рэп между твоих губ

Время течёт по пальцам, будто вода. Он чувствует себя долбанным Кроносом, благо что детей не пожирал и вряд ли бы стал, если бы они у него были. Это именно так и ощущается, когда ты бо́льшую часть семестра не знаешь, что делать, стоишь посреди коридора, обрамлённый мечущимися силуэтами одногруппников, которые, будто в современном музыкальном клипе, движутся с утроенной скоростью, но так замедленно — специально, чтобы вогнать тебя в экзистенциальный кризис ещё глубже, когда кажется, будто глубже некуда. Но вот ты выныриваешь из этой ямы, и будто совсем не проебал столько времени в отчаянной попытке осознать движение времени. Оно теперь не управляет тобой, ты — им. И это, блять, потрясающе. Было бы ещё лучше, если бы он так же, как в современных клипах, делал триста дел одновременно, но он просто лежит на животе на кровати сомнительной свежести, согнув ноги, и пишет в планшете конспекты за третий раздел экономики (первые два он уже сделал неделей ранее). Футболка подобралась, и иногда успевшее остынуть постельное белье холодит оголившийся живот. Он усердно изображает из себя хорошего студента, пока скрипит старая форточка и ветер бьёт пыльные дверцы шкафов. И время полностью в его власти, оттого он не спешит, не елозит по кровати; изредка кусает кончик стилуса и болтает ногами в воздухе. Контролирует каждую крупицу пыли. Замедляет там, где нужно, ускоряет там, где можно — закон чёртового баланса, против которого он ничего не имеет против, но не избавляет себя в желании обидеть словом. Сскрипит старая форточка. Тихо стучат пыльные дверцы шкафов. Ветер холодит ноги. Бобби заходит в комнату. Вальяжно садится в кресло вычурно красного цвета, довольно истрепавшееся, вместе с большой коробкой пиццы в одной руке и одним её куском в другой. Смотрит. — Чё там? Экономика? Ханбин только кивает, не отвлекаясь. Сразу же царапает пару заметок, увеличивает изображение большим и указательным пальцами и снова тыкает стилусом по экрану. — Много осталось? — На сегодня этот конспект — пару минут. В общаге ещё поделаю курсач. Бобби довольно хмыкает. Ханбин бы не назвал это «довольным хмыком», скорее, что-то между «я же тебе говорил» и «мой засранец», но этой характеристике ещё не придумали отдельного конкретного слова. Он жуёт уже остывшую пиццу с толстым слоем затвердевшего сыра и говорит с набитым ртом: — Какой усердный студент, какой хороший мальчик, — довольно усмехаясь. В этот раз точно «довольно». — Фу, блять, — фыркает Ханбин и поворачивается на спину, разминая локти и немного плечи. — Я чувствую себя охуенно, осознавая, что ты учишься только из-за меня. Ханбин поворачивает к нему голову, всё ещё лежа на спине. — Думаешь, только из-за тебя? — Знаю, — фыркает, и маленькие кусочки пиццы вылетают из его рта прямо на ковёр. И это, конечно, правда. Но Ханбин рад, что у него появилась хоть и такая сомнительная, но всё же мотивация для учёбы. Хотя бы потому что теперь Юнхён не будит его возмущёнными криками аккурат перед первой парой, когда Ханбину нужно ко второй или третьей. Теперь Юнхён позволяет себе только удивительно удивлённые взгляды и уважительные поджимания губ. Уважительные — тоже громкое слово, но так их ощущает Ханбин. Почти буквально. — Хочу предложить тебе послать нахер на сегодня курсач и оторваться. Пятница же. — Если я не закрою этот семестр, меня вышвырнут из универа. — Закроешь. — Если не напишу курсач — не закрою. — Попишешь свой курсач завтра, завтра-то я тебя никуда не вытяну. Ханбин снова поворачивает к нему голову, вытянув руки вперёд сложенными в замок запястьями, будто пытаясь достать ими точно до потолка. — Завтра суббота. — А сегодня пятница. Разбрасываемся фактами? В человеческом теле около 207 костей. Пингвины падают на спину, когда смотрят на пролетающие самолёты. В этом городе… — Я вообще не собирался играть с тобой в «факты», но откуда ты всё это, блять, знаешь? Бобби хмыкает. — Думаешь, я тупой? Чтобы быть рэпером, нужно знать всё обо всём. Жаль, образовательная программа Кореи на такое не рассчитана. Так что там с пятницей? — Я думал, мы оторвёмся в субботу, потому что в воскресенье никуда не надо и это два