Lux Aeterna

— Ты любишь всех монстров. — Нет, только одного. Но самого страшного.

Olafur Arnalds — Brotsjor Empyrium — Lover's Grief podval capella — madness В ту ночь сгорело дерево. Молния неожиданно ударила рядом с Норой, и никто не вздрогнул вопреки обыкновению. Никто не стал прилагать никаких усилий, чтобы потушить пылающее дерево. Оно не упало, напротив, упорно продолжало стоять и гореть, распространяя запах жжёной древесины. Все просто вернулись к своим делам. В конце концов, каждый из тех, кто находился в доме, видел вещи и куда страшнее. Уже позже, сидя в старом уютном кресле на чердаке, Гермиона смотрела в окно на то, как тлеют обугленные ветви. Отовсюду просачивался горьковатый древесный запах вперемешку с запахом мокрой земли так концентрированно, что можно было ощутить на кончике языка. Словно пропахло само время. В небе, заволочённом чернотой, слабо проступал бледный лунный шар, по краям казавшийся обитым бархатом. Лишь изредка ветвистые молнии расчерчивали тёмный небесный покров, а где-то на горизонте, между землёй и небом, залегла серая полоса. Гермионе нравились молнии, несмотря на пугающую схожесть с теми вспышками, какие бывают от заклятий. Несмотря на смертоносность, таящуюся в этой красоте. А может быть, дело заключалось как раз в этом устрашающем сочетании опасности и красоты. Но об этом Гермиона предпочитала не думать. Когда она услышала позади себя шаги, рука Гермионы впервые за вечер неожиданно дрогнула. Она выронила свою палочку, которую зачем-то держала всё это время, словно намереваясь унять всё ещё продолжающееся мучительное тление. Оказавшийся рядом Гарри наклонился, чтобы поднять палочку, а затем передал её Гермионе. — Спасибо, — её голос прозвучал тихо и очень устало. Гарри посмотрел на неё, и в его зелёных глазах блеснуло нечто такое пронзительное и живое, что Гермиона едва не отвернулась, не в силах вынести этого взгляда. — Ты тревожишься? — спросил Гарри, усаживаясь на подоконник. Послышался тяжёлый вздох. Гермиона склонила голову, теперь, когда полумрак смазал его черты, всматриваясь в лицо друга. Она помолчала, словно прислушиваясь к поразившей тело немоте. И всё же внутренности скручивало от тупого чувства, не дающего расслабиться и забыться. Она определённо точно испытывала тревогу, но говорить не хотелось, потому Гермиона попросту кивнула. Сейчас скрывать чувства было совершенно ни к чему, с Гарри никогда не требовалось контролировать эмоции или что-то объяснять. Вот и теперь он только мягко усмехнулся. — Вот и я тоже. Они оба испытывали подавленность из-за места, где им предстояло провести довольно продолжительное время, не говоря уже обо всей опасности. Гермиона чувствовала уверенность относительно принятого решения, но мысль о замкнутом пространстве приводила её в ужас, как бы сильно она ни старалась не поддаваться панике. Она предпочла бы открытое сражение или любые другие действия, не подразумевающие ограничение свободы и пространства. Гермиона уже ощущала, как стены вокруг неё сужаются, оттого и не могла уснуть. — Что ты чувствуешь, зная, что она будет там? — внезапно спросила Гермиона, скорее ощутив, чем увидев, что по лицу Гарри скользнула тень. Он напрягся и сразу как-то вытянулся, как если бы для него не осталось ни одного удобного положения. Гермиона замерла тоже, прислушиваясь к собственным чувствам. Даже воздух, казалось, натянулся, загустел. Гарри тяжело и протяжно выдохнул, прежде чем пожать плечами. — Я чувствую гнев, — голос Гарри прозвучал надломленно, словно на мгновение он вернулся в тот самый миг, когда на его глазах жизнь Сириуса оборвалась. — А затем пустоту, словно, знаешь, она и это у меня отняла. Я бы хотел злиться, потому что иначе, мне кажется, будто я предаю его. Когда не испытываю никаких чувств к ней. Он замолчал, пытаясь оторвать нитку, торчащую из рукава. Гермиона проследила за его движениями и усмехнулась. — Я боюсь, что если каким-то образом увижу её, — заговорила она тише, чем до этого, и потому Гарри взволнованно взглянул на неё, — то всё окажется обманом. И я не справилась с последствиями… Гарри опустился рядом и положил ей