Lux Aeterna

За ночь опали листья, будто в один момент, деревья, поражённые мором, сбросили кожу. На почерневшей земле выступила изморозь, словно холод шёл из самой её сердцевины, а не обрушивался с неба. Куда бы они ни шли — всюду за ними следовала невыносимая мерзлота. Гермиона очнулась, вынырнув из плотной, бархатной черноты, куда провалилась накануне вечером. Ни снов, ни чужого присутствия, только бесконечная тьма. Но воздух, пронизанный запахом крови, уже забился в лёгкие и пробудил уснувшее, воззвал к сочащейся чёрным сердцевине. Гермиона повела носом, зашипев от нахлынувшего ощущения от стальной остроты, нанизавшей воздух как стеклянные бусины, когда явь стала зыбкой, вобрав её в каменную камеру. Сырость, наполненная звоном цепей, заглушила надсадное дыхание. Животный страх набил утробу, боль-магма плавила нутро, а крик раздирал горло. Руки хватали, руки рвали и били, чужая плоть вторгалась, уничтожая всё человеческое. Беспомощная. Обречённая. Отдана зверю. Прежде, чем увидеть собственное лицо, Гермиона исторгла себя из чужого разума. Она повернулась, опираясь на руки, и тут же напряглась. На разобранной постели у противоположной стены, свернувшись в позе эмбриона, лежала Беллатрикс, чья обнажённая кожа была испещрена кровоточащими символами. Гермиона так и не поняла, пробудилась ли от запаха крови, сгущающегося в пространстве из-за символов, вырезанных на коже Лестрейндж, то ли в предвестии воспоминания Беллатрикс, варварски обрушившегося на неё из-за состояния женщины. В груди и висках нещадно застучало, откликнулись разом все инстинкты, сплетаясь и выталкиваясь наружу. Боль толкнулась в утробе от беззащитности, которую источала Беллатрикс. Она осторожно двинулась к ней, не поднимаясь на ноги и перебирая руками по полу, как зверь, подбирающийся к добыче. Если и впредь им предстояло делить эту память, возвращаться на каменный пол, не следовало ли сделать эту рану своей, нанести новые шрамы поверх старых, перекрыть и завладеть ими? Странная и болезненная ласковость увивала клокочущее жаждой нутро, сбивала с толку, рождала неясные желания. Гермиона перебиралась на четвереньках, принюхиваясь и пригибаясь к полу. Беллатрикс не шевелилась, продолжала лежать, обхватив себя руками. В ногах у неё валялся компас, Гермиона бросила на него ненавистный взгляд, но прикасаться к нему не стала. Она вглядывалась в символы на спине и плече, на дорожку знаков, уходящих по шее под волосы. Облизав пересохшие губы, Гермиона замерла над плечом Беллатрикс, взрезанным глубоко зигзагообразным символом. С осторожным упоением, переходящим в остервенелое почти моментально, Гермиона втянула запах боли и кровавой горечи. Забившееся и живое в груди встрепенулось сильнее, едва не заставив её прижать руку к пульсирующему месту, но вместо этого Гермиона прижалась раскрытым ртом к руне на плече Беллатрикс, и та вздрогнула, судорожно толкнув дыхание сквозь губы. Распластав язык по холодной коже Беллатрикс, Гермиона медленным и давящим движением провела по ране несколько раз. За восхитительным шипением последовал резкий поворот на спину. Сцепив зубы, Беллатрикс долго смотрела на неё потемневшими глазами — она тоже чувствовала, она знала. Потому не отталкивала, не сопротивлялась. Неровное дыхание клочками срывалось и повисало в воздухе, прохладном и густом, как изморозь на речных камнях. Гермиона, не разрывая зрительного контакта, снова медленно опустилась, чтобы провести языком по исполосованной ключице и скользнуть чуть ниже, под неё, чтобы вновь услышать сдавленное шипение, почувствовать напряжение, стягивающее болезненно и одновременно сладко. Низменная сладость распространялась по всему телу и обвязывала каждое движение, они не принимали решение, они следовали звериным инстинктам, оставаясь на границе сознаний, то сливающихся, то растрескивающихся, как тонкий лед. Одна пробуждала, вторая подчинялась, отдаваясь. На щеках Гермионы пенилась соль, обжигая, но та продолжала зализывать раны на холодной коже, и те затягивались, оставляя неглубокие рубцы, но под языком исчезали и они. В одно мгновение Беллатрикс обхватила мокрые щёки Гермионы пальцами, жёстко, с необузданной