Тарковский.       - Да.       - А чего так вытянулся? Солоницын чувствовал напряжение во всём теле, хотя он и не пытался заставить себя расслабиться. К тому же, он не очень-то любил лежать на спине.       - Плед потрогал? – неожиданно спросил Андрей.       - Нет.       - Дотронься.       Руки Анатолий положил вдоль тела, так что достаточно было немного развернуть кисти и распрямить пальцы, но тело его вдруг стало таким неповоротливым и неуклюжим. Он потрогал плед. Действительно, ворсинки были мягкие, немного прохладные, но в тех местах, где с ними соприкасалось тело, ещё долго хранили тепло. Анатолий гладил ладонями плед, задумавшись о чём-то. Тарковский положил ладонь на его запястье, просунул большой палец под манжет рубашки, пару раз провёл по коже. Анатолий посмотрел на него, но Андрей сосредоточился на этой ласке. Чуть потянув его за руку, заставил согнуть её в локте, наклонился и поцеловал запястье, а другой рукой что-то вытащил из кармана. Оно звякнуло, и Анатолий посмотрел туда. Это были наручники.       - Андрей Арсеньевич, - сказал он, - это…       - Наручники. Взял в реквизиторском цехе.       - Не надо. Зачем это? – Солоницын мягко потянул руку, высвобождая её.       Тарковский отпустил его руку. Анатолий решил уйти, но он лежал ближе к краю кровати, на котором и сидел Тарковский. Чтобы уйти нужно было либо перебраться через него, либо преодолеть довольно большое расстояние до другого края.       - Я пойду, - сказал Анатолий и хотел сесть, но Андрей положил ему на грудь руку.       - Подожди. У нас репетиция, если ты не понял. Я тебя не отпускаю. Солоницын всё-таки сел, но посмотреть в глаза Тарковского не мог. Что-то тяжёлое, злое, сильное было у него внутри, и об это разбивались все его доводы, мысли, чувства.       - А что мы репетируем? – спросил Анатолий, неожиданно ослабевшим голосом.       - Твою роль. Солоницын молчал.       - Чего ты боишься? – спросил Тарковский. – Твоё тело – это инструмент, с помощью которого можно заставить чувства стать…насыщеннее, ярче что ли. И в то же время не переигрывать. Отчего актёр переигрывает? Анатолий посмотрел на него.       - Переигрывание оттого, - сказал Тарковский, - что человек телом пытается больше показать, чем душой. Понимаешь?       Солоницын кивнул. Ему хотелось почувствовать лёгкость, сосредоточенность на своей роли, как было тогда, на «Рублёве», но снова перетерпеть он вряд ли смог бы. Тарковский положил наручники ему на колени, и это вывело его из задумчивости.       - Ты не терпеть должен, а каждую секунду наслаждаться тем, что чувствуешь. Тем более, тебе и делать ничего особенно не нужно. Я сам всё сделаю. – Сказал, будто мысли его прочитал.       Солоницын пожал плечами. Всё равно он не хотел этого. Всё равно ему было страшно. Андрей взял его за руки, защёлкнул наручники на запястье, достал вторую пару и защёлкнул её на второй руке.       - Ложись, Толик. Я помогу тебе, - он придержал ему голову, чтобы он не ударился о спинку кровати. – Слишком близко лёг. Вниз чуть спустись. Солоницын старался лечь удобнее, но всё-таки в таком положении было не очень хорошо. Андрей взял подушку.       - Приподнимись, - сказал он, подложив её ему под поясницу. Стало лучше. Пугало только то, что он был прикован к кровати.       - Удобно тебе? – спросил Тарковский.       - Да.       - Ну, вот и молодец.       Андрей провёл рукой от коленей к ступням несколько раз. Наверное, это должно было успокоить, но Анатолий только сильнее разнервничался.       - Тише, тише, - сказал Тарковский шёпотом, просунул руку в штанину его брюк. – Разве я больно делаю?       