Разум изломан

Клаус хорошо помнит своё решительное «нет» сказанное отцу в двенадцать лет. Потому что он устал это терпеть, ему очень больно и неприятно и его переполняет злость. Только вот мальчишка двенадцати лет фактически бессилен перед взрослым мужчиной, Клаус барахтался, дёргался даже два удара спустя и успокоиться он смог, когда отец начал душить. Ему не хватало кислорода, он почти потерял сознание, но отец привёл его в чувства — кончено же, ему нужно было видеть. Клаус часто думал, что он, наверное, самый идеальный вариант из всех его братьев. Сестёр он не рассматривал первоначально, решив, что отцу не по душе женщины. У Клауса была самая бесполезная сила в данной ситуации, ведь он не мог себя защитить, как Лютер; не носил при себе дюжину ножей, как Диего; не мог позвать на помощь монстров из другого измерения, как Бэн; и, что самое идеальное, не мог исчезнуть, как Пятый. Будь у него силы последнего Клаус бы сбежал и никогда не возвращался. Клаус не знал почему и зачем? — и никто не собирался отвечать ему на эти вопросы. Бога нет, давно понял он, а если и есть, то он их не любит. Клауса точно. Много лет спустя он в голос рассмеётся над словами девочки-на-велосипеде, потому что он был чертовски прав. Однажды отец сказал, что взял его по двум простым причинам: слабость и непоколебимость. Клаусу пятнадцать лет, у него на шее всегда какой-то дамский шарф, самокрутка в кармане и весёлый-весёлый смех. Клаус знает, что он слаб, бесполезен даже в шестнадцать лет; ведь ему никто не поверит, если он расскажет — у отца есть огромное влияние и ещё больше денег, чтобы всё замять, а репутация пропащего наркоши явно не поможет делу. Клаус пьёт, курит и покупает таблетки — ему это не помогает, лишь голоса призраков замолкают, но ему на них плевать пару последних лет. Отец закрывает глаза на его пристрастия, а братья с сёстрами искренне недоумевают каким образом он не получает наказаний и остаётся незамеченным. Клаус всем своим видом кричит: «Мне нужна помощь!» Но его окружают слепо-глухие к чужим проблемам родственники и очень-очень понимающие приятели-наркоши, с такими же потухшими глазами и разбитыми улыбками. Не от хорошей жизни они все здесь сидят, улыбаются и шутят — помогите-помогите-помогите горит неоновая огромная вывеска над ними, но всем плевать. К этим же шестнадцати годам Клаус научился получать удовольствие от боли или, возможно, он заставил себя так думать. Он старался не воспринимать насилие, как насилие — если уж этого не избежать, то почему бы не получить удовольствие? Это же не сложно, да, Клаус? Клаусу тошно от самого себя, он делает всё возможное, чтобы перестать нравиться отцу. Он крадёт вещи Эллисон, красит ногти и даже учится ходить на каблуках, не совсем удачно, но всё же. Клаусу идут юбки, платья, подкрашенные глаза и нахальный бросающий вызов взгляд. Семья удивляется больше не внешнему виду брата, а отсутствии реакции у отца, как будто всё так и должно быть. Клаус знает, что его будет ждать наказание за той-самой-одной-на-миллион-дверью. Что он не может нормально сидеть два дня и в водолазках с воротником и шарфах будет красоваться пару недель. Клаусу больно до одури и он теряется во всех ощущениях, над головой вывеска перегорает и мир погружается во тьму.

***

В небытие лучше, — думает Клаус. Он забывает обрывки, забывает целые дни, месяцы, годы боли. Наркотики тяжёлые, дозы на грани передозировки, но это по-мо-га-ет. Бэн умер и застал лишь тот период его жизни, когда он уже свалил из дома и гробит свою жизнь, словно проверяет себя на прочность: сколько ты ещё выдержишь, Клаус? Так думать нельзя, но он даже рад, что брат умер и пришлось бежать, потому что Клаус чувствует себя невероятно грязным из-за отца и вряд ли бы он смог смотреть в глаза брату, если бы тот всё узнал. Говорят, что жертвы сексуального насилия вырастают зажатыми, неуверенными в себе людьми, которые либо винят во всём себя, либо озлоблены на весь мир — Клаус думает, что если бы не наркотики, он был бы именно таким. А потом вспоминает, что если бы не наркотики до своих пятнадцати он бы и не дожил. Бэн осуждающе смотрит на него и говорит, что так жить нельзя, он себя угробить пытается — Клаус вспоминает две неудачные попытки суицида ещё в Академии: в первый раз ему тринадцать и от края крыши его буквально выпнул Пятый, который не стал ничего спрашивать, видя разбитый вид брата, и обещал после об этом поговорить, но через несколько дней он исчез; во второй раз ему было пятнадцать, он наглотался таблеток в ванной, но его зачем-то спас Лютер и устроил ему жуткую взбучку. — Мне больно, Бэн… — выдыхает он в подушку какого-то мотеля, следя за братом одним полураскрытым глазом. Бэн сидит в кресле, накинув капюшон и абстрагировавшись от всего мира. Клаус знает, что когда он такой, то уходит глубоко в себя и до него сам чёрт не достучится, а потому Клаус говорит всё это: — я хочу рассказать тебе, честно… но если скажу, то оно станет правдой, — Клаус нервно смеётся, — понимаешь? — и Клаусу в противоположность всему хочется, чтобы Бэн знал, чтобы понял всё в одном только слове. Услышал всю боль, всю историю, всю мерзкую правду — обнял бы, сказал, что это в прошлом и пообещал защитить. В последний раз Клаус испытывал холодный ужас, когда вышел из тюрьмы и его ждал отец у машины. Клаус хотел пройти мимо, он готов был стучаться в тюрьму и просить посидеть у них ещё пару деньков. Отец сказал садиться в машину, Клаус шикнул на Бэна, чтобы тот потом пришёл, и на негнущихся ногах подошёл и сел на переднее сидение. Отец ехал недолго, до ближайшего пустого перекрестка, прежде чем с силой ударить голову сына об бардачок машины. Клаус сдавленно мычит, потирает лоб и всё же пристёгивается. Отец выглядит невозмутимым, будто ничего и не произошло, и Клаус не сдерживает смешка и широкой улыбки. Всё как всегда. Клаус просит остановить за три квартала от дома Академии, отец не слушает и Клаус предлагает ему нанять шлюху, а отцу сейчас лучше остановиться или он пролезет в окно. Выпрыгнет на ходу. Клаус не шутил. У отца ледяные голубые глаза и Клаус только сейчас замечает, что на нём нет монокля; страх поглощает его нервущейся паутиной и пальцы начинают дрожать — Клаус выпрыгивает из машины и сильно хлопает дверью, сбегая как можно дальше. Валит из города, куда-нибудь подальше, первым же автобусом.

