Lux Aeterna

Immediate Music — Prelude To Paradise Diary of Dreams — Grey the Blue I Monster — Who Is She?

Можно быть чудовищем и не осознавать этого.

Ночью началась гроза. Вспышки света, проникающие в узкое оконце, бросали на пол и стены камеры чудовищную тень дементора, который парил прямо за окном, неотрывно наблюдая и выжидая, когда получит хотя бы повод. Его близость ощущалась даже сквозь каменные стены, временами Гермионе казалось, что она чувствует лёгкие прикосновения его драной мантии, яростно развевающейся на ветру вопреки его собственному оцепенению. Настолько бездвижной была его фигура, что становилось только хуже от одного лишь взгляда на него. Озноб пробирал до костей, и тонкое подобие одеяла ни капли не согревало, а тюремная роба уже пропиталась влагой и была холодной, так что неприятно прилипала к телу, и собственная кожа казалась воспалённой. Гермиона старалась не жаться к стене, и без того леденящей спину. Она дрожала, пытаясь согреться и уснуть под тихое бормотание, выбивающееся из общего гама звуков. Слов она не разбирала и потому только сильнее раздражалась, сдерживая крик. Всё, чего ей хотелось, немного тепла, поспать и чтобы эта женщина заткнулась, наконец. Но у каждого свои способы спасаться в холоде бессонной ночи. Может, её пугало безмолвие, может, она боялась, что если замолчит, то перестанет существовать, Гермиона позволила себе усмешку, потому что была убеждена в том, что не существовало ничего, что могло бы вызывать в женщине за стеной страх. Она там, она беспрестанно движется, всегда ли она в движении? Перед глазами предстал тёмный силуэт: мутный, зыбкий, словно тень, слоняющийся от стены к стене; выцветшая роба, посеревшая от сырости и грязи; спутанные волосы и длинные пальцы, придерживающие цепь. Гермиона помнила, какими хваткими могут быть эти руки, а от мысли, что металл цепи под ними стал тёплым, замутило. Гермиона пыталась вырваться из этих мыслей, не касаться воспоминаний, но чем сильнее о чём-то хочешь забыть, тем чаще об этом вспоминаешь, особенно когда источник памяти так близко. Она была там. Но ненависти не было, отвращение, страх, досада, даже ярость, но не ненависть. Гермиона вообще никогда не испытывала ненависти, даже тогда, судорожно выгибаясь под ней, пытаясь закрыть своё сознание от её змеиного шёпота, даже тогда ненависть не приходила и Гермионе было не за что цепляться. Гермиона прерывисто втянула воздух, когда тень словно увеличилась в одно мгновение. Она увидела, что дементор приблизился к окну. И, подавив желание отступить настолько, насколько позволяла цепь, Гермиона сцепила зубы и сделала уверенный шаг вперёд, а затем ещё один, показывая ему, что не страшится, что он не получит власти над ней. И тогда он несколько раз дёрнул головой, замотанной будто рваными бинтами. Он пытался подкормиться, но зачарованное стекло не дало ему такой возможности, отчего его попытки выглядели ещё более ужасающими. Сырость, царящая внутри камеры, пропитавшая, казалось, весь мир, въелась в волосы и кожу, прикасаясь к себе, растирая холодные руки и плечи, Гермиона чувствовала этот запах, чувствовала, что её кожа становится такой же скользкой, как камень окруживших её стен. Голова раскалывалась после удара, тяжёлая, разламывающая боль, стиснувшая виски и затылок, не давала трезво мыслить, и сонливость давила на сознание всё отчаянней, отбирая силы. Гермиона провела здесь не более суток, но уже чувствовала себя на последнем издыхании. Словно липкая и вязкая субстанция, страх заполнял грудную клетку, возрождая в памяти все события давно минувших дней, когда спасение не представлялось возможным, когда пол под истерзанной спиной был столь же холоден и впивался