выходных. — Нет, чувак. Пятница — это святое. Ханбин хмыкает, переворачиваясь обратно на живот; его поднявшаяся футболка оголяет половину торса, и Бобби прослеживает, как натягиваются его косые мышцы. И тут же впивается взглядом в его глаза. — Как скажешь, чувак, — усмехается Ханбин и щелкает стилусом об экран планшета. Временем управляет Ханбин. Бобби это чувствует, поэтому после не вмешивается. На несколько долгих минут залипает на кресле, глядя прямо перед собой, потом заваливается к нему на кровать, совсем рядышком, так что их тела даже соприкасаются; делится пиццей, заглядывает в аккуратные благодаря чудесам техники конспекты, мнёт некоторые тетради, не заметив их, весом своего неуклюжего тела, и не замечает, как постепенно, слишком медленно, опускается на их головы вечер. Словно Ханбин действительно замедлил время. Какие бы тайны он не хранил, они останутся его тайнами. Бобби это знает. Бобби это понимает. Но будто так и надо, когда нагрянула ночь, Бобби отбирает у Ханбин чёртов маховик времени. Теперь он Кронос, и эта ночь точно будет только в его руках. В клубе запредельно громко и жутко тесно, танцующие тела мешают свободно продвигаться к бару. Бобби берёт его за руку. Чёртов Бобби берёт его за чёртову руку. В какой-то момент Ханбин перестаёт воспринимать реальность, просто растворяется в ней, сливается с ней воедино во что-то непонятное, крышесносящее, но целостное, что заполняет его полностью. Какими-то яркими обрывками мелькает эта суматошная ночь. Он залпом вливает в себя шот, ещё один. Улыбка Бобби, смех Чжинхвана. Чжинхван тоже подключился. Ещё. Чану и Рэсон. Ещё шот. Красное-синее-жёлтое. Мелькающие краски на дне его рокса с виски. Без колы. Бобби больше не держит его за руку. Он осознаёт это, когда вламывается в кабинку туалета, наклоняя голову к унитазу. Ужасно тошнит, но блевать не хочется. Голова мутная, а тело тяжёлое. В горле какой-то спёртый комок, который он пытается выкашлять, выблевать из себя, но по губам текут только слюни. Противный вкус во рту. — Ханбин, Ханбин. Кто-то хватает его за плечо, успокаивающе гладит спину. Он снова пьёт и ему не вкусно. Откашливается. — Пей, всё в порядке. Это вода с солью. Он думает: «Какого чёрта соль?», но не говорит вслух. Это вода, и от этого легче прислоняться губами к стакану. Его всё ещё гладят по спине и обеспокоенно заглядывают в глаза. Это Чжинхван. Это хорошо. Где, чёрт возьми, Бобби? Он выпивает всё до последней капли и прижимается спиной и головой к стенке туалетной кабинки, смотря прямо на Чжинхвана, застывшего на корточках с пустым стаканом в руках. Постепенно становится легче, голова проясняется. — Лучше? — Да. Вода с солью? Чжинхван мягко усмехается. — Это помогает. Не правда ли? Ханбину хватает сил только на слабый кивок. Чжинхван не видит даже этого, только согласное медленное моргание. Ханбин сейчас слабее, чем думает. — Пойдём отведу тебя на диваны. Тебе надо отдохнуть. Час, может меньше или больше, он дремлет на диване, откинув голову на спинку кресла. Иногда чувствует, как диван рядом с ним прогибается от веса. Когда он немного приходит в себя, Чжинхван даёт ему ещё один стакан воды уже без соли. Он запивает ему шотом на брудершафт с Чжевоном. Просыпается он разбитым на осколки, сразу мёртвым, видимо, по крайней мере, так оно ощущается. Одна рука отдавлена неудобной позой во сне, ноги согнуты в три погибели и запутались в маленьком пледе, который держит пальцами Чжинхван, сидя на другом конце дивана. Спит. Голова тяжёлая, мутная, и Ханбин не готов оторвать её от подушки, но затекли руки, затекли ноги, и он вяло разминает их, пока смотрит на Чжинхвана сквозь ресницы. Во рту пересохло. Он лежит ещё слишком долго, Чжинхван дёргается во сне три раза за это время, а из комнаты Бобби не раздаётся ни звука. Это аккуратная тишина утра, где всё на своих местах, даже если всё совсем не так. Но глаза не болят от пробивающегося через прозрачные шторы света, затёкшие ноги привыкли к своему положению, а голове слишком уютно на маленькой диванной подушке, чтобы Ханбин жаловался. Но Бобби выходит из комнаты. Осторожно ступает босыми ногами по холодному линолеуму, будто его голова это бомба, которая может