Мы встретимся в Вальхалле

Поначалу он только и мог, что слышать биение их смерти. Под покровом ночи от их тел, исполосованных жаром и пламенем, пробивалось ужасное зловоние, что забивало дергающиеся ноздри. Пепел гибели звучал зимними воплями то с одного угла, то с другого, и не раз катились головы до их порога, до оплота славных жён, до детских колыбелей из костей. Ему были слышны возгласы отваги и желаемого почета, плач лезвий топоров и копий, треск меха одеяний и огрубевшей кожи, рванье сплетенных волос осеевало землю колосьями скошенными, изломанными. Он различал чутким слухом, как хлюпала, чвакала будто бы в озверевшем голоде земля, покуда ступал по ней его отец. По косточкам, по тряпью, по перепончатым крыльям и отслоившейся чешуе, и звенел под ним металл, лишившийся хозяина. И в миг, когда отец разрывал обширные свои объятия, Иккинг мог видеть безумный для светлых глаз танец смерти. Ночь за ночью, зиму за зимой, от раскола меж небесной твердью и лазурным стеклом бескрайнего моря до переплетения их в единую тропу валькирий, но они размножились, подобно вредителям, раздулись, взъярились, скрепились в летящих плясах и рвали, и выжигали их до пепла, до черных язв, до белесых прутьев костей. Они разрывали их до крови и уродливых шрамов, до лишенных конечностей и слепоты в глазах, они выхватывали их из-под земли, и взлетали ввысь с телами, чтобы сбросить их в бездну моря, и только одинокий гул посреди пришедшего огня сражений доносился за остриями скал, что окружали дивный остров. Место, ставшее средоточием самого страшного кошмара и гибельных плясов, где были пламя и кровь, вода и вопль. Все воители, связанные общим делом, одной болью и потерей, рвали их в ответ, уподобляясь крылатым вредителям. Иккинг уподоблялся вместе с ними, и ненависть к летающим тварям, драконам, кралась к его сердцу еще с самых малых и первых зим. И режущий материнский крик, и пальцы её, содрогнувшие колыбель, обратились бледным шрамом напоминания и неизбежного сражения. Огненная пустошь в отцовых глазах, рваные тела от жала когтей, рты, где раскрошились все зубы в пыль, обращались любимым гобеленом в дланях коварных хозяек-Судеб. И звезды, сокрытые тенями улетающих тварей, были лишь змеиной насмешкой над всяким варваром, выродком черного духа Нидхёгга. Матери и отцы, что потеряли своих детей, чада, что лишились старшей крови, что стремилась растить их, напуганных и скрученных, в заботе среди сгоревшей деревни. Иккинг был с ними, зрел алые всполохи разбухающего гнева и воли к неистовым сражениям, полных медвежьей ярости. Он потерял мать из-за своенравного духа крылатого ящера. Он лишался отца, ибо битва алчет отмщения и справедливости, достойного победы деяния и вечной славы, преследующей его. Иккинг хоронил братьев и сестер множество раз - незачем было вести счет. Ушедшие драккары сияли звездами и в царствие дня, и во власти ночи, в глубине коей завывал дозорный рог, предостерегая к новой битве, к очередной потере. Буккехорн разрывал их дыхание, покуда племя сидело напротив костров, и музыка торжества была редким гостем в пределах их чертога. Стоик оплакивал каждого из них - тех, кто пировал в Вальхалле под радушным взором мудрого ока Одина. Стоик знал каждого из них - тех, кто был мужем и сыном, женой и дочерью, братом и сестрой, и берёг память об ушедших, как если бы носил все их части на своем поясе, кольцами вплетал бы в багровую вину - цвет россыпи его волос. Валка называла мужа буйствующим вулканом за тот нрав и удушающую, смертоносную красоту, коей был одарен волей Норн. Стоик поет тихие песни каждому из воителей, павших в битве за дом, сгорающий снова и снова. Его голос скрипуч, надломен, глубок и груб, подобный треску корабельных досок и шепоту костров, и языки того пламени могут прикоснуться даже к высоким созвездиям. Стоик верит, что павшие души рассеяны среди них, светлых и недосягаемых; и гнев вождя не сменяется милостью и смирением, оставшись упрямой волей к свержению драконьего гнета над трещинами их домов, изломов их сердец. Иккинг не менее упрям, чем он, но оказывается слишком мал и худ для непрерывного потока ненависти и гнева, ветров отчаяния