в плоть неровными и острыми выступами. Что если она не выживет, что если она сойдёт с ума? Кто придёт за ней, кто облегчит её боль? До слуха донеслось хриплое пение, растянутые слова казались старыми проржавевшими крючками, цепляющимися за действительность. Голос леденил душу, сухой и злобный, он прорывал пространство и заполнял его своим бездушным отчаянием. Отчаянием убийцы. Как долго Гермиона должна прожить здесь, прежде чем сама запоёт так же? Внутри вдруг поднялось огромное чувство с острыми краями — злость. Да, ей больно, холод проник повсюду, вытравив даже мысли о тепле, её бросили среди убийц и безумцев, но так ли далека она от них сама, чтобы это угнетало её в этот и без того страшный час? Гермиона поднялась, игнорируя ноющую боль в колене, растерла плечи руками, разгоняя кровь, и глубоко вздохнула, запрокинув голову. Где-то мелькнул синеватый отблеск люмоса, и пальцы заныли, истосковавшись по крепкому деревянному стержню, по магии. Гермиона даже взмахнула рукой. Скрежет цепи полоснул по слуху, и она дёрнулась, словно на мгновение забыла, что прикована. Вдали раздались шаги охранников. Прежде Гермиона слышала, что некоторые из них могли прямо посреди ночи разбудить заключённых, громко колотя по решёткам. Жестокости здесь всегда было с избытком, и никто ничего не хотел с этим делать. И сейчас она напряглась, отчего-то ожидая, что за шагами последует оглушающий шум. Но ничего такого не произошло, только в углу послышался тихий шорох, едва различимый на общем фоне по-прежнему стоящего гула. Кто-то скрёбся, словно тонким когтем прямо по кости. От этого звука внутренности скручивало, а противная, липкая дрожь разбивала тело. Бездумно, как девчонка, Гермиона бросилась к источнику звука, падая на колени, и с ужасом замерла, будто выжидая, как если бы никак не могла повлиять на грядущее. Нечто длинное и острое проникало в щель в углу, выскабливая камень. Методично, выверено. Беллатрикс пыталась то ли напугать её, то ли и впрямь пробраться к ней. Гермиона не могла отпихнуть её руки, не могла выдернуть то, чем она скребла, она просто сидела и смотрела, едва различая движение в полумраке. — Прекрати это! — наконец крикнула она и испугалась собственного голоса, надрывного, но сильного. — Слышишь, прекрати сейчас же! — Заткнись, — раздалось в ответ, — я всё равно доберусь до тебя, — она практически пророкотала эти слова, и сила угрозы, таящейся в них, едва не отбросила Гермиону на спину. Она запаниковала, сердце сорвалось на бешеный ритм, страх проник в сознание, подавляя, но Гермиона вдруг осознала самую простую истину: Беллатрикс при всём её огромном желании не преодолеть этой стены. Странное чувство скопилось в груди, поднимаясь всё выше и выше, а затем раздался смешок, неожиданный до такой степени, что Беллатрикс перестала скрести, а Гермиона прижала пальцы к губам, будто сомневаясь, что он вырвался из её рта. — Ты, отвратительная предательница, — заговорила Беллатрикс снова, — думаешь, никто не знает, что ты продалась Ордену? Но они не помогут тебе, клянусь, я сверну твою мерзкую шею без всякой магии. Последние слова потонули в смехе, не безумном, не злобном, но торжествующем. Она была так уверена в конечном итоге, что Гермиона против воли испытала восхищение и задумалась, какие отношения связывали Имельду и Беллатрикс, общались ли они через эту самую прощелину. А ещё Гермиона подумала о том, что, кажется, она дала Беллатрикс причину или цель для выживания. Ненависть даст Беллатрикс силы продержаться в этом безумии так долго, как только Гермиона сама продержится в этих стенах. Сильный, резкий порыв ветра ударил о стену, Гермиона инстинктивно закрылась руками, такой сильный был звук. И