Солоницын несколько раз вдохнул. Конечно, ему не было больно. Андрей просто водил пальцами по коже, и, кажется, ему самому это нравилось.       - Больно тебе?       - Нет.       - Приятно?       - Наверное.       - Как так – наверное? Приятно или нет? Ты тело своё чувствуешь?       - Да.       Тарковский перестал гладить, потянулся рукой к поясу его брюк. Анатолий сразу же попытался отодвинуться и испуганно посмотрел на Андрея.       - Лежи спокойно, - сказал он, - я ведь и ноги могу привязать. Двигайся назад.       Это испугало Солоницына по-настоящему. Действительно, он мог привязать и за ноги, и вообще ещё неизвестно, что он может сделать.       Он лёг обратно, но подушка, которая должна была быть под поясницей, теперь съехала в сторону. Он не решился попросить Андрея положить её под спину, да и не того стало.       Тарковский, не торопясь, расстегнул ремень, верхнюю пуговицу, и, чуть оттянув ткань, - молнию на ширинке. Анатолий смотрел, как он это делал. Ему казалось, что это происходит не с ним.       - Давай-ка снимем, - сказал Андрей тихо.       Анатолий приподнялся, чувствуя, как скользит по ногам ткань, а потом услышал, как Тарковский повесил брюки на стул. Посмотрев на него некоторое время, Андрей потянул вниз и трусы. Глянув на себя, Анатолий отвернулся. Конечно, рубашка была длинная и прикрывала бёдра, но Андрей сразу же поднял подол рубашки, открывая живот. Анатолий проглотил слюну и зажмурился. Не очень-то ему хотелось смотреть на себя. Тарковский положил руку ему на живот, должно быть, думая, что он всё-таки посмотрит. Прождав так с полминуты, Андрей опустил ладонь ниже. Анатолий снова проглотил слюну и сильнее отвернул голову, попытался было вывернуться из-под руки Тарковского, но вспомнил о его угрозе привязать за ноги и снова лёг.       Андрей ничего не делал – просто чуть прижимал ладонью член. Анатолий старался дышать ровно, но ничего не получалось, к тому же он чувствовал знакомую тяжесть внизу живота, разливающуюся по бёдрам, пояснице. Андрей немного сжал пальцы и усмехнулся.       - Толик, - позвал он, - посмотри на меня. Анатолий открыл глаза и повернул голову.       - Не отворачивайся, - приказал Тарковский.       Солоницын молчал. Андрей соединил большой и указательный палец, обхватил головку члена, начал двигать. Анатолию приходилось смотреть на это. Он хотел, чтобы всё поскорее закончилось. Такой медленный темп сводил его с ума. Дыхание он уже не контролировал, тело – тоже. Каждую секунду казалось, что ещё одно прикосновение к покрасневшей головке, и будет разрядка. Тарковский остановился, как только на пальцы ему попала прозрачная капелька.       - Андрей… Арсеньевич…       Тарковский убрал руку, достал из кармана носовой платок и вытер пальцы. Анатолий нетерпеливо смотрел на него. Так с ним никогда не поступали, и он подумал, что Андрей сейчас продолжит.       Аккуратно сложив платок, Тарковский спрятал его в карман, выдвинул ящик и взял из тумбочки какой-то журнал. Во рту у Анатолия пересохло. Захотелось пить, и он не мог понять, чего ему сейчас хочется больше: воды или его пальцев, медленно скользящих по горячей коже. Тарковский перелез через него и лёг рядом на живот, раскрыл журнал и начал читать.       Шли минуты. Анатолий закрыл глаза, пытаясь отвлечься от своих ощущений. Спустя какое-то время ему показалось, что жар начал спадать, что мысли снова приобрели какой-то строй, но в эту же секунду Андрей протянул к нему руку. Внимательно глядя в журнал, он обхватил его член и пару раз провёл по всей длине от головки к основанию. Анатолий от неожиданности ахнул, не смог удержаться – подался бёдрами вперёд, и Тарковский сразу же убрал руку.       - Андрей Арсеньевич, пожалуйста, не надо...       - Что не надо?       - Не надо так… Пожалуйста…       Тарковский не ответил, закрыл журнал и встал с кровати, обошёл её и снова сел около Анатолия на край кровати.       - Давай диалог с Кельвином. Первый. Я за Кельвина. Он произнёс первую реплику. Анатолий ответил, едва контролируя себя.       - Ты как говоришь? Ты так собираешься потом озвучивать? – закричал Тарковский.       - Нет… Не так. Мне плохо.       - Плохо? – Андрей дотронулся до головки большим пальцем, размазывая вновь появившуюся капельку. – А как ты будешь играть роль, если заболеешь? Да мало ли что может быть! Как ты будешь? Солоницын заплакал.       - Зачем вы меня так мучаете? Я же на съёмках… на съёмках так не буду… Для чего это?       - Откуда ты знаешь, что на съёмках будет?       - Я не могу больше, - он посмотрел на Андрея с надеждой, что тот поймёт его.       - Начинаем с первой реплики, - ответил Тарковский.       - Дайте воды, пожалуйста.       - С первой реплики!       Анатолий немного успокоился после этого диалога, смог взять себя в руки, и первую свою реплику сказал, как надо. Они продолжили. Андрей его больше не трогал, и Анатолий молился про себя, чтобы его увлекла эта репетиция, чтобы он вообще о нём не вспомнил. Но Тарковский вспомнил. Как только Солоницын ошибся в интонации, он ударил его по груди сценарием.       - Ты текст до сих пор толком не знаешь, - сказал Тарковский, - как можно с такой интонацией это говорить?       Анатолий молчал. Андрей со злостью швырнул сценарий на кровать, подвинулся поближе к Солоницыну и заглянул ему в глаза.       - О чём думаешь? Об этом? – Андрей обхватил член рукой.       Анатолий вскрикнул от неожиданности. Теперь прикосновение причиняло острую боль. Тарковский, не веря, что ему действительно больно, всё-таки успел сделать пару движений. Потом случилось что-то странное. Он почувствовал слабую боль в груди и понял, что уже не на кровати сидит, а лежит на полу. Анатолий толкнул его ногой.       - Хватит! – закричал Солоницын. – Отстань от меня! Мне больно! Андрей испугался, но в то же время был горд. Таким Анатолия он никогда не видел.       - Ну, вот, наконец, другие эмоции. То, что мне надо, - сказал Тарковский, вставая.       - Отпусти меня, - потребовал Солоницын.       - Отпущу.       Андрей достал ключи, отпер наручники. Руки у Анатолия затекли. Он сжимал и разжимал пальцы, стискивая зубы от покалывания.       Тарковский принёс стакан воды, но он не мог удержать его – руки дрожали. Андрей помог ему попить. Анатолий сел на кровати, тяжело дышал и тёр запястья.       - Толик, что там у тебя? Покажи. – Попросил Андрей, раздвигая ему ноги и убирая в сторону рубашку. – Больно?       - Больно.       - Ну, надо как-то… Давай я сделаю. Ты ложись.       - Не трогай, - Анатолий оттолкнул его руки, - может, так пройдёт.       Тарковский вышел. Анатолий услышал, как хлопнул ящик, а потом полилась вода в ванной. Он прикоснулся пальцем к головке, потёр, но кожа была сухая и очень горячая, и было больно. Андрей принёс мокрое холодное полотенце, положил, прикрыв низ живота, член и яички. Стало как будто бы полегче. Анатолию казалось, что каждая его мышца напряжена, что кровь прилила к каждой клеточке его тела. Руки у него так и дрожали, и сердце билось сильнее, чем обычно. Тарковский сидел рядом.       - Может, в душ пойдёшь? – спросил Андрей.       - Нет.       - Легче стало?       - Да.       