Уроки

      Закончив говорить, Тарковский повернулся. Анатолий вытирал пол тряпкой, и был так сосредоточен, что не видел его взгляда. Зато видел Кайдановский.       Андрей в первую минуту почувствовал брезгливость, и даже, кажется, неприязнь. Он разглядывал Анатолия, словно прикидывая, будет ли от него какая-то польза. Потом он увидел его тонкие запястья, заметил, какой он худой, как болезненно бледна у него кожа. На лбу и висках просвечивали вены. Андрей сделал шаг назад.       Анатолий, закончив вытирать пол, стал подниматься, опираясь на столик. Поднялся он не с первого раза. Ноги ещё болели – обезболивающее только начало действовать. Прихрамывая, он пошёл на кухню. Двигаться ему было тяжело. Дойдя до середины коридора, он остановился. Александр быстро подошёл к нему, обнял и, поддерживая под руки, помог дойти до раковины. Анатолий ополоснул тряпку.       - Пойдём, надо умыться, - сказал ему Кайдановский шёпотом.       Тарковский подошёл к ванной, встал у двери. Анатолий посмотрел на него, но попросить его отвернуться не решился. Они вообще ещё ни слова друг другу не сказали. Вздохнув, Анатолий начал расстёгивать рубашку. Тарковский смотрел вначале ему в глаза, а потом глянул ниже – на обтянутые кожей ключицы, на рёбра, впалый живот. Анатолий посмотрел на него, и увидел разочарование. Он опустил глаза. Что же будет, когда он совсем разденется? Расстегнув манжеты, он спустил один рукав. Тарковский, скользнув взглядом по синякам, уставился на рану на боку. Анатолий снял рубашку. Андрей посмотрел на ту рану, которая осталась после капельницы, закрыл глаза и отвернулся. Он не смотрел на Солоницына, пока тот умывался, прошёл на кухню и сел там на стул. Он не думал, что всё настолько плохо. Ему нужно было помогать во всём, и это значило, что Солоницын действительно, как и говорили все, больше никуда не годится.       Когда Анатолий вышел из ванны, и Тарковский увидел его в чистой одежде, умытого, он подумал, что выглядит тот в общем не так уж и плохо. Только уж очень худой, и кожа бледная, и запястья совсем тонкие. Андрей понимал, что не надо его вот так разглядывать, но сделать с собой ничего не мог. Состояние у Анатолия было ужасное, можно было и не спрашивать о самочувствии, а о чём спросить и что сказать, он не знал.       Анатолий сделал пару шагов и опустил голову, прижался лбом к стене.       - Мне плохо, - сказал он тихо.       Кайдановский вначале только обнял его, а потом вообще взял на руки и отнёс в комнату. Тарковский остался на кухне, растерянный и смущённый, но он был рад, что этого никто не увидел. Он успел взять себя в руки до того, как вернулся Кайдановский.       - Как он там? – спросил Андрей тихо.       - Ты зачем пришёл?       Кайдановский подошёл к нему очень близко, нарушая его личное пространство, что Андрею всегда было неприятно.       - Мне надо с Толиком поговорить, - ответил Тарковский.       - Почему раньше не приходил?       - Не твоё дело.       Кайдановский отошёл от него. Действительно, это было не его дело. У этих двоих было что-то, и им нужно выяснить отношения сейчас, пока у Анатолия есть силы. Александр не имел права выгнать Тарковского, хоть и очень хотел. Ничего не ответив, Кайдановский начал готовить завтрак. Андрей сел на стул, позади. Хорошо, что Александр стоял спиной к нему и не видел, как сильно он волнуется. Сцепив пальцы, Андрей сильно сжимал их, до боли, стараясь так унять внутреннюю дрожь. Он был настолько растерян, сбит с толку тем, что увидел. Ему казалось, что Солоницын не изменился, что у него такое же тело, такой же голос, такая же сводящая с ума улыбка, что он будет рад увидеть своего учителя, а всё было наоборот. Анатолий стеснялся раздеться перед ним, зная, как неприятно смотреть на его раны, а потом, увидев, что Тарковскому правда неприятно, так равнодушно взглянул на него и сказал, что ему плохо. Значит, эта болезнь была для него важнее всего.       Андрей закрыл лицо руками, стараясь продумать свои слова, но мысли снова возвращались к Анатолию. Он не знал, что ему теперь сказать. Прошлая его речь, которую он даже записал, не годилась. Тарковского передёрнуло от отвращения, когда он вспомнил увиденные недавно раны и синяки. Он не мог видеть Анатолия таким. Андрей вообще терпеть не мог всякие болячки и ссадины, даже на себе, а на другом человеке тем более. Он сомневался, что сможет прикоснуться к Анатолию и говорить с ним, не раздражаясь.       - Иди к нему, - сказал Кайдановский. – Если надо поговорить, то лучше сейчас иди.       Тарковский отнял руки от лица, медленно встал и пошёл в комнату.       Анатолий по шагам понял, что вошёл Андрей, но лежал с закрытыми глазами, ждал. Ему хотелось, чтобы он позвал его по имени или дотронулся. Тарковский сел на стул, вздохнул.       - Анатолий. Прозвучало это как-то требовательно, хотя планировал сказать по-другому. Солоницын открыл глаза.       - Ты не спал?       - Нет. Боль прошла почти полностью, и потому Анатолий мог теперь думать о чём-то помимо своего состояния.       - Как ты? – спросил Тарковский, хотя понимал прекрасно, насколько ему плохо.       - Да вот так. Лежу, в основном… А вы как?       - Я… Приехал из Италии. Несколько дней назад… Анатолий посмотрел ему в глаза. Он бы простил Андрею всё, но только не ложь.       - Ты врёшь, - сказал Солоницын, переходя вдруг на «ты». – Ты уже две недели здесь.       - Какая тебе разница, когда я приехал? Что от этого зависит? Ты всё равно дома лежишь.       - Вот именно, что ничего не зависит! Почему ты соврал сейчас?       - Захотел и соврал! – ответил Тарковский, вдруг поняв, что этой фразой показал, как относился к Солоницыну всё это время.       - Пошёл вон, - шёпотом сказал Анатолий. – Не хочу тебя видеть. Никогда.       - Не увидишь, не беспокойся, - ответил, вставая, Тарковский. Разговор пошёл совсем не так, как он планировал.       Кайдановский услышал, как хлопнула входная дверь, а вслед за этим в комнате раздался какой-то шум. Он вошёл туда и увидел Анатолия. Он сидел на полу, в середине комнаты, и рвал какую-то бумагу. Александр не сразу понял, что это.       - Что это у тебя? – спросил он, подходя ближе. Солоницын не ответил, продолжая рвать бумагу на мелкие кусочки. Перевернув один из них, Александр понял, что это был портрет Тарковского.       - Толя, ну зачем ты? – он взял его за руки. – Зачем? Анатолий снова не ответил, вырвался и отвернулся. Кайдановский смотрел на него, не зная, стоит ли спрашивать, что случилось.       - Я его больше не увижу, - сказал Солоницын. Александр молчал, чувствуя, что он сейчас скажет ещё что-то.       - Я так хотел, чтобы он меня любил… Думал, что если буду ему всё позволять, то он будет любить меня. Думал, что он на самом деле и любит, только показать этого не может… А я ему совсем не нужен. Я для него даже не друг…       - Ты его любишь? – спросил Александр.       - Не знаю. Я хочу один побыть. Кайдановский вышел.       Тарковскому некуда было идти. Вернее, никуда идти не хотелось. Дворик у дома Солоницына был тихий – не все квартиры ещё были заняты. Андрей сел на скамейку у подъезда, достал сигарету. Пачка была почти полная. Он закурил. Его планы рушились, и виноват в этом был он сам. Андрей затянулся, закрыл глаза. Родители не приучили его проявлять свои чувства. Как бы сильно он ни любил, показать это у него не получалось. Он не мог приласкать ни словами, ни прикосновениями. К тому же он совершенно не мог прикоснуться к человеку, даже к любимому, если не был уверен, что тот только что из душа. Видеть любимого человека больным он тоже не мог. Тут не было брезгливости, просто от жалости и нежности у него что-то сжималось внутри, и он едва сдерживал слёзы. Вот и сегодня за грубостью он хотел спрятать светлые и приятные для другого человека чувства, и это привело к тому, к чему приводило всегда. Это привело к концу, таком страшному, если вдуматься. Анатолий умрёт, не узнав его. Единственным правильным решением сейчас было вернуться и выслушать Солоницына. Конечно, у него накопилась обида, и он должен высказать это ему в лицо. Может быть, от этого обоим станет легче. Тарковский должен сесть и просто слушать его, держать за руку, согласиться с ним во всём и попросить прощения. Но Андрей так не делал никогда в жизни. Если он расставался с кем-то, то расставался навсегда, если кто-то прогонял его, то он возвращался только после того, как его чуть ли не на коленях об этом умоляли. Это было частью его личности, и бороться с этим он никогда не думал, потому что, как ему казалось, это ему совершенно не мешало в жизни.       Докурив одну сигарету, Андрей достал вторую. Если сейчас вернуться, то как он посмотрит на Анатолия? Что скажет? Он не умел утешать и успокаивать, не умел ласкать, наверное, и любить не умел. Задумавшись недавно, в связи с обстоятельствами, с кем бы он хотел провести остаток жизни, Андрей вдруг понял, что в мыслях у него только Анатолий. Тарковский понял, что он единственный, с кем ему было хорошо, а все эти издевательства были ширмой, за которой он прятал глубокое и сильное чувство.       Из подъезда вышел Кайдановский и остановился, удивлённо глядя на него.       - Курить будешь? – спросил Тарковский.       Александр взял сигарету, достал спички, но Андрей протянул ему зажигалку. Он смотрел на дым и на падающий пепел, на колыхающиеся от небольшого ветерка листья.       - Я знаю про брата, - сказал вдруг Тарковский, - знаю, что он уехал, и вы пока вдвоём. Я завтра уезжаю в Италию. Потом во Францию. Это надолго. Помочь я так, физически, не смогу, но денег оставлю. Анатолию, может, что-нибудь надо?       - Ему тебя надо. Не уезжал бы ты. Хоть дня три побудь.       - Мы поругались. Да и что я с ним делать буду?       Тарковский понял теперь, что вся его затея обречена на провал, потому что даже если он скажет Анатолию, что любит, тот ему не поверит. Как можно любить, не проявляя любви? Конечно, он не поверит, а его ласки будет воспринимать как очередное издевательство. Андрей представил, как попытается дотронуться, чтобы сделать приятно, и ничего не получится, как всегда. Чем стыдиться этого, лучше убежать. Андрей никогда не грустил по-настоящему. Горе случалось всегда неожиданно, и подготовиться он не мог, а сейчас было по-другому. Любимый человек умирал, прямо сейчас, и он мог облегчить его страдания, но мешало собственное упрямство.       Увидев грусть в его глазах, Кайдановский сказал:       - Ну, как что? Что все делают. Способов много. Если любишь, придумаешь что-нибудь.       - Я не люблю его, - сказал Тарковский, но щёки у него при этом покраснели. Александр выбросил окурок.       - Пойдём в аптеку. Обезболивающее кончилось.       - Я домой пойду.       - Андрей, - Кайдановский преградил ему путь, - ну, почему ты с ним так поступаешь? Он же для тебе не пустое место, не просто актёр. Один раз в жизни сделай исключение. Для него. Он ничего не отвечал, смотрел куда-то под ноги.       - Идём, - сказал Александр, потянув его за руку.       К остановке Тарковский не свернул, дошёл почти до самой аптеки и вдруг остановился, позвал Кайдановского:       - Он меня выгнал. Что я ему скажу, когда придём?       - А из-за чего вы поссорились?       - Из-за меня.       - Само собой. Но что ты сделал?       - Соврал. Сам не знаю, зачем. Хотел, чтобы он почувствовал, что очень важен… для меня. И соврал.       - Ну, так ему и скажи.       Тарковский не мог говорить на важные и такие трудные для него темы без предварительной подготовки и обдумывания. Всё, что касалось отношений, а тем более любви было для него чем-то непонятным, и потому он всегда готовил аргументы в уме, а иногда и записывал. Спонтанность была для него подобна пытке, но деваться было некуда. Пока они шли назад, Тарковский срежиссировал у себя в уме целую сцену, проговорил все реплики за себя и за Солоницына, и уже около подъезда немного успокоился.       Анатолий сидел на кухне и дремал в кресле. После завтрака снова захотелось спать, но боль постепенно становилась сильнее, и он пользовался последними минутами затишья. Услышав шаги, он открыл глаза. Первым в кухню вошёл Тарковский. Анатолий отвернулся от него.       - Анатолий, - сказал он, - мы с тобой не договорили.       - Я с тобой говорить не хочу.       - Почему? – спросил Андрей, садясь рядом с ним на стул.       - Подумай. Только дома у себя.       - Чем я тебя так обидел? – спросил Тарковский. – Что неправду сказал? Анатолий резко повернулся к нему.       - Нет, конечно. Я для тебя… Я же всё ради тебя делал, столько терпел, столько позволял тебе и прощал… А ты мне даже позвонить перед отъездом не мог. Ты… Тарковский разозлился, напрочь забыв, что пришёл просить прощения.       - А что, ты за бесплатно это всё терпел? Тебе за каждую роль деньги платили. Не так было? Или тебе меньше всех платили? Ты вообще-то смотрел в ведомость? Ты гонорары видел свои и чужие? Ты думал, тебе так много платят за то, что ты красивый? Это я тебе эти деньги выпрашивал!       Об этом Анатолий не знал и, не выдержав его взгляда, опустил глаза, но Тарковский так разошёлся, что уже не мог остановиться.       - Ты думаешь, квартиру эту ты бы без моей помощи получил? Жил бы сейчас чёрт знает где. Может, в больнице бы уже был. О том, что Тарковский помог с квартирой, он тоже не знал.       - А что я к тебе не пришёл перед отъездом, так я думал, что ты всё равно скоро умрёшь… - тут Андрей замолчал, поняв, что зря начал это говорить.       На глазах у Анатолия выступили слёзы. Андрей чувствовал, что должен договорить фразу до конца, потому что смысл у неё был другой. К горлу подступил ком. Нет, договорить он не сможет, потому что сейчас расплачется, а хуже этого для него ничего не может быть.       - Простите меня, Андрей Арсеньевич, что я не умер, как вы рассчитывали… И за квартиру спасибо… Но раз уж так получилось, может, вы мне тогда умереть поможете? Раз уж я без вас совсем ничего не могу сделать.       - Толик, - Тарковский наклонился, хотел обнять, но вспомнил, что у него там синяки и отстранился. – Я не то имел ввиду.       Анатолий вытирал слёзы, но они текли из глаз сами собой, и он не мог остановить всхлипывания. На кухню вошёл Кайдановский.       - Это что? – спросил он Тарковского. – Я тебя привёл, чтобы ты извинился! А ты его до слёз довёл!       - Я не мог к тебе прийти, - сказал Андрей, - потому что правду знал. Анатолий вытер слёзы, взял протянутый Кайдановским стакан с водой, отпил немного.       - Какую правду? – спросил Солоницын.       - Ну, всё, хватит, - вмешался Александр. – Поговорили. Иди попей воды, Андрей. Тарковский сделал шаг к двери, но вдруг остановился и посмотрел на Анатолия.       - Все тебя жалеют, - сказал Андрей. – Бедный Толя… Заболел. Неизлечимой болезнью, надо же… А тебе это нравится. Да? Нравится, когда жалеют? Когда от всего оберегают… Нравится же, да? И ты сам себя жалеешь. Потому что это удобно. А никто тебе правду не скажет, что ты умираешь. И я не мог сказать. Потому и не пришёл. Потому что врать тебе не могу! Не мог я тебе в глаза смотреть и говорить, что всё будет хорошо! Анатолий глядел на него, уже спокойно.       - А сейчас решил сказать, да?       - Нет! – закричал Тарковский. – Ну, как ты не понимаешь? Ты мне нужен. Мне нужен актёр! Но надо ехать в Италию. Там съёмки будут. Я потому сюда и приехал, к тебе пришёл, потому что мне актёр нужен… Я тебя люблю.       Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, а потом Анатолий рассмеялся. Давно уже ему не было так смешно.       - Уйди, Андрей… Уйди, пожалуйста… - говорил он, задыхаясь от смеха.       Тарковский рванулся было к дверям, но Кайдановский встал в проёме и не пустил. Тогда он повернулся и сел на стул, закрыв лицо руками. Андрей почувствовал, как из глаз полилось что-то горячее. Он не умел плакать и боялся этого больше всего на свете. Он никогда не чувствовал себя хуже, чем сейчас: признался в любви, при постороннем человеке, и в ответ получил не равнодушие, а насмешку. Кто сказал, что хуже равнодушия ничего нет? Это не правда. Хуже, когда над тобой смеются.       Александр не знал, что делать: успокаивать Тарковского или выгнать, как просил Анатолий. С другой стороны, отношения нужно выяснить, и всё самое главное он теперь уже всё равно услышал. Оставлять Анатолия наедине с Андреем он боялся.       - И давно ты меня любишь? – спросил Анатолий.       В голосе у него была насмешка, и Тарковскому не хотелось отвечать, потому что оттого, что он сдерживал слёзы, в горле был какой-то спазм.       - Давно, - сказал Андрей, невероятным усилием взяв себя в руки.       - Думаешь, я тебе поверю?       Тарковский, вытирая лицо ладонью, повернулся. Анатолий никогда не видел его слёз.       - Это я тебя любил, - сказал Солоницын, - а ты пользовался. И сейчас пользуешься, только теперь, раз уж случай крайний, ты решил по-другому соврать. Так ведь?       - Нет, не так.       Глаза у Тарковского покраснели, нижние веки припухли, мокрые слипшиеся ресницы торчали, как лучики, губы, всегда плотно сжатые, теперь приоткрылись. Анатолий не мог оторвать от него глаз – смотрел, замечая каждое изменение в его лице.       - Не могу я, - сказал Андрей, - все эти нежности… Я не привык…       Он никогда ни перед кем не оправдывался, и сейчас выглядел так жалко, что даже у Кайдановского внутри что-то дрогнуло.       - Я сделать могу, - продолжал Тарковский. – Что-то реальное… Помочь, попросить… А это всё – не умею.       Анатолий не знал, что ответить. Он всё-таки не верил ему, чувствуя, что Тарковский чего-то не договаривает.       - Я такое сделал… - сказал Андрей, снова отвернувшись, чтобы не расплакаться. – Мне предложили в Италии остаться. Навсегда. Не просто так, конечно. Я поставил условие: тебя забрать. Там больница есть. Я с врачом говорил. Он сказал, что есть ещё надежда. Может быть, можно будет ещё немного… тебе жизнь продлить, Толя. Тарковский повернулся к нему, стараясь заглянуть в глаза.       - Толик, - прошептал он, - давай уедем. Какая тебе разница, где болеть – тут или там? Роль сыграешь, мы тебе расписание сделали уже. По два часа в день будешь работать, а потом на машине в больницу. Тебя там полечат. Может, поживёшь ещё… Поживём. Вдвоём. В Италии.       - И кто же меня возьмёт актёром, если я болею и могу умереть неожиданно? – спросил Солоницын.       - Возьмут. У нас договор. Я публично откажусь от СССР, расскажу, как меня тут травили, снимать не давали, дам интервью ещё… В общем, много условий. Но зато мы вместе будем.       - И какие там ещё условия? – спросил Анатолий.       - Ну, всякие… Ничего такого…       - Это слишком дорогой подарок для меня. Тарковский встал и посмотрел на него сверху вниз.       - Я всё равно уеду и там останусь, - сказал Андрей снова повышая голос, - а ты – вместо того, чтобы благодарить, ещё и выделываешься! Перед кем? Передо мной? Если бы не я, где бы ты был? Спился бы в своём Свердловске? Солоницын так разозлился, что боль вдруг будто бы совсем прошла.       - Ну, спасибо, и от алкоголизма меня спас. Может, мне теперь на колени встать перед тобой? – спросил Анатолий. – Тебе же тогда понравилось. Ты меня и тогда отчего-то спасал?       - Нет, - ответил Тарковский, от стыда опустив голову. – Я тебя хотел. Толя, ну зачем ты это? Зачем вспомнил?       - Я всё помню, Андрей. Но не потому, что тебя любил, а потому что это самые ужасные воспоминания. Я-то думал, что ты меня научить хочешь, великого актёра из меня сделать, а ты мной попользоваться хотел. Ну, как я тебе доверять могу?       Тарковский сел на стул. Они зашли в тупик, который сами себе и организовали, уже давно. Если бы Анатолий не заболел, то их странные отношения так и продолжались бы. Андрей мучил бы его, а он бы стойко всё выносил и ждал чего-то, не предпринимая попыток сблизиться. И это со стороны Анатолия было местью за всё, что он терпел от Андрея. Если кто-то из них и мог предложить близость, то только Анатолий, но он никогда не делал этого, хотя не мог не догадываться.       - Мы друг друга мучаем, - сказал Тарковский.       - Я не знал, что ты меня любишь. Ты этого никак не проявлял.       - Но теперь я признался. И я тебя прошу поехать со мной.       Анатолий отвернулся от него, закрыл глаза. Он боялся Тарковского. Зная его характер, Анатолий мог поверить, что именно так Андрей и любит, но остаться с ним вдвоём – это может быть опасно. Он представил, что сможет сделать с ним Тарковский. Анатолий ведь и раньше не сопротивлялся, а сейчас, больной, он просто не сможет дать отпор. Он вспомнил то, что делал с ним Андрей, и его передёрнуло от нахлынувших неприятных ощущений. Сейчас он такое не вытерпит. А как он смотрел на Анатолия сегодня утром! Видно же, что ему противно, но если любишь кого-то, разве может быть противно? Солоницын не мог понять, как могут сочетаться любовь и жестокость.       Кайдановский, увидев, что они успокоились, подошёл к плите, включил газ и поставил чайник. Анатолий посмотрел на него и снова закрыл глаза. Он чувствовал на себе взгляд Андрея. Это ни с чем нельзя было спутать. Анатолий вспомнил вдруг, что помимо этих страшных, оставшихся навсегда в памяти болезненных воспоминаний, было ещё кое-что. Андрей всё-таки способен был на нежность, если очень хотел. Анатолий вспомнил, как прикасался он к его плечам, как гладил по груди, целовал в шею. Это было всего один или два раза, но это запомнилось. Анатолий улыбнулся, обнаружив и более раннее воспоминание: Андрей гладил его по ямочке на подбородке, и, кажется, ничего приятнее этого никто ему не делал.       Тарковский увидел, что он улыбнулся. Он так любил его улыбку, его голос, глаза, его готовность всё сделать, всё вытерпеть, простить. Андрей вспомнил, что шёл, чтобы попросить прощения. Это единственное, что он планировал сказать Анатолию, но всё пошло не так. Андрей наговорил ему столько всего. Анатолий не должен был ничего этого знать. Если ему было суждено умереть, то только в объятиях Андрея, в Италии, в хорошей больнице или дома, на удобной кровати, но Андрей всё равно должен был быть рядом. Анатолий должен был умереть, зная, что всё-таки сыграл в ещё одном хорошем фильме, а не чувствуя вину за то, что Андрей ради него остался в Италии без шанса вернуться на родину и увидеть сына.       - Давайте чай пить, - сказал Кайдановский, расставляя на столе чашки и блюдца. – Толя, тебе полчашки налью?       - Да. Спасибо.       Андрей положил две ложки сахара, размешал и отпил. Он любил горячий сладкий чай. Анатолий вспомнил, что раньше тоже так любил, а теперь он уж и не помнил, когда с удовольствие принимал хоть какую-то пищу. Впрочем, сейчас он ощущал давно забытое чувство голода, и сам себе не верил.       - Саша, я есть хочу, - попросил он.       - Есть? – Кайдановский обрадовался, потому что брат Анатолия говорил, что от него такой просьбы не дождёшься, и еду в него надо впихивать чуть ли не насильно. – Суп есть. Бутерброды с колбасой. Каша рисовая – я разогрею, если хочешь. Яблоки. И…       - Бутерброды. И суп. Только немного.       - Хорошо.       Анатолий смог съесть полбутерброда и почти половину тарелки супа. Такого с ним давно не случалось. Тарковский смотрел, как он ест.       - Ты тоже голодный? – спросил Солоницын.       - Нет. Просто на тебя смотрю.       - Может, поешь?       - Нет.       Анатолий ждал тошноты, но ничего не было. Они посидели молча некоторое время. Анатолий начал засыпать. От съеденной с удовольствием еды по телу разлилась приятная слабость. Александр тихонько сказал:       - Толя, пойдём на диван. Тарковский не знал, что ему делать: остаться здесь или пойти за ними.       - Андрей, идём, - позвал Кайдановский.       Анатолий, кажется, не возражал, но Тарковский не был уверен, что у него остались силы возражать. Он выглядел совершенно измученным и очень слабым. Когда он лёг, диван почти не прогнулся под его тяжестью.       - Вы не уйдёте? – спросил Анатолий, находясь уже на грани сна.       - Нет, - сказал Кайдановский, - посидим с тобой. Спи.       - Лучше полежите, - ответил Анатолий, открыв глаза, - со мной.       Тарковский лёг к стене, Кайдановский – с краю. Анатолий оказался между ними. К Андрею он лежал спиной – не мог повернуться из-за раны, а на спине лежать не любил. Обнять его было нельзя тоже из-за раны, но можно было гладить пальцы и предплечья, грудь, живот, спину. Тарковский боялся к нему прикоснуться, потому что не запомнил точно, где у него нет ран и синяков. Александр не хотел прикасаться к нему при Андрее, потому что боялся этим разрушить то, что, кажется, начало зарождаться между ними. Анатолий уснул мгновенно, прижавшись лбом к локтю Кайдановского и ощущая на своей спине взгляд Андрея. Всё-таки приятно было его чувствовать.       Тарковский не мог уснуть от переживаний. Он понял, что Анатолий боится ехать с ним, но как исправить это Андрей не знал. Так, раздумывая, он прислушивался к тяжёлому дыханию Анатолия. Во сне он весь сжался от боли, но всё-таки не просыпался. Андрей глянул на Кайдановского.       - На спине у него ничего нет, - сказал он шёпотом, - можешь дотронуться.       Андрей положил ладонь ему на спину, между лопаток, и ощутил биение сердца. Анатолий на прикосновение никак не отреагировал – спал крепко. Выждав немного, Андрей провёл пальцем по позвоночнику вниз и вверх. Снова задумавшись, стал обводить, едва касаясь, каждый позвонок. Он как-то раз видел Анатолия раздетым и тогда ещё приметил родинку у него на спине, и сейчас ему захотелось поцеловать её. Через рубашку не видно было, но Андрей поцеловал наугад, не стесняясь того, что Александр смотрел. Родинка чуть выступала над кожей, и он почувствовал её губами. Противно не было, но Андрей знал, что это только сейчас, когда он не видит его тела.       Кайдановский приподнялся, прикрыл ладонью ухо Анатолия и сказал шёпотом:       - Андрей, ты понимаешь, что делаешь? Тарковский кивнул.       - Он же ради тебя что угодно… Он тебе прощает всё… Если бросишь его там – я тогда не знаю… Я тебя и в Италии достану…       - Не брошу я его.       Анатолию снилось, что он едет в машине по тёмной дороге. С двух сторон был лес, но деревья все были разные, и от них в глазах рябило, да ещё и в машине что-то гремело и звякало. Он хотел остановить её, хотя бы просто сбросить скорость, но ничего не выходило. Наконец, впереди он увидел ещё более глубокую тьму, чем та, что окружала его. Это была пропасть, и машина сорвалась и полетела вниз. Он дернулся, чувствуя, что падает, и в эту секунду кто-то схватил его, прижал к себе.       - Толя, Толя, тише, - прошептал Александр. – Не бойся…       Анатолий открыл глаза. Его прижимал к себе Тарковский – осторожно держал, так, чтобы не задеть раны. Кайдановский присел на корточки, вглядывался в его лицо.       - Приснилось что-то? – спросил Александр. – Я покурить выходил.       - Да. Как будто я падаю… падал.       - Ты так сильно дёрнулся, - сказал Андрей.       - Извини. У меня теперь такое часто…       Анатолий повернулся на спину, со вздохом распрямляя затёкшие ноги. Тарковский смотрел на него, положив ладонь ему на грудь.       - Спасибо, - сказал Солоницын, глядя ему в глаза.       - За что?       - Что обнял.       Такие сны, с падениями, снились ему в последнее время чуть ли не каждую ночь. Проснуться сам он не мог, и оставалось только ждать этого падения во сне, чтобы проснуться от страха. Брат всего пару раз «поймал» его в момент падения, и Анатолий потом долго не хотел его отпускать, просил полежать с ним хотя бы полчаса. Алексей ему обычно отказывал, потому что с утра нужно было работать и ухаживать за ним, а спал Анатолий очень беспокойно. Уснуть рядом с ним всё равно не получилось бы. Правда, Алексей иногда сидел рядом, пока он не засыпал.       Тарковский посмотрел на задравшуюся у него на животе рубашку, убрал руку от его груди, чтобы поправить подол. Пальцы коснулись гладкой и горячей кожи. Анатолий напрягся, внимательно глядя, что делает Андрей. Поняв, что он всего лишь пытается опустить рубашку, он расслабился, приподнялся немного, чтобы помочь ему. Всё-таки руки у Андрея были ласковые, от прикосновения стало теплее. Анатолий закрыл глаза. Спать он уже не мог – было слишком больно. Тарковский погладил его по животу, снова положил ладонь на грудь. Он чувствовал через рубашку каждое ребро, каждый удар сердца, и как при дыхании поднимается и опускается грудная клетка. Анатолий, кажется, не был против его ласк. Андрей дотронулся до воротничка его рубашки, расстегнул одну пуговицу и посмотрел. Тонкие ключицы некрасиво выделялись под кожей, были видны голубоватые сосуды. Андрею это не нравилось, и он хотел уже запахнуть рубашку, чтобы не портить себе удовольствие, как вдруг заметил небольшую впадинку между ключицами. Там кожа была светлая и, наверное, тёплая. Он прикоснулся пальцем, обводя впадинку по краям, улыбнулся чему-то.       