Lux Aeterna

Secession Studios — Demise of a Nation Tommee Profitt — Carol of the Bells (Bonus Track) Вкус крови, жалящий кончик языка, запах сырого мяса, теплеющего на разверстых рёбрах, звук, с которым кровь выплёскивается из раны, и треск, с которым прорывается плоть под натиском зубов. Это ощущение отдавалось в скулах и за ушами, она жевала исступлённо, держа окровавленными руками жилистое сердце и как-то нелепо, почти невинно, как делают дети, растопырив мизинцы. Она уже не осознавала собственных слёз, возможно, те давно смешались с кровью и высохли. Лица Гермиона не утирала, это простое человеческое действие стало ей чуждым, далёким, словно, едва поддавшись голоду и отравленным мыслям, она отмела от себя всё человеческое. Всё человечное. Потому, полностью расчеловеченная, сидела, глядя впереди себя, пожирая чужое сердце до тех пор, пока не пришла боль, следом за которой явилась и тьма. Беллатрикс очнулась с криком. Гермиона, сидевшая скрестив щиколотки и разведя колени, склонив голову на бок, наблюдала за ней, словно ждала её пробуждения с каким-то настороженным и затаённым восторгом. И когда чёрные глаза, сузившись в осознании, заблестели ей яростью, вытерла тыльной стороной ладони рот, словно он и теперь, наяву, был в крови. Так она давала понять — я знаю, что ты была там. Беллатрикс тяжело дышала, явным становилось то, что такое зверство было даже для неё слишком запредельным, знать о нём — одно, пережить — невольно задуматься о том, каким должно быть существо, доведённое до способности совершить нечто подобное? Женщина, расколовшая свою душу, утратившая молодость, будучи молодой, существовала по сей день, продолжала жить и нести своё бремя. И думать об этом не свойственно Беллатрикс, чувствовать это — противоестественно для Беллатрикс, вот, что сделала с ними эта вынужденная связь. Ища выгоду и власти, Беллатрикс получила дар, владеть которым никогда не хотела. — Он никогда не рассказывал тебе, как создал свои крестражи, не так ли? — тихо спросила Гермиона, и голос её прозвучал протяжно, леденяще-напевно, такой звук издают змеи, которых обнаруживаешь в самый последний момент, срывая покрывало с постели. — Ты не знала, что твой господин всего лишь падальщик, пожирающий плоть себе подобных. И тогда на то самое необходимое мгновение Беллатрикс ощутила себя, свою злость и силу, она была тем, кто способен калечить, кто владел бесспорной силой, и грязнокровка только что напомнила своими неосторожными словами, как яростно звенит задетая струна жестокости. Она дёрнулась, поднимаясь, но грязнокровка не пошевелилась, только рассматривая, выжидая и наблюдая, словно приближалось нечто невероятно сладостное, что-то такое, что вознесёт её на вершину блаженства, и это уже было не свойственно ей. Беллатрикс остановилась. Это было внутри неё, ответ на вопросы, это жуткое шевеление ледяных щупальцев, свивающихся между собой и увивающихся вокруг её внутренностей. Эхо состояния, в котором пребывала Грейнджер, сон, разделённый на двоих, вытолкнувший разом всех демонов после долгой дремоты и жаждущих отыграться за всё то время бездействия. Беллатрикс подошла к ней, опустилась перед ней на колени — издевательский жест, призванный показать, что теперь они на одном уровне, что Беллатрикс слышит и чувствует, какая она на самом деле, и что не боится. Она протянула руку, коснувшись сначала щеки Грейнджер, а затем скользнув по шее под волосы и чуть притянув к себе. — Ты можешь сожрать все сердца в мире, — проговорила она так же тихо, в такт отзвучавшей Гермионе, — но в тебе по-прежнему будет только твоя грязная кровь, зверёк. Проступившие вены под кожей на лице устремились всей чернотой под глаза, наполняющиеся так же быстро, но Беллатрикс не отпрянула, даже когда Грейнджер потянула её на себя, опускаясь на спину, распластав Беллатрикс по себе. В груди у грязнокровки завибрировало низкое, рокочущее