руку на плечо. — Ты пережила это, — твёрдо произнёс он, — а ещё ты самый выдающийся мракоборец в истории. Не спорь, все говорят об этом. И это правда. У неё нет влияния на твою жизнь и никогда не было. Мы победили, Гермиона, и она живёт с этим. Гермиона сглотнула, всматриваясь в тёмное пространство. Небо разродилось дождём, и тот теперь барабанил по крыше, бросался в окна, создавая тот непередаваемый, тихий и уютный стук. Несмотря на множество битв и препятствий, с которыми они сталкивались, Гермиона всегда испытывала чувство безопасности, когда шёл дождь. Словно пелена воды была способна оградить от всего дурного. Гарри завозился за её спиной, а затем она ощутила, как на плечи легло что-то мягкое и тёплое. — Спасибо, — проговорила Гермиона, когда Гарри накрыл её пледом, пропахшим сухими травами. — Не засиживайся слишком долго, — он бросил на подругу тревожный взгляд, словно чувствовал себя виноватым за то, что уходил. Но также Гарри чувствовал, что должен оставить её сейчас. — Мы пережили войну, — вдруг произнесла Гермиона, поворачиваясь к Гарри, остановившемуся у двери, — как странно, правда? Иногда мне кажется, что всё это было во сне. Но, если я проснулась, где же облегчение? — Думаю, это цена победы, Гермиона, — сказал Гарри мягко, но взгляд его вспыхнул в лунном свете, размытом каплями дождя так, словно прямо сейчас перед Гермионой оказался тот мальчик, которому только предстоит отправиться в лес, чтобы вверить врагу свою жизнь. Он моргнул, прогоняя наваждение, и, наконец, ушёл. Из-за тепла и мерного постукивания дождя о стекло Гермиону разморило, и она почувствовала, как всё ближе и ближе к ней подбирался сон. Тело, словно налившееся свинцом, не сопротивлялось грядущей неге, хотя ещё совсем недавно Гермиона решительно собиралась бодрствовать. Исчезло окно, исчезли стены и старые мётлы, свалившиеся за стол, заставленный всякими магловскими предметами. Исчез запах жжёной древесины. Поле, бесконечное пшеничное поле под тяжёлым небом колыхалось от порывов ветра и напоминало море и пенные волны. Гермиона шла, ощущая засевшее в груди чувство тяги, такой силы, что рёберные кости казались ей раскаленными. В пространстве было много тёмно-синего света, серого и оранжевого, как если бы после апокалипсиса, почему-то Гермионе всегда казалось, что конец света был бы именно таких цветов, насыщенных, почти тяжёлых. Мокрая земля под ногами впитывала её следы, словно запечатлевая человеческое присутствие. Кончиками пальцев Гермиона то и дело касалась колосьев. И было в этом действии нечто такое, что придавало происходящему таинственное или даже роковое значение. Бальзамический запах, поднимавшийся от земли, мешался со сладостью грозового воздуха, пробуждая странные ощущения, Гермиону охватывал какой-то болезненный восторг, и она знала, что нельзя поддаваться ему, она не должна наслаждаться этим чувством и всё же наслаждалась. Едва уловимый запах мяты и лимонной цедры заполнял пространство, заставляя Гермиону вдыхать глубже и идти быстрее. К нему примешивались и другие. Упоительный аромат, наполненный разнообразными составляющими, дурманил, вызывая обрывки воспоминаний, которых у неё быть не должно, но она вдыхала и видела леса, стоящие древесной стеной, тёмные поместья, где в садах кружатся сухие листья. Видела реки: бурлящие, пенные, выбрасывающие рыбу на гладкие камни. Но впереди было поле, бесконечное пшеничное поле. Закат наливался цветом, разбавляя серость и синеву рдяными всполохами умирающего солнца. Гермиона увидела дерево, одиноко стоящее посреди поля. Она уже видела его раньше? Оно было чёрным: его ствол, его ветви, словно выгоревшее. Гермиона замерла прямо перед ним, хотя ещё мгновение назад была довольно далеко. Её обдало волной запаха лимонной цедры, мяты и полыни — свежесть и горечь, которыми, казалось, пропитались даже волосы Гермионы. И даже через эту разнообразную палитру ароматов пробивался самый сильный — запах гари. Гермиона обошла дерево, почувствовав прилив боли в груди, словно рёбра налились медью, и тогда увидела её. Женщина стояла спиной, обнимая себя руками. Гермиона видела её длинные