Александр всё это время смотрел на Тарковского и, завороженный его движениями, сказал тихо:       - Расстегни до конца. Лучше сейчас посмотри на него…       Анатолий всё слышал. Он сам понимал, что выглядит отталкивающе, и если для Андрея это проблема, то пусть лучше поймёт это сейчас.       Он сам расстегнул свою рубашку. Тарковский смотрел, как двигаются тонкие красивые пальцы, хотел взять его запястье, но Александр схватил его руку.       - Тише ты, у него там…       Анатолий положил руки вдоль тела и открыл глаза. Ему хотелось видеть, как смотрит на него Андрей. Руки у Тарковского дрожали. Он развёл в стороны полы рубашки, посмотрел вначале на рёбра, потом на бок – где осталась рана после операции. Рана вызывала отвращение. Андрей вряд ли смог бы прикоснуться к коже рядом с этим местом. Впрочем, если туда не смотреть, то всё остальное выглядело вполне сносно.       - Это надо вылечить, - всё-таки не удержался Тарковский, - смотри, вон кожа какая красная по краям.       Солоницын закрыл глаза. Все его раны нужно было лечить, а чтобы лечение пошло на пользу, нужно было нормально питаться, и в этом заключалась основная проблема.       От прохладного воздуха кожа у Анатолия покрылась мелкими пупырышками, волоски на груди приподнялись. Андрей улыбнулся и провёл ладонями от ключиц к животу, стараясь согреть. Кайдановский смотрел на это всё с завистью, и Тарковский поймал его жадный взгляд. Он взял Александра за руку, укладывая её ладонью на грудь Анатолия.       Кайдановский подчинился. Было странно, но он понимал, что это может быть последний раз, когда он прикасается к Анатолию. Под ладонью он чувствовал тёплую сухую кожу. Чуть сдвинув руку, он провёл пальцем по почти незаметной ложбинке под правой грудью, наклонился и прикоснулся губами, подул тёплым воздухом. Тарковский тоже наклонился и поцеловал Анатолия в ямочку над ключицей, не переставая водить ладонью по животу.       Александр погладил по рёбрам, как будто обозначая для себя путь, а потом поцеловал, подолгу задерживаясь, чтобы лизнуть. Самые нижние рёбра так сильно выделялись под кожей, что Александр не удержался – прикусил немного, и Анатолий дёрнулся.       - Прости, прости, - зашептал Кайдановский и потёр это место пальцем.       Должно быть, прикусил он слишком сильно – кожа в том месте порозовела.       Андрей тем временем целовал его живот, спускаясь ниже и ниже, к резинке штанов. Задержавшись там на несколько секунд, раздумывая, что сделать, он всё-таки провёл, чуть царапая кожу, по волоскам на животе. Выждав немного, поцеловал около пупка. Анатолий замер, но дыхание его участилось. Андрей обвёл пальцем пупок, осторожно раздвинул складочку, и Анатолий открыл глаза, оттолкнул его руку.       - Не надо там, - сказал он.       Тарковский сразу же убрал пальцы от живота, но положил руку на бедро. Анатолий посмотрел на него, потом на Кайдановского и сказал тихо и как-то неуверенно:       - Вы это… зачем вдвоём?       Александр запахнул на нём рубашку. Тарковский поцеловал его через штаны и положил голову на бедро, обхватил руками узкий таз.       - Толь, не уезжай, - попросил Александр, скорее шутя, чем действительно веря, что он останется. – Ну, зачем он тебе нужен?       Андрей улыбнулся, чувствуя щекой, как отозвалось его тело на поцелуй. Анатолий тоже это почувствовал и не хотел, чтобы Кайдановский увидел. Андрей опустил его рубашку, прикрывая пах.       - Я хочу жить с тобой, - сказал Тарковский, - обнимать тебя, помогать тебе… спать с тобой… Толя, пожалуйста… давай уедем.       Он почувствовал пальцы Анатолия в своих волосах, и задохнулся от сорвавшегося нечаянно стона.       Солоницын глядел на него, улыбаясь, несмотря на свою боль. Александр замолчал, тоже глядя на Андрея. Закрыв глаза, он наслаждался прикосновениями человека, которого любил. Андрей прижимался к нему губами, просунул руку ему между ног, лаская внутреннюю сторону бедра.       «Всё-таки они должны быть вместе, - подумал Кайдановский, - бороться тут бессмысленно. Лучше уж помочь».       Зазвонил телефон. Анатолий сразу же напрягся – сил приподняться у него не было.       - Я отвечу, - сказал Александр, вставая.       