***

Бэн задаёт несколько вопросов, Клаус продолжает улыбаться так, будто ему прибили это выражение лица гвоздями к коже и он не знает ничего другого. А потом его всё же кладут на реабилитацию, где самым продуктивным было лишь то, что Бэн узнаёт правду. — О, не будь таким шокированным, братец, — говорит Клаус со снисхождением, будто это всё неважно. Дела минувших дней. Всё не забыли, ничего нихера не прошло, но надо бы перестать себя жалеть и закинуться маленькими таблетками. — Забудь, ладно? — у Бэна выражение лица недоумения вперемешку со скептицизмом. Такое не забывается, — хочет сказать Бэн, но вдруг смотрит на Клауса, будто впервые видит, и замечает ту самую погасшую табличку с мольбой о помощи. Это же так очевидно; это же крик в пустоту посреди толпы; это же просто весь Клаус — Бэну очень-очень жаль и он испытывает огромное чувство вины. — Не расстраивайся так, — Клаус поджигает сигарету, сидя на подоконнике в клинике, — ты не знал. Это не оправдание, — продолжает додумывать брат, потому что все слова кажутся излишне неправильными, бесполезными и ему нечего сказать. — Хочешь что-то спросить, пока я ещё в состоянии это вспомнить? — глаза у Клауса мутные, а на губах застывшая полуулыбка; Бэн уверен, что призраков не может тошнить, но сейчас бы он поспорил с этим. Бэн бы спросил многое, то о чём спрашивать нельзя; вопросы, которые он никогда не должен озвучивать, если в этом грёбанном мире осталось хоть что-то хорошее; и все эти возможные вопросы кажутся ему глупыми или ужасными. — Как… — голос подводит и Бэн прокашлялся, — долго это… продолжалось? — он смотрит внимательно на Клауса, который затянулся ещё раз и задержал отравляющий дым чуть дальше обычного. До боли в лёгких, до отравления никотином, до рака или удушья. — Честно? — Клаус улыбается так привычно, как и сотни раз до этого. — Я уверен, что до семнадцати, — Бэн действительно чувствует холодную дрожь, — но, ха, помнишь тот раз, когда папочка забрал меня в первый раз из клиники? — Бэн помнит, Клаусу было двадцать два, его поместили в клинику после передозировки, а забирал его уже отец спустя первые тридцать дней трезвости. Бэну тогда нужно было отдохнуть от брата пару дней. И сейчас эта мысль похожа на могильный холод. — Я не знаю, что там случилось, — честно отвечает Клаус и усмехается, давясь дымом, — я совсем, кха, ничего не помню. Будто пропала пара-тройка дней моей чудесной жизни. И, — он внимательно смотрит на брата, — я не хочу знать, что там было. Клауса прогоняют с подоконника санитары, а он отшучивается, флиртует с ними и распевает песни.

***

Клаус идёт по своей жизни босиком, где вместо гравия острые сантиметровые шипы. Это буквально вся его жизнь и он правда танцует на прахе отца, напевая себе под нос весёлый мотивчик. Бэн оглядывается по сторонам, надеясь, что призрак отца не бродит где-то здесь, а если и бродит… у Бэна будет шанс врезать ему. О да, от этой картины уже кулаки чешутся. Этот дом очень плохо влияет на Клауса, а тот лишь отмахивается от брата со словами, что он пьёт от радости. Не каждый день умирает человек, которого ты ненавидел всей душой. И Бэн видит, что радость неподдельная, отдающая сумасшествием и настоящей пугающей в контексте улыбкой. — Не грусти ты так, — говорит ему брат, прижимая третью бутылку к груди. Он продолжает его утешать, словно это ему нужна помощь. Или же он проявляет так заботу к умершему брату. Бэну действительно плохо и у него скручивает живот. — Я буду в порядке, — ужасная, кошмарная ложь, с которой Клаус ничего не может поделать, а Бэн чувствует себя беспомощным. Кажется, что над их головой одна общая неоновая табличка, но всем плевать.