отреагировать на любое движение. Ханбин понимает, на его плечах такая же. Бобби проходит мимо дивана на кухню. Гремят шкафчики, гремят столовые приборы, скрипит стол, льётся вода из-под крана. Ханбин акцентирует всё внимание на звуках, надеясь, что так голова перестанет разрываться в клочья от любого его движения. Чжинхван во сне слабо бьёт его пяткой в ягодицу, и Ханбин слабо мычит от боли, пробежавшейся прямиком к голове. Бобби заходит обратно в гостиную таким же осторожным шагом, но не плюхается в кресло только потому, что оно уже кем-то занято. Кем — Ханбин не вглядывается, не видно с его ракурса, а поднять голову он не решится. Так что Бобби опускается на пол рядом с его головой и протягивает ему стакан воды. Свой он, видимо, выпил, пока Ханбин перенёс всё внимание на Чжинхвана и его треклятую пятку. Ханбин бы выразил всю свою благодарность, но губы сухие, горло болит и першит одновременно, и ему кажется, что если он и попытается что сказать, изо рта вырвется только слабый хрип. Пальцы тоже не слушаются, поэтому обмен стаканом происходит слишком долго. Он не считает секунды или минуты. Достаточно, чтобы их пальцы коснулись друг друга три раза. Вода холодная и стакан тоже, и он всё-таки делает героическую и удавшуюся попытку поднять голову, прилипает к стакану с жадностью путника, застрявшего в пустыне, и пытается сесть на диване так, чтобы остаться с пледом, не потревожить Чжинхвана и всё ещё быть как можно ближе к Бобби. Вместо словесной благодарности он пару раз хлопает Бобби по плечу, на что тот болезненно мычит. Комок из одеяла на кресле шевелится от этого звука. — Что вчера произошло? — спрашивает Бобби, как будто Ханбин знает. Он медленно мотает головой, отвечая. — Тоже не помню половину ночи. Как будто память стёрли. «Так и работает алкоголь» хочет сказать Ханбин, но всё ещё не решается открыть рот. — Идите нахуй, — говорит комок на кресле. Ханбин даже не напрягает голову, чтобы понять, кто это. Он лишь прислоняет голову к спинке кресла, чтобы было легче, и Бобби делает то же самое рядом с его ногами, расслабляя мышцы тела, будто говоря, что можно поспать ещё. Что Ханбин и делает почти сразу же — засыпает. Просыпается от того, что кто-то тормошит его за плечо, и он медленно разлепляет глаза, всё ещё не желая расставаться с щадящей его темнотой. — Просыпайся, чувак. Все уже ушли. Бобби сразу же уходит в комнату, оставляя его выбираться из-под пледа, разминая мышцы от долгого сидения и сна в неудобном положении. Чжинхвана действительно не оказывается на другой стороне дивана, и напоминает о нём лишь продавленная подушка. Человек, спящий в кресле, так и остаётся загадкой, но и его тоже уже нет. Ханбину остаётся только догадываться, сколько людей осталось у Бобби на ночёвку. Голова уже не так сильно болит, только отдаёт иногда в висках и затылке острыми точечными ударами. Он откидывает плед в сторону, не сильно заботясь о порядке даже в чужой квартире, на кухне запивает сомнительную таблетку стаканом воды из-под крана и идёт за Бобби, который уже улёгся обратно в постель, листая ленту тиктока в телефоне. Какая-то часть Ханбина хочет знать, что попадается Бобби в рекомендациях. Какая-то его часть хочет, чтобы их рекомендации были хотя бы на пятьдесят процентов схожими. — Кто спал на кресле? — Рэсон. Оно всегда его после тусовок. — Моё, я так полагаю, теперь диван? — уточняет Ханбин, садясь рядом и откидывая голову на изголовье кровати. Жёстко и неудобно. Бобби поднимает на него ленивый взгляд. — Ты планируешь оставаться у меня и дальше? Вопрос сбивает с толку на самом деле, он даже не предполагал это в том смысле, не хотел набиваться в постоянную компанию или навязываться, но Ханбин даже не успевает нормально отреагировать — покраснеть, поджать губы, поднять брови — как Бобби возвращает взгляд в телефон и добавляет: — Это место Чжинхвана, но он вряд ли обидется, если разделит с тобой его ещё раз. Окей. Это Ханбин сможет вытерпеть. Просто проигнорировать его тупой вопрос, оставить всё как есть, будто этого и не было. — Спасибо, кстати, — говорит он спустя время тишины между ними. Тишины не было на самом деле, тиктоки менялись один за другим, поэтому