пальцы, сомкнутые на предплечьях, длинные тёмные волосы, скрывающие спину. Приглядевшись, Гермиона увидела, что они мелко вьются. Она протянула руку, испытывая потребность прикоснуться до такой степени, что кожа на пальцах зудела. Но женщина вздрогнула, едва ощутив близость чужой руки, и подалась вперёд, из-за чего копна чёрных волос дернулась, разметавшись. Гермиона отдёрнула руку, увидев, как с кончиков волос стали срываться яркие оранжевые искры, будто они тлели и вспыхивали от каждого движения. Но когда женщина ринулась вперёд, удаляясь, Гермиона поняла, что снова движется, преследуя, страшась потерять. Как если бы боялась упустить единственно важное в своей жизни. Женщина удалялась, оставляя после себя сноп искр, они жгли лицо, плечи, но Гермиона следовала за ней, уверенная в том, что если остановится, то её жизнь закончится. Кто-то смеялся, громко и безумно. Она знала этот смех, но никак не могла вспомнить. Её незнакомка остановилась у одной из стен, и только тогда Гермиона поняла, что находится в каком-то старом доме, но она не помнила, чтобы заходила в дом, она даже не видела дома, и вот же он. Разве она не была здесь всегда? Боль пронзила её руки, Гермиона вскрикнула, увидев, что кожа на руках стала пузыриться и плавиться, она бросилась к стене, у которой стояла женщина, но та отступила, и Гермиона упёрлась горящими руками в стену, которую постигла та же участь. Сначала обои плавились и пузырились, а потом вспыхнули, и вот огонь разросся, он захватил всё пространство, как и невыносимый жар. Гермиона пыталась закричать, но ничего не выходило, губы страшно болели, сомкнутые и немые. Тогда женщина с искрящимися волосами повернулась, она повернулась, но Гермиона не увидела её лица, кто-то резко выдернул её из огня, и она, подобно загнанному зверю, забилась в истерике, пытаясь сбросить с себя чужие руки. — Гермиона, — бормотал голос, чужой, размытый, — ты в порядке, это только дурной сон, ничего больше. Воздух был чистым, она могла дышать. Выталкивая горячее дыхание, Гермиона вдруг различила того, кому принадлежал голос. Гарри крепко держал её, но, не сковывая больше движений, он давал ей понять, что она может освободиться в любой момент. В дверях стоял испуганный Рон. Стакан воды в его руке подрагивал на весу. Перехватив её взгляд, Рон двинулся к ним, опускаясь перед ней и улыбаясь как полный кретин. На душе стало невероятно легко в то самое мгновение, как Гермиона поняла, что просто спала и в настоящей реальности нет ни огня, ни женщины с тлеющими волосами. Друзья рядом, ничего страшного не случится. Они победили. Между небом и землёй пролегла малиновая полоса света, небо стало прозрачно-серым, словно капрон. Гермиона чувствовала себя измученной ещё больше, чем вечером накануне. Вещи она собрала ещё задолго до последнего ужина в кругу друзей. Да и брать с собой было практически нечего. В Азкабане у неё отберут всё, и, тем не менее, иллюзия некоторой собранности вселяла в неё спокойствие. Её палочка осталась у Рона, он пообещал, что сохранит её в целости, в чём Гермиона очень сомневалась, но в сложившейся ситуации это беспокоило её меньше всего. Утро выдалось довольно прохладным, спускаясь после горячего душа, она ощутила озноб, но сказать, был ли он вызван прохладой или тревогой, Гермиона не могла. Всё семейство Уизли уже собралось за столом, Молли суетливо носилась от плиты к столу. Было довольно забавно наблюдать за её ухищрениями в обычные дни, это всегда успокаивало Гермиону, неотрывно наблюдающую за происходящим. Теперь же суета миссис Уизли скорее пробуждала ещё большую тревогу и дискомфорт. — Поешь, милая, — горячо проговорила она, увидев Гермиону. Она едва сдерживала слёзы, с самого начала не одобряя затею Ордена провернуть это опасное дело. И всё же миссис Уизли держалась изо всех сил, прекрасно понимая, что её переживания никак не помогут ни Гарри, ни Гермионе. Гермиона мягко улыбнулась, усаживаясь между Джинни и Роном, обычно споривших по каждому поводу. Сегодня оба были притихшими. Джинни не отпускала руку Гарри, беспокойно крутя обручальное кольцо на его пальце. Они поженились в прошлом