рычание, отдавшееся в горле у Беллатрикс. — Где же твоя цепь сегодня? — Беллатрикс жёстко рассмеялась прямо в вытянувшееся лицо Грейнджер. Грязнокровка дёрнулась под ней, словно призывая к действиям, её отчаянная нужда и потеря контроля сладостно бились в груди Беллатрикс, и в это мгновение она чувствовала себя вдруг всемогущей. Опьяняющее и новое чувство, сбивающее с толку, заставляющее действовать иначе, чем стала бы прежняя Беллатрикс. Она осторожно приблизила лицо к шее Грейнджер, обдав теплотой дыхания ухо и волосы, провела кончиком носа по коже, коснулась губам места под ухом, а затем изо всех сил укусила, но Грейнджер не взвыла от боли, не разъярилась, она жадно втянула носом воздух, прижав Беллатрикс к себе сильнее, до боли, которую ощутили обе. Она застыла так, словно окаменела в надежде, что Беллатрикс никогда не разожмёт челюсти. Возбуждение вплеснулось в кровь, разлилось внутри живота, и Беллатрикс ощутила ту странную тугость внутри, как было тогда, при создании связи. Грейнджер прерывисто и часто дышала, не отпуская от себя, удерживая крепко и болезненно. И Беллатрикс испытывала ту остроту дикого необузданного желания и теперь не знала, кому оно принадлежит. И тогда испытала страх. Она отстранилась, коснувшись чего-то запредельного, такого же выходящего за привычные рамки. Она вытолкнула это из себя, а затем, сосредоточившись, сумела задеть и Грейнджер, к которой быстро вернулось её сокрушение. Тёмная часть, этот осколок впился куда поглубже, послушно опустив голову всем чудовищам разом. Они ничего не сказали друг другу. Несколько часов кряду Беллатрикс провела, сидя над книгой с рунами, старые символы складывались в своеобразные узоры, от которых порой кружилась голова. Но Беллатрикс испытывала необходимость занять сознание хоть чем-нибудь, отделиться от привычного за столько времени мира и не думать о том, каково ощущать себя другим человеком, делить с ним то, что иногда и с самим собой трудно уложить. С ней происходило что-то странное, непривычное, и дело было не только в том, что случалось такое в моменты единения и активации этой уродливой связи. Заклятья, скрывавшие истину, заточённую в рунах чёртова компаса, никак не поддавались разгадке, несмотря на то, что первые несколько этапов Беллатрикс удалось преодолеть, благодаря чему они и оказались именно в этом месте. Грейнджер она не видела с самого утра, когда та выскочила из шатра, и хотя её присутствие ощущалось где-то очень близко, Беллатрикс не видела даже тени в последние часы. Не то чтобы она беспокоилась, но подобные моменты грозили способности всё контролировать. Внимание Беллатрикс привлёк странный шум, она поднялась, не испытывая никакой настороженности, и вышла наружу, где и увидела источник шума. Беллатрикс поморщилась, ощутив странное покалывание внутри, словно от неизвергнутого крика. Грейнджер потрошила самку оленя. Отточенными движениями, быстрыми и чёткими, она наносила удар за ударом, рассекая, разверзая, отделяя. Беллатрикс затошнило от вида крови на руках и шее Грейнджер, от багряных лужиц на опавших листьях, коричневое с багрянцем, багрянец с коричневым. Металлический запах крови животного распространился, казалось, на множество миль вокруг, призывая хищников, воспламеняя чужой голод. Она убила оленя. — Ты слишком хороша, чтобы помочь? — раздался внезапно голос, в котором была заключена вся тяжесть действия. — Не думаю, что тебе нужна помощь, — отозвалась Беллатрикс, тем не менее подступая ближе и подавляя волну отвращения, — потрошить — явно твоё. Грейнджер сухо усмехнулась, будто нашла заявление Беллатрикс и в самом деле забавным. — Ты когда-нибудь снимала кожу? — она быстро глянула на Беллатрикс, продолжая орудовать ножом, который явно вытащила из вещей Беллатрикс. — От крови она становится скользкой и приходится тянуть изо всех сил, пока она отходит от плоти. — Это отец тебя научил? — Беллатрикс