только Беллатрикс методично продолжала скрести. Упорная, ядовитая и устрашающая даже за каменным барьером. Гермиона вдруг легла на пол — на ней давно не осталось и чистого пятнышка, так что переживать о брезгливости не пришлось. Её поразило чувство, когда точно знаешь, что чего-то делать не следует, что так можно только навредить себе, но отчего-то упорно продолжаешь делать. Она присмотрелась к щели, пытаясь увидеть в полумраке сосредоточенное и наверняка искажённое яростью лицо Беллатрикс, словно желая проверить, совпадут ли его черты с теми, что по сей день всплывают в её кошмарах. В этот момент скрежещущий звук прекратился, камеру залила ослепительная вспышка синеватого света, а в небе раздался небывалый грохот, словно оно сдвинулось и начало рушиться. Целое мгновение они смотрели друг на друга, застыв, словно два каменных изваяния. Чёрные глаза, словно пробоины в пустоту или бездну, где нет ничего, за что можно было бы ухватиться. Сплошная невесомость и мёртвая тишина. Отвращение затопило нутро, смешавшись со старыми страхами. Ей показалось, будто нечто ледяное и склизкое коснулось её сердца. Гермиона едва не закричала, спешно поднимаясь. Она пошатнулась и, не удержавшись на ногах, затёкших от неудобного положения, упала на стену, ударившись о край решётки плечом. Она ожидала смеха, что он раздастся и поразит пространство, как болезнь, но ничего подобного не последовало. Гермиона услышала только звон цепи и шаги. Это было хуже всего, потому что неясность пугала ещё больше, чем привычная реакция пожирательницы смерти. У холодной стены Гермиона просидела вплоть до раннего утра, когда в камеру ворвались двое уже знакомых ей охранников и наставили на неё палочки. Она не успела толком сообразить, когда на неё обрушился столп холодной воды. Она открыла рот в крике и тут же закашлялась, так как довольно сильная струя угодила ей прямо в горло, и Гермиона едва не захлебнулась. Мужской гортанный смех смешался с шумом воды. Гермиона выставила руки, пытаясь защититься, но что толку. Она забилась в угол, накрыв голову руками и крича в собственные колени, пока не почувствовала, что поток воды ослаб, а затем и вовсе исчез. Сердце колотилось, руки и ноги практически онемели от холода, мокрые волосы облепили шею, а ткань тюремной робы всё тело. Дрожа, Гермиона подняла голову, отмечая, что вымокло и всё вокруг, на полу образовались лужи, вода, скопившаяся в отхожей яме, медленно убывала. Один из охранников, Адамсон, подошёл к ней и грубо схватил за грудки, усмехаясь, когда из её рта вырвался вскрик. Он всмотрелся в её лицо, а затем обернулся к напарнику, всё ещё державшему палочку на весу. — Мы принесли тебе новый наряд, — проговорил он, другой рукой хватая за подбородок и крепко сжимая — останутся синяки — затем толстыми пальцами убрал с её лица мокрые волосы и придвинулся. — Как тебе бодрящий душ? Он улыбнулся, и Гермиона увидела ровные, красивые зубы, отчего стало ещё больше не по себе. Улыбка такого человека должна отталкивать, настораживать, чтобы его гнилое нутро отчётливо проглядывалось. Невольно Гермиона подумала о Беллатрикс, то ли от того, что в их последнюю встречу та улыбалась так же, подчёркивая свою ужасающую красоту. От которой, казалось, будто ничего хорошего и доброго в этом мире не осталось, то ли от того, что она сейчас кричала, извергая проклятья, видимо, проходя ту же процедуру, что и Гермиона несколько мгновений назад. Второй охранник двинулся в их сторону, а затем бросил на промокший слой тряпок ещё одну. Такую же робу, что была на ней сейчас. Но хотя бы сухую, она уцепилась за эту мысль, представляя, какой тёплой покажется сухая ткань, когда коснётся холодного и мокрого