году, было большое торжество, безумно красивое и пышное, словно этим они оба пытались выразить нечто такое, на что им не хватало слов. Гермиона всегда с улыбкой вспоминала о том дне, и даже теперь, зная, что Джинни очень тяжело переживала предстоящую разлуку, она не удержалась от тихой усмешки. Есть не хотелось совсем, но Гермиона заставила себя съесть тост и несколько апельсиновых долек. Возможно, позже она пожалеет о том, что её последняя домашняя трапеза была столь скудной, но прямо сейчас ей и запах еды казался невыносимым. Молчаливая обстановка угнетала, но оживлённые разговоры казались бы ещё более неуместными. Совсем скоро её и Гарри заберут из Норы, чтобы доставить в Азкабан. К новым личностям и она, и Гарри уже привыкли, готовясь к заданию на протяжении нескольких месяцев, заучивая истории тех, кем им предстояло притворяться под оборотным зельем. Гермиона радовалась, если в такой ситуации радость вообще была возможна, тому, что у них было время привыкнуть к своим новым личинам. Женщина, чью суть Гермионе предстояло олицетворять на протяжении длительного времени, не была жестокой убийцей или психопаткой, но очень долго и исправно служила Волдеморту. Когда её поймали, она уверяла, что находилась под заклятьем Империус, но это не помогло сохранить ей свободу. Она располагала ценными сведениями, знала всех, кто состоял в рядах пожирателей смерти, и некоторых согласилась выдать при определённых условиях, одним из которых являлся перевод из Азкабана под надзор менее жестокий. Также она подтвердила, что оружие, о котором ходили слухи после окончания войны, действительно существует, что спрятано оно самим Волан-де-Мортом. И теперь его ищут отчаявшиеся, но уцелевшие последователи Тёмного Лорда. И это самое оружие якобы способно окончательно пошатнуть и без того неустойчивое положение нового министра магии. Доверие к министерству магии после окончания войны было разрушено, и Кингсли изо всех сил старался вернуть магическому миру стабильность и уверенность в безопасности. Но политические интриги даже в полуразрушенном волшебном обществе цвели подобно сорнякам. Тюрьма Азкабан, отстроенная сразу после финальной битвы и принявшая множество новых заключённых, получила статус самостоятельного органа власти, что не нравилось ни министру Кингсли, ни совету министерства. ______________________________________________________________________ Гермиону и Гарри забрали почти сразу после раннего завтрака. Оборотное зелье было принято после того, как они покинули Нору в сопровождении нескольких членов Ордена Феникса, набравшего после войны молодых союзников и функционирующего, как и прежде, в большой секретности. Когда руки Гермионы опутали магические кандалы, она едва не забилась в панике, чувствуя себя не опытным бойцом под прикрытием, а незрелой девчонкой, боящейся, что её поймают в запретной секции библиотеки. Та Гермиона могла испугаться и не чувствовать вины за свою реакцию, но сегодняшняя версия той девочки просто не имела права на страх, уж точно не после того, что пережила во время войны и после неё. И всё же скованность движений, неизвестность пути, по которому её вели с закрытыми глазами, вызывали в ней всё новые приливы дискомфорта. Гермиона изо всех сил пыталась взять себя в руки, и когда почувствовала, что она и её сопровождающие, наконец, ступили на территорию Азкабана, ей всё же это удалось. Привычные за последние годы ожесточённость и хладнокровие затопили сердце Гермионы. И она, продолжая идти по каменному полу, облегчённо вздохнула. Хотя напряжённая атмосфера, тяжёлый и сырой воздух угнетали Гермиону, она продолжала контролировать собственные эмоции. В конечном итоге прямо сейчас она олицетворяла совсем другого человека. Она чувствовала близость Гарри, который в сопровождении ещё нескольких охранников следовал впереди неё. У самой камеры с её глаз сняли повязку и грубо втолкнули внутрь. Узкая и сырая камера вызвала прилив тошноты, Гермиона вскрикнула, падая на мокрый каменный пол. Сильно ушибленное колено тут же вспыхнуло болью, заставляя сжать зубы. Она подняла голову, взглянула на молодого охранника, мерзко