подошла ещё ближе, отмечая вдруг, что у оленихи распахнуты глаза, которые уже подёрнулись поволокой. Она хотела уязвить, но Грейнджер не обратила на это внимания, приняв вопрос всерьёз. — Нет, он никогда не позволял мне убивать животных, — Грейнджер с хрустом разломила грудину, дёрнувшись от усилий, — он делал всё сам, чтобы никогда не пришлось мне. А чему отец учил тебя? Беллатрикс не призналась бы и себе, собиралась ли ответить Грейнджер в тот момент, когда на противоположном берегу заметила движение. Она напряглась и, почувствовав её, отреагировала Грейнджер. Подавшись вперёд и словно принюхиваясь, Грейнджер замерла, с её рук капала кровь. Беллатрикс перевела взгляд и лишь спустя мгновение чётко осознала, что знает, на кого они смотрят. И пусть видеть её ей хотелось бы больше всего на свете, пусть её близость была так желанна, что хотелось рвануться навстречу, странная досада и страх пронзили всё её существо при мысли, что Грейнджер тоже знает, кто теперь растерянно стоял на том берегу. — Иди за ней, — кивнула Беллатрикс, зло усмехнувшись, — давай же, я знаю, как разъедает тебя жажда лизать ей руки. Тяжёлый взгляд Грейнджер был сродни пощёчины, но Беллатрикс это лишь раззадорило, хотя всё нутро её изнывало от надсадной, нехарактерной ей тоски, которая, она точно знала, принадлежит только ей. Грейнджер бросила нож, оставив растерзанное животное в том же положении, прежде чем выйти из-за линии защиты, она омыла руки в холодной воде. Нарцисса почувствовала её почти сразу, как грязнокровка вышла из-под защитных чар. Нарцисса казалась ещё более исхудавшей, чем они сами, бледная и тонкая, она походила на призрака, не иначе — такая кружевная прозрачность никогда не была свойственна людям. Беллатрикс неосознанно постаралась встать так, чтобы заслонить распотрошённого оленя. Сестра осторожно шла за Грейнджер, которая беспрестанно оглядывалась, чего-то опасаясь и всё же не решаясь идти вровень. В руках у Нарциссы была сумка, которую она крепко прижимала к себе, словно это стало единственным её якорем, удерживающим на земле. У Беллатрикс отчаянно заколотилось сердце, будто придавленное гранитной плитой — такая тяжесть освинцевела внутри. Нарцисса остановилась перед ней спустя некоторое время, её тихое и шелестящее дыхание, смешавшись с лёгким ветром, разбило несколько светлых прядей её волос, упавших на лицо. Беллатрикс протянула дрожащие пальцы, забрав волосы за уши сестры. — Цисси, — тихонько произнесла она, не зовя, но ставя печать. — Накануне вечером, — отозвалась Нарцисса, — я почувствовала, что снова могу тебя найти. Теперь Грейнджер оставалась позади Нарциссы, боясь придвинуться, боясь разбить молчание своим голосом. Беллатрикс осознала, что ей это невыносимо, и завела руки за спину. Взгляд Нарциссы скользнул ей за плечи, и бледное лицо на мгновение стало бескровным. Она обернулась и взглянула на Грейнджер, и та сокрушённо отвела взгляд, склонив голову. — Грейнджер охотница, — поддела Беллатрикс, усмехнувшись, — она учила меня искусству свежевания, но я плохая ученица. Это гадливое кокетство заставило Беллатрикс ощутить отвращение к самой себе, но словно что-то не давало ей остановиться, призывая бросить все силы, чтобы причинить как можно больше досады, сделать больнее, хотя они и без того повязаны болью так крепко, что вместо жил в них давно путы. — Здесь новая одежда, — заговорила Нарцисса, протягивая Беллатрикс сумку, — и немного еды, хотя с этим, как я вижу, у вас проблем нет. Я принесла две волшебные палочки, — добавила она, поведя подбородком, — Драко добыл, искать их не станут. Нарцисса помолчала, испытующе глядя на сестру. — Андромеда помогает мракоборцам, несмотря на то, что знает историю целиком, — Нарцисса поморщилась, — она всё равно охотится за тобой. — Она выследила нас на проклятой земле в Исландии, — наконец, заговорила Грейнджер, — с ней гончие дикой охоты. Нарцисса резко