силой, на краткий миг посмотрела ей в глаза, а после впилась в окровавленный рот. Почти укусив, она протолкнула язык между губ, пройдясь по нёбу. Чувствуя вкус крови, который, казалось, обострял все чувства. Гермиона последовала за ней, погружаясь в это слияние с отчаянным рычанием, уничтожившим всё человеческое между ними. Она почти мгновенно оказалась сверху, зажав бёдра Беллатрикс своими. Ей хотелось, так мучительно хотелось, и потому она брала, врываясь и насаждая, она целовала и грызла. Язык Беллатрикс горячий, не в пример её коже, был столь мягок, что становилось больно. У этого существа твёрдого и острого здесь, в этой колыбели яда, таилась такая мягкость, беспощадная и неутомимая мягкость. Гермиона обвила Беллатрикс руками, крепко, изо всех сил, тонкая шея, теплота волос, запах кожи и крови, запах дикости, сладость, с которой она терзала прикосновениями, вызывали дурман. Теперь она чувствовала каждый узел, завязанный внутри, всё, что сплела магия внутри них, и это было так тяжело и больно, что хотелось ещё больнее, ещё сильнее, глубже, зарываться в плоть и расходиться по швам. Беллатрикс сильно укусила её в шею, сжав бока. Тонкие, но сильные пальцы оставят следы, она знала, она метила, а Гермиона хотела сильнее. Она прижала её к шее крепче, упиваясь этим ощущением сцепленных зубов, под ними саднило, наливалось кровью, чем-то очень горячим и пульсирующим. Гермиона закричала, пальцы стиснули волосы Беллатрикс у корней, она потянула, заставляя ту смотреть на себя. Распахнутый влажный рот, блестящий кончик языка и горящие глаза, задевающие мёртвое и живое, она была болезненно красива дурманящей красотой, и это порождало ужас, необузданный и плотный, ибо красота её ранила и взламывала. Гермиона поняла, что больше никогда не сможет взглянуть на неё иначе, и этого она тоже не сможет простить. Свободной рукой Гермиона накрыла глаза тяжело дышащей Беллатрикс, только на несколько мгновений, чтобы пережить, чтобы смириться и почти мимолётно двинув вниз, словно желая опустить ей веки, а затем убрала руку и прильнула к раскрытым губам. Ни одна, ни вторая глаз не закрыла, они мучительно целовались, глядя друг на друга, сцепляясь сильнее и погружаясь глубже. Беллатрикс опрокинула Гермиону на спину сильным толчком, едва не сбив её на пол. — Сними это всё, — змеиный язык заструился по её губам, и это было так естественно, что Гермиона едва не засмеялась, и всё же не засмеялась, только запрокинула на мгновение голову назад. Мы одно и то же, мы одно и то же, мыодноитоже. Гермиона беспорядочно стягивала с себя одежду, едва не разрывая, отбрасывала в сторону, не думая о безобразном шраме, который сделает её уязвимее, не заботясь ни о чём, кроме как ощутить целиком, попробовать, познать больше, познать, познать, познать, познать. Пожать. Обнажённая, полупрозрачная кожа сливалась с серостью пространства, притягивая и рождая жестокость, запах палой листвы и мокрой земли просачивался откуда-то снаружи и стелился коврами прохлады. Пульсирующая воспалённая кожа, сходящаяся алой бороздой, приманивала взгляд. Будто там, внутри, под тонкой плёнкой билась искорёженная, но живая душа. Беллатрикс поддалась, настигая и нависая сверху. Тяжесть её тела распласталась по раскалённой наготе, сплавливаясь, срастаясь. Она занесла руку, но вместо удара ломающе нежно коснулась лба Гермионы, почти повторив её движение моментом ранее. Гермиона схватила её ладонь, жадно прижимая её к сухим, воспалённым губам. Беллатрикс обожгло ладонь — она не целовала, она лизала, лизала ей руки, словно животное. Жадно, исступлённо, и внутри Беллатрикс разливалось чёрное, густое море смолы. Она с силой протолкнула пальцы в рот, удерживая язык и нижнюю челюсть. — Сожми, — прошипела она, — сожми сильно. Боль кольцом свилась вокруг пальцев одной руки, пока вторая опустилась вниз между вздымающихся животов. Коснувшись мягкой влажной плоти, Беллатрикс утратила разум, расцветив сознание мириадами осколков прежней жизни. Прикосновение стоило ей прошлого и будущего, в то время как настоящее выжигалось на их телах. Пальцы погружались в раскалённую до бела бездну, пока алчущий рот вбирал воздух, сквозь плотно