и сокрушающего горя, что разделял он с племенем. Нередко в видениях сна ему является мать, умоляющая отпустить нити вечно бегущей по венам вины и бессмысленной жестокости, и часто молвит она о тяжелом бремени славных воителей. Она говорит в красочных снах, где полно цветов и нет огня да пепла, где блеют стада овец, где воздух солен от моря, но не от нескончаемых слёз. «‎Они пересекают моря, подвластные страху, и в том могуществе испуга рвут и разят огнем. Они наблюдают заточенные лезвия и плавильни кузниц, и трепещут в ужасе еще сильнее, чем прежде. У них нет бога, коего они могут почитать, того, кто примет и укроет их в тепле дома, и только страх и голод им друг. Их никто не ждет, им не с кем искать встреч, им не узнать о Вальхалле. Им некуда возвращаться»‎. И по прошествию многих зим стихает то чувство, что не покинет его отца, прекращается то бурление и бесконтрольная ярость успокаивается после ночи, в которой слёзы чуть не удушили его, сжали в тиски, а тело билось в океане судорог, будто под дымом от полыхающей крыши, хоть эта ночь была безмолвна, безмятежна, лишена огненных вихрей и раскатов взмахов крыл. Сердце колотилось столь сильно, будто бы наковальню исцеловывал тревожный кузнечный молот. Как в пепельной клети спирало дыхание, так сужались пределы троп его взора, расплывчатого от подступающих росинок-слёз. Прутья рёбер смыкаются, и кружатся похоронные корабли вокруг него, плывут по путям туманным, рассекая холодный пар беспокойного почти что хаоса. «‎Ты задохнешься, упадешь в мировую бездну, в море, где нет ни света, ни блестящих острых кораллов, ни одной души»‎, и было неведомо, кто молвит ему в колыбель отчаянных мыслей и оттого не найти спокойствия среди ночи, «‎и там умрешь»‎. Иккинг тому наваждению противится, сдерживается и глубоко дышит, в средоточении успокаивая биение сердца, как если бы то срывалась над головой молния могучего Тора. Ему представляется танец крылатых дев-валькирий, что были выше драконьих чешуйчатых хвостов, и то, как реяли они над мостом из тел павших воителей. Иккинг не мог видеть, как спускаются они ниже крон Мирового древа и как подхватывают под руки несбывшихся убийц огнедышащих тварей. Подчас он спускается вниз, к жару очага, и застает отца застывшим изваянием, вглядывающимся в пламенный танец совсем не смыкая глаз. Стоик не смотрит на него даже в миг, когда Иккинг сжимается у лестницы, словно в испуге от вида сморщенного тролля, ворующего носки. – Папа, - тогда Стоик обращает на него свой взор - тяжелый, уставший взгляд вождя, лишенного покоя и сна, но не отца, – мне не уснуть. Кажется, что дом горит. Вдруг взгляд Стоика теплеет, будто бы он вспоминает, что перед ним стоит продрогшее собственное дитя. Он подзывает Иккинга дланью широкой, могучей, крепкой и теплой, с россыпью маленьких отметин-шрамов. Под его ногтями застыла земля, словно от вырытых ям. Иккинг едва ли не срывается, но подходит осторожно, стараясь не запнуться о тонкие, костлявые ноги, к своему отцу. – Никто не горит, Иккинг, - Стоик успокаивает его, молвит не громко, пусть уверенно. Глас его сух, не весел, даже измучен, – ночь черна. Никто не горит. Не было ни багровых всполохов, ни плазменных залпов, и пламенеть могло лишь восстающее солнце над несчастливым островом. Иккинг долго молчит, прижимаясь к отцову боку как под птичье крыло в желании ощутить себя защищенным и нужным - таким же крепким духом воителем, как и все души его племени. Иккинг не признает, что хоть малость отличен от них, боясь пробудить в родных глазах пучины топлого разочарования. Они остаются безмолвны почти до первых лучей рассвета, но сонливость и не коснулась Иккинга так, как оглаживала вспотевший затылок ладонь Стоика. – Куда они возвращаются? Когда вопрос рассек границы тишины, стало светлее, чем прежде. И ладонь, перебирающая его волосы, замерла почти в ошеломлении. Очи Стоика Обширного оживились, в них выплеснулся блеск от огня и упавшего лезвия, доблестно вспыхнувшей звезды, что следом, разгоревшись, умерла. Отец долго не одаривал его ответом, пусть и были ему ведомы силы да смыслы сыновних слов. В горле встала поперек рыбная кость, когда губы