Тарковский видел, что ему не легче. Он дрожал, как от лихорадки. Дрожь то проходила совсем, то начиналась снова. Анатолий всхлипнул, закрывая глаза ладонью. Андрей укрыл его другим концом пледа, перевернул полотенце другой стороной. Немного согревшись, Анатолий начал засыпать. Дрожь всё же успокоилась. Спустя полчаса Андрей убрал полотенце. Анатолий проспал до утра.       Андрей разбудил его рано. На улице было ещё темно. Солоницын спросонок не мог понять ничего в первые секунды, а потом вспомнил и попытался отодвинуться подальше.       - Завтрак готов, - сказал Тарковский, выходя из комнаты.       Анатолий откинул одеяло и посмотрел на себя. Собственно, посмотрел он потому, что снова почувствовал боль. Конечно, не такую острую, как вчера. Он лизнул палец, смачивая его слюной, прикоснулся к головке члена, закрыл глаза, наслаждаясь. Он не услышал, как вошёл Тарковский.       - Толик! – резко сказал он и схватил его за руку. – Что ты делаешь?       - Отпусти.       - Нам на съёмки через час. Вставай. Анатолий вдруг засмеялся. Ситуация, действительно, была комичная.       - Как я буду… - говорил Солоницын, задыхаясь от смеха, - как же я буду на съёмках… с этим… Заметно же будет… а потом… потом в кинотеатрах… Андрей Арсеньевич…       Он не мог остановиться, смеялся, пока хватало воздуха в лёгких. Андрей замахнулся и ударил его по щеке. Анатолий перестал смеяться, закрыл глаза и лежал так, тяжело дыша.       - Я тебе не разрешаю, понял? – сказал Тарковский. – Кончишь, когда я скажу. Анатолий открыл глаза и посмотрел на него. Андрей бросил ему брюки.       - Одевайся. Тебя одного оставлять нельзя, значит.       Солоницын оделся. Рубашка у него была мятая, но Андрей не разрешил ему поехать домой переодеться. Сказал, что на съёмках он всё равно будет в свитере, а со съёмок до дома и в мятой рубашке как-нибудь доедет.       Тарковский не оставлял его одного ни на минуту. Солоницын даже переодевался при нём. Андрей следил за каждым его движением.       - Что-то ты совсем похудел, - сказал Тарковский, - и позавтракать не успел сегодня. Анатолий промолчал. Все его мысли были заняты совершенно другим.       - Если всё сделаешь – отпущу домой пораньше, - пообещал Андрей.       Солоницын и на это не ответил, застегнул брюки и сел на стул – переобуться. Андрей подошёл к нему, слишком близко, просунул ногу между его ног. Пришлось выпрямиться и посмотреть на него.       - Толик. Ты понял, что мне нужно от тебя? Ремень брюк Тарковского оказался как раз напротив губ Анатолия.       - Понял, - ответил Солоницын, глядя ему в глаза. - Мне ботинки надо зашнуровать. Андрей сел на корточки.       - Знаешь, вчера ты очень хорошо сыграл. Может быть, тебе нужно это состояние?       Он положил ладонь ему на живот, осторожно сдвигая её ниже и нащупывая через ткань член.       - Не надо, Андрей Арсеньевич.       - Надо, - сказал он, - не можешь ты по-другому.       Солоницын смотрел на его руку, чувствуя, как в брюках становится тесно, а по мышцам снова разливается напряжение. Задохнувшись, Анатолий посмотрел на Андрея умоляюще, но он не остановился.       - Актёр должен уметь входить в состояние, - говорил Тарковский, то сжимая, то поглаживая его, - а если не может – что делать? Приходится режиссёру помогать. Солоницын откинулся на спинку стула и расслабился.       «Пусть всё закончится», - подумал он.       Ему легче было вынести его насмешки и замечания, чем это ужасное напряжение, когда в голове не было ни одной мысли, а каждый попадающий в поле зрения предмет, казалось, только сильнее возбуждал.       Тарковский убрал руку в самый последний момент. Анатолий потянулся к ширинке, твёрдо решив на этот раз действовать, но он схватил его за запястья.       - Вставай, - сказал Андрей властно.       - Мне шнурки надо…       - Встать.       