сжатые зубы. Рваные движения набирали силу, Беллатрикс брала так много и так сильно, сдавленный крик струился по ладони, вибрировал в пальцах, разбивая боль от сжатых на плоти зубах. Движения были не просто рваными — они были рвущими, Гермиона задыхалась от боли, порождающей неистовство, от которого потоками расходилась мерзостная, тягучая сладость. Она прижимала к себе Беллатрикс, впиваясь побелевшими пальцами в израненную спину, цеплялась за неё, изнемогая от переполнявших ощущений, из груди рвалось вместе с криком что-то чёрное, густое. Волосы Беллатрикс падали Гермионе на лицо, мягко скользя, она вдыхала этот странный хвойный запах, звучащий где-то на границе сознания горечью и прохладой талой воды, оттесняя железистый запах крови. Беллатрикс не останавливалась, удерживая их обеих на хрупкой грани полного безумия. Она покрывала тело Гермионы укусами, ссадинами и синяками, отдаваясь боли в той же мере, что причиняла сама. Гермиона вгрызалась в податливую плоть, смешивая кровь и слюну, растирая низменное удовольствие между тел. Беллатрикс впускала её так же лихорадочно и бесстрашно, позволяя болезненному вожделению заполнять каждую клетку естества. И когда безумие разлилось между ними, выплавив из них единый крик, помноженный на тысячи голосов, когда тела задрожали, подобно ядрам планет за мгновение до взрыва, Гермиона распахнула глаза, ощутив страшное жжение выше запястья. Над крупной надписью «грязнокровка» проступила чёрная метка Беллатрикс, всё ещё содрогающейся от оргазма. Лестрейндж скатилась с распластанного тела, опускаясь рядом и глядя куда-то вверх. Гермиона же продолжала смотреть на то, как яркая чёрная отметина тускнеет и в конечном итоге исчезает, оставляя только старый уродливый шрам. Гермиона, внезапно переполненная звенящей пустотой, поднялась с лёгкостью, какой от себя не ожидала, только не теперь, и неторопливо собрала свои вещи, оделась и вышла из шатра. Морозный воздух лентами скользнул по телу, пеленая боль, Гермиона вздохнула полной грудью. Сожалений не было. Она взяла себе по потребности, и, пожалуй, впервые за долгое время не собиралась спрашивать с себя, не собиралась переживать моральную дилемму, всё это потеряло не только в цене, но и в значении. Теперь и возможно очень надолго именно это её мир, так она всего лишь пытается выжить в сложившихся обстоятельствах. Если толика животного тепла и жажды помогут ей продержаться, она примет это и будет благодарна, даже если полностью утратит человечность и позволит тёмной силе внутри неё властвовать. — Вернись ко мне, зверёк, — раздался хриплый и насмешливый голос позади, — можно сделать ещё так много. Беллатрикс выступила из-за спины, сжимая в побелевших пальцах компас, на её коже по-прежнему оставались порезы причудливой формы, письмена, изучать которые отважился бы лишь безумец, но разве они не безумны теперь? — Ты что-нибудь узнала? — Гермиона тряхнула волосами, и те скользнули за плечо. — Деловая, — уже ровным тоном и вполне серьёзно постановила Беллатрикс и протянула Гермионе компас на раскрытой ладони. — Я смогла расшифровать часть карты, и хоть этого недостаточно, нам нужно двигаться дальше. Но прежде я должна наведаться в деревню за лесом. Гермиона резко развернулась. — Ты в своём уме? Как ты себе это представляешь? Беллатрикс выгнула брови, как будто услышала нечто невообразимо глупое в то время, как именно её слова звучали нереалистично. — У меня прекрасная фантазия, зверёк, так что представляю в красках, — наконец отозвалась она, качнув головой и наблюдая за Грейнджер исподлобья. Та колебалась несколько мгновений, не уверенная в том, стоит ли затевать спор, но возражений так и не последовало, она просто отступила, нелепо всплеснув руками. Недоверие кололо острой иглой где-то в подреберье, переборов желание снова развязать спор, Гермиона просто наблюдала за Беллатрикс весь остаток дня. Больше они не разговаривали, изредка перебрасываясь неясными взглядами. Лес тревожно шелестел, неуютное чувство выползало из каждой тени. Гермионе отчаянно, до скрежета зубов хотелось тепла, обычного человеческого тепла, в котором не было бы ни уродливой связи, вынуждающей хотеть