распахнулись, зубы застучали друг о друга. – В чертог Одина, сын. Таких, как они, зовут эйнхериями, - сказал ему Стоик то, что всегда станет сшивать раны в сердце, – им суждено пировать в Вальхалле, ибо они лучшие из нас. – И ты эйнхерий, - Иккинг повторил слово, словно прощупывал музыку, звучавшую из живота, – храбрый и сильный. Стоик улыбнулся, взглянул на сына со всей чистой любовью, с какой взирал вождь на стада своих варваров. Глаза добро прищурились. – Полно, Иккинг, - он мог смеяться, когда приближалась солнечная колесница, – зов Вальхаллы еще далек от меня. И сердце Иккинга заливалось не кровью, но радостью от того, что ночные вредители летали над ними все реже и реже, пусть это и не могло вернуть к жизни ушедших за край. Иккинг знал, что пир в чертоге Вальхаллы был неостановим, громок, оживлен и светел, покуда горела земля и вопили овцы, оставляя следы копыт, и эйнхерии заполняли длинный зал. Лишаться было больно, считать оставшиеся угольки - еще больнее. Пусть так, но туман ненависти отступал локоть за локтем перед твердой металлической волей, воплощенной в пылающем источнике кузниц. Он был кроток и худ, нелеп размером с обыкновенный варварский клинок, однако копье прощения, упорства и решимости было сильнее и тверже самого Гунгнира, коим разил Всеотец. Им некуда было ворочаться. И ночной фурии, одинокой и опасной, беспокойной и грациозно-легкой твари, которую смел он сбить в ткани ночи, - тоже. Всякий чертог был сокрыт от них, и только смертоносный залп огненный был им другом и спутником, страх и голод стали им кровными родичами. Иккинг не ведает, слаб иль силен он, раз смеет прощать. Он совершенно не имеет понятия, обретет ли понимание в глазах других, милость в скошенных травах глаз отца, вождя, доблестного и бесстрашного воителя. В полетах он ощущает веяние свободы, свободное от огня и крови. В небе тихо, не слышно было музыки празднества и веселия громкого пира, и лишь море скулило под ними, затерянными в облаках, избавленные от вражды да ненависти, от сожженных тел да пронзенных сердец и срезанных чешуек, крыл. Эйнхерии мудры. Они будто летят рядом с ним, и облака принимают формы их силуэтов, а встречные ветра шепчут их голосами, где не звучало ужаса гибели последних мгновений. Они словно движутся среди горящих серебром звезд, и дергают хвосты тех, что срываются со своих высот. Они, казалось, вовсе не злы на него, но пристально наблюдают за взмахами драконьих крыл, и будто бы вопрошают о том, знает ли он о свершаемых поступках. Они полны прощения, смиренной милости, и ярости былой в них, так странно, не осталось. Тени эйнхерий, павших братьев и сестер, предупреждают его об одиноком драккаре, о вихре подожженных стрел, выпущенных к белому покрывалу, и по-прежнему они остаются к нему и его прирученному дракону добры. Поначалу они, души племени, не принимают его, но время всему было владыкой. Иккинг знает, что был сильным. Он знает, что драконье горе, Драго, станет им повержен, и сила его слов достигнет разума того тирана, паразитом захватившего бивни Смутьяна. Иккингу кажется, что время схватки застыло, обратилось льдом великих драконов, и молва их растягивалась обжигающей резиной, и не было ей конца и мирного согласия. Драго воистину был свирепым воителем, ослепшим от злобы: там, где орудуют слова и мудрость понимания, ему становятся боле милы заточенные топоры и вырезанные зубы, когда-то звавшимся не больше, чем «‎вредители»‎. И Драго смеется глухо, зло. Будто в нем взросли все темные переживания павших эйнхерий, их отчаяние, ярость и злоба, где в глазах застыли последние всполохи то огня, то остроты когтей пред тем, как прильнуть к земле сырой, холодной, совсем не ощутимой. В нем клубились вопли и боевой плач, звоны детских игрушек и память черных ночей, выжженных пламенем войн, о коих не будет сложено песен. Пепелище обнимало его крепко, любовно касаясь уродующих лицо шрамов. Он только молвил ему, выплюнув не насмешку, но разочарование, столь схожее с тем, как глядел на него Стоик несколько зим назад. – Какой позор для отца. Драго свистит и воет, теряя человеческое, и в тот миг Иккинг оказывается слабее, как никогда до этого. Ночная