Солоницын поднялся. Тарковский отошёл от него на шаг, посмотрел, как будто любуясь тем, что сделал.       - Ладно, завязывай шнурки, - сказал он, наконец.       Анатолий сел на стул, наклонился. Головка члена тёрлась о ткань, и потому руки тряслись, а в уголках глаз собрались слёзы.       - Быстрей! – Тарковский подошёл и тряхнул его за плечо. – Что возишься? Анатолий кое-как завязал шнурки, и они, конечно, развязались через минуту.       День тянулся и тянулся. Анатолий старался как-то прикрыться, пытался умножать и делить в уме большие числа, вспоминал стихотворения, и это помогало. Но потом к нему подходил Тарковский, и всё начиналось снова. Андрей уже даже не прикасался к нему. Одно только его присутствие, голос, запах вызывали эрекцию. Анатолий чуть не плакал от стыда. Он был уверен, что все всё видели. Особенно стыдно было ему оттого, что рядом были женщины, и что они могли подумать о нём?       - Вправо я сказал! – закричал Тарковский. – Куда ты пошёл?       Солоницын вздрогнул от этого крика. Он забыл, что надо было уйти вправо, и теперь всю сцену придётся переснимать заново. Оператор потирал виски, партнёры смотрели на него с сочувствием.       - Толик, - сказал Тарковский, - идём, поговорим.       Он увёл его в один из павильонов. В нём должны были монтировать декорацию, и потому там не было мебели. Анатолий остановился у двери. Андрей взял его за руку, нежно потянул за собой за выступ стены.       Солоницын отвернулся на секунду и всхлипнул, быстро прижимая руку к носу, а потом опустился на колени перед ним, потянулся рукой к его бедру, прижался лбом.       - Андрей Арсеньевич, я не могу больше. Правда не могу…       - Я знаю, - перебил он. - Вставай.       Анатолий встал. Тарковский развернул его спиной к себе, обхватил одной рукой поперёк груди, расстегнул ремень, пуговицы и молнию на его брюках. Анатолий упёрся ладонями в стену, почувствовал, как Тарковский прижался к нему сзади, поцеловал в шею. Анатолий всхлипнул.       - Всё, Толя, всё. Сейчас… Потерпи… Андрей погладил его руки, грудь, поцеловал ещё раз в щёку.       - Сам или я? – спросил он шёпотом.       - Вы, - попросил Солоницын, удивившись своей смелости.       - Я сейчас занят. Потерпи до конца дня.       Анатолий резко обернулся, хотел вырваться из его объятий, но Андрей успокоительно прижался губами к его шее.       - Да пошутил я. Пошутил.       Анатолию хватило пары движений, а потом все звуки исчезли. Прикусив нижнюю губу, он толкнулся в руку Андрея и прижался лбом к стене, сильно вздрагивая. Тарковский, улыбаясь, размазывал сперму по его члену, наслаждаясь последними пульсациями. Анатолий часто дышал, медленно приходя в себя. Тарковский достал платок, дотронулся, но Анатолий попытался оттолкнуть его руку.       - Я вытереть хотел, - сказал Андрей, - на, сам тогда…       - Нет. Вы.       - Стой спокойно, - проворчал Тарковский, а когда Анатолий всхлипнул от прикосновения грубой ткани к чувствительной коже, он сказал успокаивающе, как будто с ребёнком говорил: - Тихо, тихо… Вот так… Последний раз…       Потом Андрей развернул его к себе, долго смотрел ему в глаза, гладил руками грудь, как будто пытался успокоить дыхание. Анатолий стоял спокойно и тоже смотрел на него.       - Ладно, одевайся, - сказал Тарковский, - пойдём. Твои съёмки закончились. Можешь домой ехать.       - А последняя сцена?       - Нормально там всё. Иди.       Дома ждала жена. Она потянулась к нему, чтобы поцеловать, но Анатолий отвернулся. Ему не хотелось никаких ласк. В этот день у них всё и закончилось. Они ещё были вместе несколько лет, но оба понимали, что это конец.