ухмыляющегося и перекатывающего между зубов зубочистку, которую он тут же выплюнул на пол. На лице Реджинальда Стоуна, за личиной которого скрывался Гарри, мелькнула ярость, но, помня о миссии, он вернул себе контроль и, перехватив взгляд одного из охранников, даже ухмыльнулся, будто одобряя действия своих подчинённых. — Даже жалко, что она пожирательница смерти — произнёс вдруг один из мужчин, тот, что стоял ближе к Гарри. Его взгляд казался затуманенным и похабным, что заставило Гермиону вздрогнуть, — я бы с удовольствием развлёкся. Остальные загоготали, а Гарри, нахмурившись и сжав кулаки, дёрнулся. — Даже не думай, Адамсон, — прошипел Гарри. Охранники озадачено уставились на него, и тогда его губы растянулись в жуткой улыбке. Гарри разжал кулаки и стряхнул невидимый мусор со своего плаща. — Эта крошка только для меня. Остальные понимающе закивали, ухмыляясь. Адамсон сосредоточил внимание на Гермионе и рявкнул: — Шевелись! — он грубо поднял её с пола, затем вытащил из угла длинную цепь, грохот которой отозвался гулким эхом в пространстве. Гермиона чётко уловила чей-то крик, а затем и пение. Сердце её беспокойно сжалось, а тошнота, кажется, усилилась в десятки раз. Руки её уже не были скованы магией, однако, когда охранник потянулся к её шее, она дёрнулась. Разозлившись, тот пнул её под ребро, и она зашипела от боли. — Что, грязная шлюха, — загоготал Адамсон, — привыкла к уютным допросным и теперь слишком хороша для камеры? Но разве ты не хочешь надеть своё ожерелье? Только теперь Гермиона увидела, что в руках мужчина держал ржавый ошейник, прикреплённый к цепи. Она сглотнула и несмело выступила вперёд, чтобы позволить заковать себя. Холодные руки Адамсона неосторожно скользнули по коже, оцарапав её острым краем застёжки. И Гермиона услышала щелчок. — Дом, милый дом, — протянул второй мужчина, снова бросая на неё жадный взгляд. По легенде Имельду Браун последние несколько месяцев уводили на допросы, где она на самом деле встречалась с членами Ордена. В одну из таких встреч решено было совершить подмену. И вот вместо Имельды, на длинной цепи, подобно дикому животному, металась Гермиона, всё время норовя залезть пальцами под ошейник, чтобы уменьшить трение кожи о ржавый металл. Дышать было тяжело из-за насыщенного влагой воздуха. Из-за соседней стены раздался шум, за которым последовали крик и грубые ругательства. Охранники, наконец, оставив Гермиону, жадно прислушивавшуюся к голосу, звучавшему то громче, то тише, но всё равно неразборчиво, направились к заключённой, которая гремела цепями, когда замолкала. В отличие от памяти Гермионы. Этот голос она узнала бы из тысячи. Крики, теперь уже охранников, стали громче, сменяясь то насмешками, то звуками ударов. Заключённую били, но она снова принималась сыпать ругательствами. Нутро Гермионы клокотало от множества чувств, леденящих и сразу обжигающих. Она знала, что насилие в стенах Азкабана не редкость, об этом ходило множество слухов, но оказаться так близко, осязаемо… Лёгкие горели, как после изнурительной пробежки, стены давили, серость, серость, всюду эта серость. И близость самой опасной пожирательницы смерти явственная до скрученных внутренностей. Её били, прямо сейчас. Гарри видел это? Может быть, и он был тем, кто при помощи грубой физический силы пытался утихомирить Беллатрикс Лестрейндж? Гермиона поморщилась от подобных мыслей. Гарри не стал бы, если, конечно, не пришлось… Её крик, как в самые тёмные времена, терзал слух и память Гермионы, а старый шрам, въевшийся в кожу, там, под оборотным зельем, налился раскалённой болью. Эта женщина заслужила боль, не Гермиона. Но осознание, что прямо сейчас Беллатрикс, беспомощной, не имеющей ни своего величия, ни власти, причиняли боль, только усугубляло состояние Гермионы. Она как в тумане добралась до места, которое с трудом можно было назвать даже настилом. Тонкая, провонявшая сыростью тряпка, нечто напоминающее подушку и одеяло. Гермиона брезговала даже трогать это, но силы покидали её, и она опустилась на пол, упираясь руками о каменную стену. В узком проёме, служившим чем-то вроде бесполезного