чего-то за пределами человечности, ни голода, обращающего в бездонную пропасть сознание. __________________________________________________________ Она не спала, когда Беллатрикс выскользнула из шатра. И хотя туман был таким плотным, что струился по крышам домов молочными водопадцами, Гермиона не теряла Беллатрикс из виду. Запах сырой земли и гниющей травы мешался в воздухе, добавляя странного холода. Отчаяние скорбной рукой сжимало внутренности, будто в этом месте никогда не существовало надежды. Пробираясь среди тесных каменных домиков, преследуя тонкую и почти зыбучую тень, Гермиона поняла, что где-то поблизости находятся дементоры. Она тяжело сглотнула, осознав, что если они столкнутся с дементорами, то у них будет очень мало шансов выбраться. Не выскользнув из тягучей тени, Гермиона свернула следом за Беллатрикс и обнаружила тупик, в котором расположился обшарпанный трактир с упавшей деревянной вывеской. Едва различимый тусклый свет пробивался из-под покосившейся двери со множеством сколов, как будто не одно заклинание ударило сюда прежде. Гермиона осторожно пробралась к единственному окну с заколоченной ставней и стеклом, покрытому копотью. Попыталась заглянуть и рассмотреть хоть что-нибудь, но едва различила нечёткие силуэты и дрожание единственного источника света, по-видимому, свечи. Совсем немного магии, и она смогла бы узнать о происходящем внутри заброшенного трактира, но тогда, вероятно, Беллатрикс почувствует или магию, или её саму. В конечном итоге, ни одна их них до сих пор не знала и не понимала граней связи между ними. Но ничего делать Гермионе попросту не пришлось, потому что дверь с громким скрипом распахнулась, выпустив из тусклого масляного света Беллатрикс и нескольких мужчин в мантиях следом за ней. Сразу несколько палочек, наставленных на Гермиону, заставили её попятиться, крепко стиснув полы шерстяного кардигана, словно он мог уберечь её от заклятий. Если бы они только страшили её. — Чёртова идиотка, — прошипела Беллатрикс, она двинулась вперёд так стремительно, что Гермиона не успела ничего осознать, прежде чем кончик палочки с приличным давлением уткнулся ей под горло. Но отдалённые отголоски паники зазвучали в ней не по этой причине. Ты не предашь меня, не предашь меня, не предашь. Не предашь ли? Никто больше не сдвинулся с места. В чёрных глазах плескалась ярость, но Гермиона и так сполна ощущала опаляющие волны гнева, исходящие от Беллатрикс. Эти импульсы били прямо под кожу и растекались по всему телу, подпирая в конечном итоге само сердце. — Ты делаешь мне больно, — леденяще спокойно произнесла Гермиона, не делая попыток ни отступить, ни сбить упирающуюся в неё палочку. Панические шепотцы осыпались куда-то вниз и потеряли свою целостность. — Утром ты не жаловалась, — как можно тише отозвалась Беллатрикс, но слова её рокотали в горле. — Я же сказала, что мне нужно в деревню. — А мне нужно, чтобы ты убрала палочку, — так же спокойно продолжила Гермиона, но в этот раз она перехватила запястье Беллатрикс, довольно сильно сжав пальцами, но не делая попыток опустить руку. — Боюсь, твоим друзьям не понравится что будет, если ты этого не сделаешь. Она чуть опустила голову, из-за чего её подбородок казался заострённым, придавая её чертам большей той звериной грубости. Беллатрикс глубоко и лихорадочно дышала, если бы Гермиона не знала её, то подумала бы, что она сбита с толку и не может решить, что делать дальше, как сохранить равновесие и ничего не потерять. Пожиратели смерти, стоявшие позади неё, напряжённо застыли, Гермиона осторожно выглянула из-за плеча Беллатрикс, при этом будто бы подтягивая её к себе и опираясь на неё. Беллатрикс опустила палочку. Внезапно поверхность закопченного стекла покрылась изморозью, распространившейся на стены и спустившейся куда-то под ноги. Они обе развернулись одновременно, возможно, и для того, чтобы не видеть ужаса на лице друг друга от осознания того, что это значило. Пожиратели выступили вперёд, задирая головы к небу, Беллатрикс последовала их примеру, Гермиона почему-то отметила, как дрогнули её пальцы, едва не выпустив палочку, бесполезную палочку. Сначала он был один, ветер, из