тела. — Чего же ты ждёшь? — прошептал Адамсон, кивая на тряпьё. Гермиона обмерла от пронзившей её мысли, что они будут смотреть, как она переодевается. Дрожь хватила тело с новой силой, и она яростно замотала головой и дёрнулась, пытаясь вырваться из крепкой хватки охранника, но тот рассмеялся. — Погляди-ка, Карл, она стесняется, — в его смехе слышалось нечто зловещее, так смеются безумцы перед бедой. Они делают так с каждым? Поливают ледяной водой, а затем унижают, заставляя раздеваться перед ними. Они наслаждаются, видя страдания других, в их глазах заключённые не больше куска мяса, с ними обходятся хуже, чем с животными. И теперь Гермионе предстояло познать в полной мере на себе силу чужой власти, до того жалкой и презренной, что делалось ещё гаже. Это были люди бесчестные. Она заметила, как между ними блеснуло что-то, а затем острый кончик кинжала вспорол ткань её одеяния, задев кожу под ребром. Охранник дёрнул руку вверх и раздался треск, а затем вниз, снова задев кожу. Он отстранился, убирая кинжал в ножны так быстро, Гермиона увидела только, как сверкнули камни на его рукояти. Слишком дорогая вещь для такого человека. Тут он снова приблизился и, как бы она ни пыталась воспротивиться, когда второй натянул цепь, едва не свернув ей шею, Адамсон схватил за края мокрой, разрезанной ткани и дёрнул вниз, обнажая тело Гермионы. Стало ещё холоднее, кожа покрылась рябью, но руки свести ей не дали. — Я отпущу, — снова заговорил Адамсон, и взгляд его водянисто-голубых глаз стал зловещим, — если ты очень медленно наклонишься и поднимешь это чёртово платье, и так же медленно наденешь его на себя. А мы просто проследим, чтобы оно хорошо село. Тот, что звался Карлом, засмеялся так громко, что даже Адамсон вздрогнул. Его имени Гермиона не помнила или не знала, да и был ли в том толк. Этот человек не достоин имени. Пусть и остаётся безымянным. Гермиона наклонилась, но ногой Адамсон выбил ткань прямо из-под руки, ухахатываясь и наблюдая за тщетными попытками узницы скрыть свою наготу от жадных взглядов. Имельда была красива и наверно даже больше, чем просто красива. Именно это всегда и ужасало. Ведь за красотой скрывалось нечто страшное, чему нельзя воспротивиться своевременно, ведь ты уже обманут и растерян, а чужое жало, скрытое за красотой, глубоко в груди. И они смотрели на неё вожделенно, будто никогда не видели женщины. — Убери руки, грязнокровое отродье! — крик Беллатрикс заставил охранников рассвирепеть и сместить своё внимание с Гермионы, но облегчения она почему-то не испытала. Может, оттого, что послышался глухой звук удара и звон цепей. А перед глазами возник образ распластавшейся на полу женщины, которую теперь, кажется, пинали. Она бы много отдала, чтобы не слышать этого, не так близко. — Пойди, посмотри, чтобы Седрик не слишком увлекался, — прорычал Адамсон, — ещё забьёт её до смерти, как того придурка в прошлом месяце. Гермиона похолодела от ужаса из-за мысли, что человеческая жизнь, какой бы она ни была, не бралась в расчёт этими людьми. Это то, о чём следовало доложить. Как и о тех издевательствах, через которые заключённым приходилось пройти, чтобы получить элементарное удовлетворение своих физических нужд. Но Гарри всё не приходил, и Гермиона начинала переживать помимо прочего, что действие оборотного зелья может закончиться раньше, чем она примет новую порцию. — Чего это ты так за неё переживаешь? — недовольно пробурчал Карл, вскидывая голову. — Да хоть бы и убил… — Сначала, — яростно перебил его Адамсон, приблизившись к нему, — эта сука ответит за все свои деяния лично передо мной, — он понизил голос, и Гермиона прислушалась, поглядывая на комок смятой ткани, лежащей поодаль от