окна, мелькнула тень. Гермиона сразу же ощутила, что это. Их присутствие нельзя спутать ни с чем в этом мире. В камерах были окна, чтобы заключённые всегда видели, что между ними и свободой находятся самые страшные стражи. Беллатрикс замолчала, слышалась только ругань охранников и дальние крики других заключённых. При каждом движении цепь Гермионы скрежетала. Этот звук, противный и напоминающий о её положении, въедался в сознание. Он был так близко. Из-за того, что цепь была подведена к ошейнику, даже не перемещаясь, Гермиона всё равно слышала свою несвободу. Она не выносила неволи и всё же со всех сторон была закована. Добровольно. Гермиона не слышала, как уходили охранники, время словно сделало скачок, и вот теперь она, лежащая на грязной подстилке, подняла голову, ощущая её тяжесть. Она знала, что первое время будет тяжело, несмотря на всю подготовку и прошлые заслуги. За всё то время, после битвы, она окончила учёбу, обезвредила множество опасных и тёмных волшебников. Золотое трио, как их называл весь волшебный мир, осталось на волне величия и по сей день. Но теперь, оказавшись в мрачном и угнетающем месте, Гермиона не чувствовала себя ни героиней, ни привилегированной. Она была беспомощной узницей. И кому пришла в голову идея, что в своем положении она сможет добыть хоть какую-то информацию? Дыхание снова участилось, грудную клетку сдавило. Гермиона поднесла руки к груди, словно это могло чем-то помочь. Ошейник натирал, оцарапанная кожа зудела от воспаления. Страшно хотелось пить, от запаха сырого камня снова начало мутить. Волосы спутались и вымокли. Она в Азкабане среди грязи и тесноты, среди тех, кого презирала. Гермиона попыталась подняться, загремев цепью, конечности словно свинцом налились, но ей удалось вернуть контроль над телом. Она вспомнила о сладком и тёплом запахе выпечки, от которой отказалась ещё сегодня утром. Утром… небо за окном было тёмно-серым, с сизым отливом, и Гермиона понятия не имела, сколько сейчас времени. Как бы хотелось увидеть друзей, увидеть Гарри, хоть что-то из прежней жизни, чтобы продержаться. Шум и перешёптывания не смолкали, словно сами стены вибрировали от впитываемых голосов, лихорадочных, безумных. Отовсюду слышался звон цепей, бормотание и звук капающей воды. Азкабан не смолкал ни на мгновение. В углу, в скоплении каменных обломков, Гермиона различила шорох, совсем близко, будто бы такое и впрямь было возможно. Цепь в соседней камере гремела, как если бы Беллатрикс ходила из стороны в сторону, ведомая своим безумием. Гермиона, дрожа всем телом, зачем-то прислонилась к стене, покрытой каким-то отвратительным налётом. Она прислушивалась, в надежде различить чужие движения. Она там, она там. Её аура просачивалась даже сквозь камни, Гермиона чувствовала её острее, чем ошейник на своей шее. Кожа покрылась холодной испариной, а сердце зашлось в тяжёлом и гулком стуке. Гермиона вдруг ощутила себя пустой оболочкой, внутри которой гуляло эхо. Эхо пережитого кошмара. Эхо змеиного шёпота, втекающего в уши. Она разгребла кучку камней, скопившихся в углу, и обнаружила небольшое выскобленное отверстие, прямо между полом и стеной. На языке Гермиона ощутила привкус горечи, захотелось вытереть и рот, и язык, но она знала, что ей не стереть того момента, того чувства, когда там, на полу Малфой-Мэнора волосы Беллатрикс на мгновение попали ей в рот. Почему-то это тогда отпечаталось сильнее всего, даже сильнее боли. Она опустилась ниже, снова прислушиваясь, потому что звуки за стеной замерли, и на мгновение Гермионе почудилось такое же гулкое и тяжёлое дыхание, как у неё самой. Что сейчас делала эта женщина из её кошмаров, и по сей день иногда выплывающих в ночное время? Лицо, отпечатавшееся на изнанках век. — Я знаю, что ты слушаешь, — вдруг раздалось глухое и вкрадчивое шипение, пробирающее до костей. Гермиона отпрянула от стены и упала на спину, пачкая и без того грязную одежду ещё больше. Она ударилась головой, а ошейник впился в плоть ещё сильнее. Она едва подавила крик, когда услышала раскатистый смех. Ей предстояло провести здесь множество дней и, возможно, месяцев. Пахло гарью.