Как только он повернулся к ним спиной, Андрей приподнялся, немного спуская штаны с бёдер Анатолия и просовывая руку под резинку.       - Слушаю, - ответил Александр в коридоре. Дверь в комнату была открыта, но он стоял к ним спиной.       - Андрей, - прошептал Солоницын, чувствуя, что теперь ему точно нужна разрядка. Невольно вспомнилось, что сделал с ним Тарковский на съёмках «Соляриса». Кажется, он тоже это вспомнил.       - Я знаю, - сказал Андрей шёпотом. – Постарайся для меня, ладно? Потом Тарковский стянул с него штаны вместе с трусами и наклонился, сразу обхватывая член губами, пропуская его глубже.       - Ясно. Мы так и подумали, - говорил в коридоре Александр, - но Толик волновался, конечно…       Анатолий забыл всё на свете. Он не знал, что это настолько приятно. Никто ему так не делал, и он ловил эти новые ощущения, стараясь запомнить их.       - Толик? Ну, не лучше, конечно, - продолжал говорить Кайдановский, - но и не хуже. Сегодня купаться будем…       Андрей ласкал его, проводя языком то по набухшим венам, то по головке, слизывая солоноватую капельку. Анатолий уже едва сдерживал стоны, когда почувствовал вдруг ещё что-то, кроме боли. Волна наслаждения заставила его сжаться, прикусить нижнюю губу. Он не чувствовал ни боли, ни стыда, ни обиды. По телу прошла приятная дрожь, и стон всё-таки сорвался. Какая-то часть сознания твердила, что нужно сдержаться, но эта часть не могла пересилить этого позабытого уже удовольствия.       - Сейчас? Лежит. Нет, я позову, - сказал Кайдановский, обернувшись на его стоны. – Сейчас.       Анатолий открыл на секунду глаза, чтобы увидеть Андрея. Он тоже посмотрел на него, специально показывая ему, что проглатывает всё до последней вылившейся капельки. От этого зрелища Анатолий почувствовал ещё один оргазм, немного слабее прежнего, но он окончательно лишил его сил. Тарковский, поняв, что Кайдановский сейчас войдёт, одел Анатолия.       - Что с ним? – спросил Александр Андрея, подходя ближе. – Нашли время. Могли бы и до вечера потерпеть.       Анатолий всё слышал, но даже открыть глаза ему было тяжело. Тарковский ничего не ответил. Он внимательно смотрел в лицо Солоницына, отмечая, как он вдруг нахмурился и еле слышно вздохнул.       Александр махнул рукой и вернулся к телефону.       - Я ему передам… Не беспокойтесь, Алексей, он просто уснул. Да, как проснётся – сразу позвоним.       Кайдановский решил, что их лучше сейчас оставить в комнате вдвоём и ушёл на кухню – готовить обед. Солоницын понял, что звонил брат, и, значит, всё в порядке. Андрей застегнул его рубашку и укрыл одеялом, лёг рядом и поцеловал в висок. Анатолий тоже хотел его приласкать и неимоверным усилием заставил себя открыть глаза и высунуть из-под одеяла руку.       - Не надо, Толя, успеешь ещё, - Тарковский поцеловал его в ухо. – Спи, Толенька… Толюшка… Тошенька… Толечка… Анатолечка…       Андрей впервые называл его так, осознав вдруг, что не знает ни одного нежного слова, кроме его имени. Он говорил это шепотом, чуть касаясь губами его уха.       Анатолий пришёл в себя через полчаса, и Андрей всё это время был рядом. Как только он открыл глаза, Тарковский сказал: «Я тебя люблю».       Анатолий позвонил брату после обеда. Алексей волновался, просил прощения, что уехал, не попрощавшись. Оказалось, что его неожиданно отправили в командировку, а дома сломался телефон.       - Я послезавтра вечером приеду, - сказал Алексей, - но теперь уже с тобой буду, сколько понадобится.       Анатолий не стал ему ничего говорить по телефону. Он всё-таки боялся, что брат не приедет, а попрощаться с ним нужно было по-хорошему, может быть, на этот раз навсегда. Потом кому-то позвонил Тарковский, вернулся на кухню и сказал, что они уезжают через неделю.       - Тебя в больницу сразу положат, Толя, как приедем. Но я буду ночью с тобой – мне вторую кровать поставят. Днём я, скорее всего, буду к съёмкам готовиться – надо интерьер смотреть, натуру, костюмы…       Солоницын кивнул. Ему хотелось быстрее поесть и снова лечь – так он измучился за полдня. Они пообедали втроём. Тарковский рассказывал про какого-то общего знакомого, Кайдановский слушал, поглядывая на Анатолия. Он ел с аппетитом, и пусть съесть ему удалось меньше половины, это всё же неплохо. Потом Тарковский остался на кухне мыть посуду, а Александр отвёл Анатолия в комнату.       - Саша, прости меня за вчерашнюю ночь, - сказал он.       - Ну, что ты? – Кайдановский укрыл его одеялом. – Это ты меня прости.       - За что мне тебя прощать? Спасибо, что остановил меня. Александр сжал его руку.       - Не страшно с Тарковским остаться? Анатолий как-то грустно улыбнулся.       - Если хотя бы ещё один такой день, как сегодня, у нас будет, то не страшно. Я всегда его любил и буду любить.