неё. С трудом различая последующие слова, она потянулась к одежде, но застыла, — мой брат погиб от её рук. И она оскорбила его память. Так что я сыщу с неё должок. Он тяжело дышал, стискивая кулаки, но потом вдруг изменился в лице, и Гермиону замутило от дурного предчувствия. Что-то нехорошее назревало, и его зловоние распространялось в воздухе, подобно сырости, охватившей всё вокруг, и обволакивало беззащитную кожу, впитываясь в поры. Когда появились ещё двое охранников, а следом за ними Гарри, Гермиона наконец вздохнула, но лишь на мгновение, потому как следом осознала, что всё ещё обнажена. Она горела от стыда, но всё же ей захотелось обнять друга до такой степени, что заныли кости. Одно его присутствие принесло и смятение, и долю успокоения. Оба охранника притихли, услужливо глядя на начальника, сопровождающего тех, что принесли еду. — Долго вы здесь тереться будете? — резко спросил Гарри, сверля взглядом Адамсона, а затем, бросив мимолётный взгляд на второго, качнул головой, указывая на выход. Его лицо словно окаменело, и он старательно отводил взгляд от обнаженной узницы. Охранники, сдерживая недовольство, покинули камеру, следом за ними ушли и те, что принесли поднос с едой, от взгляда на которую Гермиона испытала прилив желчи. Она бросилась к одежде, быстро натягивая на себя тонкую и более чистую ткань, а затем к деревянной чашке с водой, громыхнув цепью и едва не опрокинув поднос. Горло саднило от жажды, но, осушив практически моментально чашку, она едва не выплюнула всё обратно. Оборотное зелье. — Боже мой, — прошептал Гарри, склонившись над ней, — прости, я не мог подумать, что такое случится. Гермиона подняла голову, и в её взгляде блеснуло нечто, отчего у Гарри скрутило желудок. — Тебе придётся, — она сделала упор на это слово, хотя и говорила так же тихо, едва слышно, может оттого и прозвучал её голос так страшно, — тебе придётся на меня смотреть. Он потянулся к её руке, на мгновение забывшись, и тут же отдёрнул её, заметив ужас, отразившийся на лице Имельды. — Они что-то задумали, — произнесла Гермиона, брезгливо отщипывая кусочек от чёрствого хлеба. — Над заключёнными здесь издеваются. Гарри кивнул, принимая к сведению слова подруги, и ткнул палочкой в чашку, чтобы наполнить её водой. Жадно и громко глотая, Гермиона опустошила чашку, не почувствовав и толики удовлетворения жажды, но попросить ещё отчего-то не осмелилась. — Сегодня я переговорю с Артуром, чтобы тебя забрать отсюда, — твёрдо произнёс он. — Нельзя, — прошептала Гермиона. Как бы сильно ей ни хотелось покинуть это место, она ещё ничего не успела сделать. И безумная мысль, посетившая её совсем недавно, не давала покоя. — Я должна расспросить Беллатрикс. Гарри отшатнулся. — С ума сошла? Ты выдашь себя и ничего не сможешь выведать у неё… — Я разговаривала преступников и менее сговорчивых. Она импульсивна, а я довольно хороша в провокациях. В гневе она хоть что-нибудь да выболтает. — Заметила Гермиона, выгнув бровь. И в этот раз Гарри не нашлось, что возразить. — Я просто не думал, что ты захочешь иметь с ней… — договорить Гарри не успел. Он резко выгнулся, и Гермиона схватила оставшийся кусок хлеба, словно поняв, что последует дальше. Через мгновение поднос с остатками еды полетел в стену. — Не нравится еда, — закричал Гарри, умоляюще глядя на Гермиону, в надежде, что она его простит. — Сиди голодная. Проходившие мимо охранники одобрительно рассмеялись. И снова Гермиона заметила, как Адамсон и тот, которого она видела вчера, но не видела сегодня, Томас, кажется, переглянулись. Тревога под рёбрами въелась с новой силой. Гермиона сжала хлеб в руке, когда решётка захлопнулась и на неё нанесли чары. Большая его часть