фурия глядит, ни разу не сомкнув на краткий миг пронзительных глаз. Он дик, бесконтролен, не разумен, и не кипело в нем инстинкта ярости - ничего, кроме древнего желания убить, разорвать, обратить в подкошенный сожженный призрак, выбить последний вопль ужаса и слабости. Иккинг просит, срываясь на полушепот, и выставленные вперед себя ладони дрожат, будто возвращенные в те ночи, когда он ковал, ковал, ковал и продолжал считать обугленные тела под всеобщий плач. Иккинг не мог слышать зов Вальхаллы, не зрел полета валькирий, когда пасть раскрылась, готовая пустить плазменный залп прямо в него. Он не был среди лучших - эйнхериям не был ведом страх. Желудок Иккинга стек вниз, и тошнота подступила к горлу от цепкого ужаса, что объял его жгуче и навечно. Стоик бросился к нему, отбрасывая в сторону с вулканической силой, и в миг, когда тело разрезал огненный залп, вождь не издал и стона. Его принял лед, и кровь расплескалась по его твердым остриям. «‎А ты эйнхерий, храбрый и сильный»‎. Ты был лучшим из всех лучших. Ты был величественнее всех богов, существующих в безликой теплоте своих чертогов. Ты воссоздал деревню-скелет, отстраивая её снова и снова, всякий раз бесстрашно вступая в пучины пламени, сжимая свой молот, пробивая драконьи черепа. Ты столько потерял, но дарил душам больше и больше, чем мог дать самому себе. Ты не лил слез, но стольких хоронил, и даже в дожди и метели ты не испускал отчаявшегося вопля. Ты был отцом не только мне, но и всему племени, и каждый из нас познал широту твоих могучих объятий. Они предупреждали его, призывая ко встрече с мудрым Одином, покровителем великих. Стоик желал погибнуть в пламени, допустить пролитой крови не сына, но своей. Он прожил слишком много зим, и явившиеся на своих золотых крылах девы-валькирии бьют ему свои поклоны, подхватывают и уносят в небесный свет - туда, где не было драконьего пламени, от которого выедало глаза. Копье нутра Иккинга ломается стремительно быстро, и нет в нем более упорства и решимости, он вновь кроток и худ, нелеп как говорящая рыба, и нити, что сшивали ему сердце, разошлись, открывая сочащуюся ненависть. Он был слаб и немощен, и всякое прощение и сострадание, зерна понимания обратились не больше, чем в пыль. Иккинг прогоняет ночную фурию из отчаянной ненависти и смиренной любви да привязанности. Шум прибрежного ветра и шорох едва ли обледенелых печальных волн касался его ног и корабельного дна. Драккар, где не было ни серебра, ни золота, лишь кости его доспеха, отплывал от серых берегов, где стыли скорбящие, познавшие безумные потери. Темнота наступала им на глотки, когда души павших в бою эйнхерий окружили их полукольцом, провожая вождя во льдах последнего пути. Сквозь соленую пелену упавших слез, но Иккинг видел их: сгорбленных, склонивших голову не перед ужасом драконьей тирании, но пред вождем своим, за коим они шли и ради кого они смели умирать, неистово кричать, яростно вскипать, сгорать, будучи совсем немного живыми и дышащими. Они сжимают золоченные чаши свои за него, опустошают их в проходящем прощании, но скором приветствии за одним столом, под взором одного бога, что был им отрадой. В горе они становятся единым целым, и подожженные стрелы готовы змеями виться и в небе, и в щелях меж досок драккара. И лучшие из воителей не сдерживали драгоценного воя. Гул их гласа обратился прошением богу, к коему они возвращались, в чертог, укрывший их золой драконьей напасти. И каждый из них говорил, говорил, говорил в погребальном плаче, пока не закатилось холодное солнце, уступая коварной луне. – Да приветят тебя валькирии. Да препроводят они через ратные поля Всеотца, да пропоют они твое имя с должной любовью и торжественной яростью, дабы мы услышали шумы полета и благие вести прямиком из желанной Вальхаллы, что ты занял место по силе и доблести своей. Горящая стрела рассекла воздух бесшумно, ведомая потоками леденящих синих звездных слёз. Навечно осела на палубе, и воды позволили тому огню гореть, устремляясь языками ввысь и затмевая не густой туман пламенной стеной, и огненный град последовал за ней в том извилистом пути. Слезы эйнхерий стали пеплом их вечной славы.