холодного ставший ледяным, трепал полусгнивший балахон на фоне свинцового неба. Скрюченные пальцы механически перебирали в воздухе, вся его фигура была такой чёткой, что он казался не настоящим вместе со своей резкостью. Продолжая разглядывать дементора, Гермиона поравнялась с Беллатрикс. Небо постепенно заполнилось высокими фигурами в рваных плащах. Несколько пожирателей смерти с ужасом озирались по сторонам, держа палочки наготове. Беллатрикс застыла, глядя в небо. Гермиона подавила желание коснуться её плеча. Но вместо этого она сделала несколько шагов вперёд, словно ведомая неведомой силой. Грудная клетка судорожно вздымалась не то от свистящего хрипа, не то от частого дыхания, коим полнилась. Тело, напряжённое до предела, казалось окаменевшим, но и она, и Беллатрикс знали, что это не оцепенение, это то мгновение, краткое и едва уловимое мгновение, возникающее перед тем, как разразится настоящая буря. Гермиона судорожно втянула воздух, сочившийся зловонием отчаяния. Кольцо дементоров смыкалось, они подступали всё ближе, холод проникал всё глубже, не было ничего хуже этой близости, перерастающей в боль, в скорбную горечь, всё хорошее, что ещё оставалось где-то глубоко внутри, истлевало. Дементоры вытягивали всё больше, всё жаднее. Мир вокруг утратил не только краски, но и оттенки, серость заполонила пространство, пепельная, полная горя и горечи. Колени Гермионы с неприятным звуком ударились о землю, но та боль была лишь мимолётной вспышкой, едва расцветившей сознание. Хотелось завыть, забиться в угол и закрыть голову руками, но не было ни укрытия, ни надежды. Бесконечное отчаяние, зажавшее внутренности, сдавившее грудную клетку — не вдохнуть. Огромная тень свивалась над ней, становилась плотнее, злее, тянула к ней искалеченные руки и хладный рот. Пожиратели смерти падали на колени, обессилев, но когда тянущее, болезненное чувство визуализировалось в Беллатрикс, оседающую рядом, Гермиона на одно краткое мгновение почувствовала, что она больше. И когда отчаяние затопило её до основания, она приняла его, она приняла всё плохое, чем могла быть. И тогда она перестала себя сдерживать. Так много боли, так много лишений. Предательства и потери, разлом собственной души, насилие, бесконечное и непревзойдённое, безысходность, с которой она росла, страх потерять себя и потеря себя. Она легла в постель врага, она была врагом, и она была плоть и магма. Гермиона подняла голову, глядя на нависшего над ней дементора. Он продолжал питаться, он приближался. — Ну же давай, давай, — прошептала она. Её вытянутое лицо с заострившимися чертами почти светилось от серебристой бледности, лёгшей на кожу гримом. — Ещё немного и ты достанешь до самой сердцевины. Дементор приблизился к ней вплотную. Крики заполнили её сознание, боль, отчаяние, ложь, ярость и магия, так много магии, неконтролируемой, несдерживаемой. Беллатрикс. Снова Беллатрикс. — Хочешь? — змеиный язык полился из гортани, заклубился между ней и почти разложившимся чудищем. — Я отдам тебе всё, бери. Как только дементор приблизился вплотную, упиваясь легкостью, с которой жертва отдавалась его воле, Гермиона бросилась вперёд, обхватив зыбкую тварь обеими руками и впилась в пропасть рта, исторгая из себя поток тьмы. Поднялся чудовищный ветер, кто-то истошно закричал, она не различила. Существо в её руках обрастало плотью, наливалось болью, становилось твёрже, туже, оно изнемогало полнотой, а она всё не могла остановиться и отпустить. Боль и отчаяние лились и захлёстывали, ярость, гнев, чёрное и белое, алое и снова чёрное. Звук, который издавал дементор, эхом разносился по улице — клокочущий, клацающий треск. И когда тварь разлетелась на куски, переполненная и истерзанная, к ней стали слетаться остальные, они набрасывались на неё, их холодные разверстые пасти цеплялись за её душу, искорёженную, надломленную и высасывали, высасывали яростно, но источник был столь велик, что черпать из него было губительно, и пресытившись они не могли остановиться. Гермиона не отбивалась, она кормила самозабвенно. Тьма полоснула ледяным лезвием пустоты по сознанию, и прежде, чем провалиться в бездну, она ощутила тепло чужих рук.