раскрошилась на пол, Гермиона посмотрела на него с досадой. День тянулся невыносимо долго. Ненадолго выходило солнце, пригрев каменный пол и часть стены, к которой жалась Гермиона. Но после небо снова налилось свинцом. Неотступный стражник вился перед окном, изредка пытаясь проникнуть внутрь и высосать хотя бы немного чужой энергии. Напротив её камеры была такая же каменная стена, расположение камер было таким, чтобы заключённые не видели друг друга. С другой стороны никого не было, потому что камера Гермионы располагалась в конце коридора, хотя где-то там, дальше, был поворот, насколько она могла вспомнить. Беллатрикс затихла, и Гермиона мучительно думала о том, с чего следовало начать, ведь ещё недавно Беллатрикс угрожала ей. Вечером принесли ужин, состоящий из бурой жижи, видимо, олицетворяющей толчёный картофель, кусок плесневелого хлеба и воду. Гарри не пришёл, что вообще-то не должно было казаться странным, но Гермиона испытала новый прилив тревоги. Это жгучее, странно округлое чувство одолевало с каждым мгновением всё сильнее, будто Азкабан отнимал у неё и смелость, и уверенность в себе, он не оставлял ей пространства, надвигаясь, угнетая. Здесь всё было насквозь больным, пропитавшимся безумием и беспрерывным страданием. Запах сырости, запах мокрой пыли, ржа на цепях, ржа, въедающаяся в кожу и волосы, этот медный запах, схожий с запахом крови, не давал дышать полной грудью. Словно вдохнув, Гермиона больше никогда не избавится от Азкабана, никогда не выберется. Ужасно клонило в сон, но разве могла она уснуть на холодном полу, на по-прежнему мокрой постели, и всё же она легла. Очень осторожно, стараясь лишний раз не шевелиться. Ей вспомнилась уютная комната в Норе, запах старой древесины и сушёных трав, мягкость свитера, связанного миссис Уизли. Гермиона всегда носила то, что вязала Молли, находя в этих вещах особое удовольствие. Они были сотканы не просто из шерсти и ниток, там была любовь — самая надёжная броня. После войны Гермионе не удалось вернуть родителям память, и это ломало больше всего. Это стало ещё одним пунктом в длинном списке потерь. Молли и Артур приняли её, они стали её прибежищем, они боролись с её страхами и травмами, они убаюкивали кошмары и сдерживали гнев, которого в Гермионе было так много. Рон и Гарри являлись таким же постоянными константами в её жизни, опорой. В самое тёмное время Гермиона цеплялась за мысли о друзьях. Но теперь это вызывало только боль, неприязнь, потому что она не хотела, чтобы это чистое и светлое в ней соприкасалось со зловонием Азкабана. Он не осквернит это. Желудок свело от голода, и Гермиона прижала горячие ладони к животу, надавливая и пытаясь унять неприятное чувство. Она уже не дрожала, хотя по-прежнему было очень холодно, но чем меньше она обращала внимания на это, тем дальше отступали чувства. — Удивительно, как в тюремных стенах люди преображаются, — произнёс зловещий голос, вкрадчиво и растягивая слова, словно над самым ухом. Гермиона вздрогнула, ощутив волной по телу дрожь. — И как много о них можно узнать даже через плотный камень. Я чую твой страх. — Я не боюсь, — прорычала Гермиона, устав от давящего чувства, от этого воздействия Беллатрикс. Она закована, она узница, у неё нет власти. — Уж точно не тебя. Ты поняла? Я. Не. Боюсь. За тихим грудным смехом последовала фраза, от которой у Гермионы заклёкотало внутри: — Но ты и не Имельда. Там внутри кто-то другой, кто-то жалкий и беспомощный. Я видела это в твоих глазах. Растерянная, слабая, но дикая. Гермиона перевернулась на живот, скрыв лицо и притаившись, будто это могло спасти её от голоса, в котором звучала вся тьма, какая могла отозваться в человеке. Тысячи чудовищ, вскидывающих