было не так неловко. — За воду. — Забей. А теперь было неловко. Наверное, стоит уйти. Бобби ни одним своим действием его не выгоняет, но и не поощряет остаться. Даёт ему выбор, но нужен ли он Ханбину сейчас — вопрос открыт. Можно, наверное, сказать, что он ещё не пришёл в себя, и улечься рядом, быть убаюканным сменяющимися звуками рекомендаций, но Ханбин не раз подчёркивал это даже у себя в голове: он не хочет навязываться. Он сидит рядом ещё десять тиктоков и всё это время мысли кусали его за тело, пытаясь заставить его подняться и унестись отсюда прочь. Комкает покрывало пальцами, как комкались все его ощущения в животе от этой странной обстановки, от Бобби, который не обращает на него внимания, будто он предмет интерьера, но он и не должен делать ничего такого. Не должен выплясывать вокруг Ханбина, напевая песню про своего гостя, желая угодить ему. Не должен. И не будет. И Ханбин встаёт. — Я пойду, — бросает равнодушно, не оборачивается, даже когда слышит невнятное «ага» в спину. И даже не торопится надевать кросы в прихожей, как какая-то обиженная девица, смакует каждую секунду в спёртом после попойки помещении, а после выходит в холодный подъезд, аккуратно закрыв дверь, и шагает так медленно, будто ждёт, что Бобби выйдет за ним. Любая причина, чтобы задержать. Её нет. Так что Ханбину ничего не мешает дойти до общаги под собственный спотифай. Юнхён машет ему рукой, не вставая с постели и даже не отлипая взглядом от своей книги, когда он заходит в комнату. Голова проветрилась после почти получасовой прогулки по городу, и он даже принимает взвешенное и взрослое решение продолжить курсовую, как и обещал Бобби вчера, несмотря на то, что его здесь нет и на самом деле ему точно нет никакого дела до успеваемости Ханбина. Это просто нелепая сделка, на которой строится всё их общение. Ханбину это даже на руку. Он возьмёт от неё всё. Он делает вид, что не замечает, как Юнхён удивлённо приподнимает брови и украдкой подсматривает за его приготовлениями к продолжению работы. Ноутбук открыт на рабочем столе, который они поделили ещё в начале года, пару книг в качестве источников и письменные заметки преподавателя он достаёт из стопки, а планшет с собственными наработками не находит даже под кроватью. А потом вспоминает, что он остался в рюкзаке, который, в свою очередь, остался в квартире Бобби. Блять. Ебануться хочется от своей тупости. Курсач даже можно отложить ввиду уважительных причин. Или написать Бобби, проделать весь этот путь снова — туда и обратно, как хоббит — но глаза закатываются даже от такой перспективы. Наработки всего лишь наработки, их можно использовать в другой раз, а пока заняться чем-то другим. В конце концов, он уже разложил большую часть необходимого стаффа, а Юнхён уже заметил его начинания, будет глупо сворачиваться прямо сейчас. Юнхён просто фыркнет и перестанет обращать на него внимание, но Ханбин всё ещё не хочет быть в его глазах бестолковым. Уже не хочет. Он ведь обещал — даже если не самому себе. Работа идёт неплохо, он увлекается настолько, что забывает о времени, упускает передвижения Юнхёна, забивает на мысль о том, чтобы написать Бобби про рюкзак, но, понимаете, не навязываться. Бесконечные статистики и доводы сменяются научными доказательствами и снова статистикой, и Ханбин отвлекается наконец, чтобы глотнуть воды, а потом замечает, что Юнхёна уже нет в комнате, а телефон на столе горит входящим звонком. Бобби. Он берёт трубку. — Да? — Чувак, ты у меня рюкзак забыл. — Знаю. — Ну так выходи. Там планшет, вдруг что-то важное. А сегодня-завтра я в клубе, как обычно. — В смысле, выходи? — он хмурится. — Я у твоей общаги. Ханбин встаёт и выглядывает в окно, действительно замечая черную машину и прислонившегося к ней Бобби. Что-то смачно щёлкает в груди и будто закрывает какой-то клапан, необходимый для нормального кровообращения, иначе он не может объяснить, почему вдруг похолодели пальцы. — Не стоило, — но он уже надевает ветровку и быстро спускается по лестнице. — Говорю ж, я не смогу в другое время. А ты курсач пишешь. Ханбин слабо улыбается. — Как мило, что ты помнишь. — Ха! Единственное, что помню со вчерашнего вечера, — последние