Разум изломан

Под покровом слоя из наркотиков, страхов и защиты памяти спрятаны жуткие, болезненные воспоминания. Клаус знает, что они есть; что это страшнее тёмного склепа и криков обречённых на страдания душ; что, скорее всего, оттуда идёт его мазохистское удовольствие к удушью и бесконечная попытка спрятаться за колкостями. Клаус не возвращался в дом по многим причинам и сбежал бы из него и без смерти Бэна. Всё заперто в старой комнате на втором этаже, в нежилом крыле. В комнате с серыми стенами, пыльной мебелью и совершенной звукоизоляцией. Клаусу снятся кошмары об этом месте. В них он спрашивает: почему именно он? — на что отец отвечает, что боль должна помочь раскрыть потенциал. В этих кошмарах Клаус лишь беспомощный мальчишка, которому некуда податься, некому рассказать и не у кого просить помощи — всё это зарыто так глубоко в памяти, что Клаус уже не уверен: а было ли всё так на самом деле? Когда он трезвеет, то приходят проклятые воспоминания. В них много жестокости, боли, слёз и желания сбежать. В них много непонимания, страха и холодные глаза отца. В них слово «нет» ничего не значит, а чуть более взрослый Клаус начинает искать что-то приятное — не получается, это всё ещё мерзко, отвратительно и он на два часа занимает ванну просто чтобы отмыться, задержать взгляд на бритвах у раковины и стараться изобразить себя живым в отражении зеркала. Клаусу двадцать, он колется героином и предпочитает жёсткий секс. Однажды подружка-по-таблеткам спросила у него, возможно в шутку, а возможно нет: ты такой придурошный, потому что тебя папаня слишком любил? Клаус не отвечает на вопрос чересчур долго, улыбка медленно сползает с лица той девушки, а потом Клаус смеётся чуть истерично и спрашивает, есть ли у кого экстези, для поднятия настроения. Бэн смотрит на него чуть внимательнее, чем обычно, и, хвала всем богам, расшифровывает молчание брата иначе. Клаус хоронит внутри себя всё это. Образы, которые преследуют его, когда он видит, что какой-то отец кладёт своему сыну руку на плечо; ледяные глаза, которые он лишь тогда видел без этого треклятого монокля; грубые ощущения пальцев на своих бёдрах — Клаус просыпается по ночам и вслепую ищет алкоголь, надеясь, что он где-то здесь завалялся поблизости. Бэну он ворчит о неумолкающих призраках, о своём почти прекрасном состоянии организма и, да, Бэнни, я слабак и трус, потому что не хочу трезветь. Бэн начинает что-то подозревать, чувствовать ложь, а Клаус убеждает-убеждает-и-убеждает себя в том, что ничего этого не было, с такой силой, что почти начинает верить. А потом любящая семья запихнула его в реабилитационный центр, где за две недели трезвости он перестал спать. Призраки и скомканные неприятные воспоминания не давали ему покоя ни днём, ни ночью. Для психиатра он говорил импровизированную ложь, иногда настолько хорошую, что даже Бэн мог заслушаться. Когда его спрашивают об отношениях с родителями, Клаус застывает с кривой нелепой улыбкой, целиком пропитанной фальшью. — Я задам Вам один вопрос, мистер Харгривз, — психиатр отложил в сторону очки, он знает Клауса около четырёх лет и тот ещё ни разу не сказал правду. — Хоть это неэтично и нарушает несколько правил, я обязан спросить, потому что только так смогу Вам помочь. — Брось, док, — усмехнулся Клаус, закидывая ногу на ногу, — после стольких лет, тебе меня не удив… — Ваш отец насиловал Вас? Клаус не знает, что на это ответить и опять молчит подозрительно долго, что готовый было возмутиться Бэн, смотрит на него пораженно, невероятно шокировано. А потом Клаус, будто только вспоминает об этом, усмехается, хоть выходит это нервно и с нотками истерики. — Док, у Вас тут не проветривают, что ли? — улыбка излишне притянутая и не настоящая, а Бэн впервые понимает, почему Клаус начал глотать таблетки. — Клаус, я… — пытается он хоть что-то сказать, но тот смотрит на него каким-то пустым и потерянным взглядом. Разум изломан и не подлежит восстановлению, — читается во всём образе Клаусе и ненависть к отцу приобретает почти физическую величину. Клаус хочет станцевать на похоронах отца. Впервые за много лет он чувствует свободу, эйфорию и готов прыгать от радости, как маленький ребёнок. Лютер обвиняет кого-то из них в убийстве отца и Клаус лишь жалеет, что это не был он. Клаус бросает на ветер, что ему бы ещё маму до вечера убить, и уходит в обнимку с бутылкой крепкого шотландского виски на второй этаж. Клаус сидит в пустой, фактически заброшенной части дома и смотрит на одну единственную ничем не отличавшуюся от остальных деревянную дверь. Клаус сидит на холодном полу в коридоре и пьёт алкоголь большими глотками. Бэн сидит рядом с ним, хмуро глядя то на соседнюю стену, то на Клауса. Он не понимает, что они делают именно здесь, пока брат не начинает говорить: — Мне было восемь, когда он привёл меня сюда, — если бы Бэн не был призраком, то по его коже пробежались бы мурашки, а тело предало бы его в судорожном вздохе. Клаус выглядит спокойным, нейтральным, никаким. Словно это происходило не с ним, а с кем-то другим. — Я задавал много вопросов, кажется, — Клаус чему-то усмехается, делая ещё пару глотков, часть виски стекает по подбородку, но ему плевать, — я не понимал, чего он от меня хочет, когда сказал раздеться, — Клаус пожимает дрожащими плечами. — А потом он стал приводить меня сюда чаще. Бэн смотрит на него, не в силах пошевелиться или что-то сказать. — Эта дверь… — Клаус облизывает искусанные губы и тычет пальцем в одну из сотни дверей в этом доме. — Я не спутаю её ни с чем. Знаешь что там, Бэнни? — Клаус поворачивается к нему и Бэн почти чувствует чужую острую боль. Мне так жаль, — хочет сказать он, но не выходит, бесполезные слова застревают в горле. Клаус наклоняется к нему, съезжая по стенке и улыбается пьяно-пьяно и чутка безумно. — Ремни и удавки, — Клаус смеётся так, словно всё это очень смешная шутка, а Бэну впервые страшно за брата сильнее, чем из-за наркотиков. Клаус выдыхает шумно; выдыхает боль, лёгкое безумие и мимолётную слабость; выдыхает неуместный смех, ужасное прошлое и злость на отца. Клаус надевает маску беззаботного весельчака и Бэну чудится щёлчок застёжки. Клаус улыбается привычно расслабленно и лениво моргает. — Пойдём, найдём в этом доме еды, — он оставляет пустую бутылку на полу, встаёт, шатаясь, чуть не путаётся в ногах из-за юбки и усмехается самому себе. — Давай-давай, братец, сегодня хороший день, чтоб потанцевать на могилах! Бэну непередаваемо жаль, что он ничего не знал при жизни и ничем не может помочь сейчас, а их отец стал в его глазах ещё большим мудаком, чем это было возможно.