голову каждый раз, когда их заставляли звучать. Гермиона могла представить, как губы Беллатрикс растянулись в улыбке, она наслаждалась, выталкивая слова из своего рта. Это подействовало отрезвляюще, Гермиона приподнялась и подползла к щели, слившей их камеры в одно целое. Одна маленькая пробоина в непогрешимой броне Азкабана, проделанная Беллатрикс Лестрейндж. Рот наполнился слюной, дыхание участилось, внутри разрослись гроздья ярости, оплетая внутренности, такое приятное состояние, будто она всесильна, как если бы могла превзойти даже Беллатрикс. — Как жаль, что ты ничего не сможешь с этим сделать, — насмешливо протянула Гермиона, она прижалась к стене лбом, продолжая говорить. — Как жаль, что тебе ничего не узнать, ведь, в отличие от тебя, я хорошо знаю, кто ты, — она закрыла глаза, чуть качая головой и прижимаясь сильнее. Как будто желая прижаться к лицу Беллатрикс, чтобы сказать: — Ведь может так сдаться, что я пришла за тобой? — Гермиона отчаянно вжималась в стену, до боли, до побелевших пальцев, будто и впрямь стремясь проникнуть, преодолеть барьер. Злое чувство, зреющее в груди, разбухало, крепло, всё тело обуял жар, какого не было прежде. Мучительно хотелось причинить боль, и если бы раньше подобное желание вызвало бы укоры совести, может быть, испугало, то теперь Гермиона не чувствовала вины. Беллатрикс громко втянула воздух, прогнав новую волну дрожи по спине Гермионы. Казалось, что в этот момент из мира исчезли все звуки, оставив только их двоих. Сладость, отозвавшаяся на языке Гермионы, свидетельствующая о том, насколько она взвинчена и как сильно ей хочется спустить с поводка все свои чувства, копившиеся долгие годы на дне души. И чтобы одно за другим они пробили эту стену, проникли в грудную клетку Беллатрикс и разорвали её изнутри, медленно и мучительно, чтобы она закричала, впервые закричала, как человек, который страдает, которому боль невыносима, а не приносит удовольствие. Есть ли в этом мире что-то, что способно причинить ей боль? Есть ли в этом мире что-то, что она любила бы с упоением? Так много вопросов, которым нет ответа, о которых прежде Гермиона даже не думала, пока не оказалась так близко от своего мучителя, от безжалостной убийцы. Когда она сталкивалась с кем-то жестоким, Гермиона никогда не спрашивала себя, есть ли в нём что-то хорошее, что-то, заставляющее сердце болезненно сжиматься. Чем дорожит этот человек? До тех пор, пока жизнь не обрушила на неё мощь и бессердечие Беллатрикс. Тишина, опустившаяся на Гермиону, была чудовищной, гулкой. Она слышала только биение своего сердца и как Беллатрикс жадно втягивает воздух. — Я чувствую на тебе следы своей магии, — восторженно прошептала она, ударив ладонями по стене, — так уж ли я тебя не знаю? Гермиона от неожиданности опустила руки, упираясь в пол. И тут что-то холодное коснулось её ладони. Она опустила взгляд и оцепенела, увидев пальцы Беллатрикс, дотянувшиеся через щель до её ладони, а теперь и до запястья, царапнув кожу. В то же мгновение Гермиона отскочила, не удержав крика. И тогда раздался тот самый безумный смех. — Я ведь сказала, что доберусь до тебя, — всё с тем же болезненным восторгом проговорила Беллатрикс, кончики её пальцев исчезли в темноте, и только теперь Гермиона осознала, что наступил вечер. За окном бесновался дементор, всё пытаясь проникнуть через окно, словно чуя неладное. Его движения, когда он чуть отклонял голову, словно втягивая воздух, напомнил Гермионе о том звуке, о жадном вдохе Беллатрикс, прежде чем она учуяла свой след на теле Гермионы. Что-то горячее и густое стекло по руке. В панике Гермиона дёрнула рукав вверх, обнажая открывшиеся раны старого шрама. Грязнокровка.