слова он говорит уже лично Ханбину, всё ещё держа телефон у уха и смотря на него так — так — будто ждал их встречи. Они отключаются почти одновременно и улыбаются друг другу. Будто в чёртовом ромкоме. И он так хочет сказать что-то, но все слова будут такими неправильными. Спасибо? Не стоило? Он уже их говорил сегодня, всё это покажется только грёбаной чушью. — Он на заднем сидении, — Бобби кивает головой в сторону, но загораживает дверцу и не предпринимает никаких движений, чтобы расчистить Ханбину путь. Ханбин кивает. Взгляды снова пересекаются. Проскальзывает какая-то задняя мысль, будто Бобби ненароком, случайно посмотрел на его губы, но он не позволяет ей закрепиться в собственном мозгу. Это опасно, это невозможно, это даже нелогично. — Я заберу? — он протягивает руку к ручке машины, и Бобби делает маленький шажок в сторону, чтобы дверца могла открыться, всё ещё наблюдая за ним, даже когда он наклоняется в салон. А потом грубо толкает в спину и идёт следом за ним. — Какого хуя? Ханбину приходится поторопиться, чтобы заползти на другую часть сидения в обнимку с рюкзаком, потому что Бобби практически сразу захлопывает дверь и толкает его задницей. Они учащённо дышат, завершив все эти действия, сидя на задних сидениях старенького авто, а потом Бобби поворачивается к нему, и у Ханбина всё внутри переворачивается. Губы мелко дрожат, пальцы отчаянно хватаются за ремешки рюкзака в надежде на какую-то опору, потому что плечи тоже подводят под силой этого взгляда, будто бы томного, будто бы возбуждённого, но это всё игра света, Ханбин знает, фонари даже сюда бросают слабые блики на глаза, заставляя их светиться почти маниакально. И Бобби точно не смотрит на его губы. Ему хотелось бы в это верить, но Бобби смотрит. Уже несколько секунд, не отрывая взгляд и совершенно не стыдясь, и даже облизывает собственные, как будто в предвкушении. Ханбин всё ещё может с этим справиться. Сглатывает шумно. Бобби прослеживает движения кадыка, но затем снова возвращается к губам. И двигается с места. И вот с этим Ханбин уже справиться не может. Чужие губы ощущаются чем-то инородным. Всего какое-то жалкое мгновение, минуя которое сложно уже невозможно игнорировать появившуюся необходимость в этом прикосновении. Бобби не отказывает ему ни в чём: он прижимается губами, зарывается пальцами в волосы, сильно, а другой рукой сдавливает талию так, что у Ханбина заканчивается воздух в лёгких. Или это из-за непрекращающегося поцелуя — он не сможет дать чёткий ответ: касаний так много и они так обволакивают, закрывают его мозг полупрозачной пленкой, сквозь которую нельзя дать сигнал, чтобы руки нормально двигались или проконтролировать дыхание, чтобы не дать сорваться маленькому постыдному стону. Бобби только ведётся и улавливает миг, когда губы приоткрываются, чтобы пролезть языком в рот. Эпидемия. Закрываться на карантин уже поздно. Пиздец как не поможет. Ханбин пытается деть куда-то собственные руки, но спустя какое-то количество неудавшихся усилий Бобби хватает его ладони и накрывает ими свою шею. Контроль. Захват клеток. Это раковая опухоль. Это лихорадка, и от неё ничего не поможет, вряд ли когда-то Ханбин ощутит что-то лучше этого поцелуя. Они отрываются друг друга, жадно вдыхают воздух между друг другом. Он точно заражён, но Ханбин заражён уже тоже. До самых кончиков ног. — Ебать, — шепчет Бобби. Он мажет взглядом по его распухшим губам, как будто ему окончательно снесло крышу, а пальцами — по скуле, и выдавливает смешок. Ханбин вяло поднимает брови в вопросе. — Тебе за старания, — улыбается Бобби. Момент заканчивается, как только слова слетают с его губ, а ладонь, нежно проводящая по щекам всего мгновение назад, отпихивает его в сторону. Бобби вылезает из машины и закуривает, прислонясь к капоту. Ханбин даёт себе минуту, чтобы прийти в себя: приглаживает волосы, поправляет одежду, облизывает всё ещё горячие губы. Задерживая дыхание, выходит из салона и не забывает рюкзак, только потому что он всё время лежал на коленях. Зажатый между их телами. Как смешно. Бобби бросает на него лишь один насмешливый взгляд и салютует двумя пальцами, когда Ханбин поворачивается к входной двери.