развернулась, тут же выпрямившись и судорожно сжав ладони. — Она жива, — поспешно раздался голос Беллатрикс, — хотя Грейнджер, конечно, убила бы ради меня даже мою сестру, — насмешливо, ядовито, Беллатрикс хмыкнула и подалась вперёд, уловив грядущее. Грейнджер напряглась, послышалось низкоутробное рычание, глаза потемнели, и Нарцисса, вознамерившаяся встать между ними, вдруг отступила в сторону, посмотрев на Беллатрикс и осознав, что та буквально олицетворяла отражение стойки Гермионы и её настроя. — Какого чёрта, — прошептала Нарцисса, поражённая, отступая ещё. Она переводила взгляд с одной на другую в полном неверии. Обречённо качая головой и не в силах осознать до конца, Нарцисса едва не опустилась наземь. — Это ритуал связи? — презрительно протянула она всё тем же тихим и уже отрешённым голосом, — как ты могла? Она обращалась к Грейнджер, которая стремительно бросилась к ней, опускаясь в ноги и хватая Нарциссу за руки. — Не было выбора, — бормотала Грейнджер, глядя на Нарциссу снизу вверх, и каждое её движение было мольбой. — Она знает, она всё знает, потому что мне не хватило сил. И она меня спасла. Беллатрикс отвернулась, а затем направилась в лес, не желая ни видеть, ни чувствовать. __________________________________________ — Встань, — тихий голос Нарциссы глухо ударился в грудь Гермионы, и она снова подняла голову, всматриваясь в бледное лицо Нарциссы. — Встань, пожалуйста. Нарцисса сжала её руки и потянула вверх, Гермиона поддалась, вставая прямо перед Нарциссой. Рук она не разомкнула, а от тянущего чувства за грудной клеткой стало труднее дышать. Отощавшая и угловатая Гермиона походила на растрескавшийся сосуд, из каждой трещины которого сочилась боль. — Выбора не было, — шепнула Гермиона, шагнув ещё ближе, — нас могли обнаружить, потому что я ошиблась и едва не погибла по глупости, она сказала, что есть способ разделить магию. Нарцисса дёрнула головой, и Гермиона на мгновение замерла, словно чего-то ожидала. Неожиданно стало холоднее и поднялся тревожный ветер, принеся с собой запах палой листвы и земли. Руки Гермионы поразила неожиданная дрожь, но Нарцисса держала, держала крепко, и дрожь утихла. — Я платила и большую цену, — наконец, произнесла Гермиона тихо и сокрушённо, в голосе звучала надломленная насмешка. — Значит, Беллатрикс знает о крестраже? — губы Нарциссы дрогнули. — Да, — выдохнула Гермиона и словно только теперь осознала всю тяжесть случившегося. — Я так хочу домой. Нарцисса неожиданно притянула её к себе, крепко обнимая, обнимая до боли и сжатых ладоней, скомканной ткани и побелевших пальцев. И впервые за долгое время Гермиона почувствовала, что не осталось ни одного барьера, боль хлынула из неё бурным потоком. И всё её тело, хрупкое и измученное, содрогнулось от рыданий. Нарцисса была тёплой, в тысячу раз теплее Беллатрикс, её теплота перетекала в нежность и ранила пальцы, полосовала душу, заставляя прижиматься к ней сильнее, цепляться как за последнюю пристань человечности. Гермиона вдыхала её запах, полный апельсиновой цедры и акации, запоминая этот момент, впитывая его, чтобы после возвращаться к нему, а значит, возвращать себя к свету. Она погладила Нарциссу по спине, вдоль позвоночника, и надавила ладонью на поясницу, провела рукой по боку и застыла на рёбрах. В ладонь ей забилось чужое сердце. Нарцисса позволила ей протиснуть ладонь дальше, чтобы накрыть то место над сердцем. Другой рукой Гермиона скользнула под волосы, положив на затылок Нарциссы, в то время как губы прижались к тёплой шее. Если только разомкнуть губы, то можно коснуться этого упоительного запаха языком, попробовать кожу, ей хотелось этой восхитительной плоти, погрузиться в неё зубами и слизать своё имя с кричащих губ. Наслаждение, она была наслаждением… Гермиона резко отстранилась, тяжело дыша и чувствуя, как страшно ноют зубы от невозможности… — Прости, — прошептала она, выставляя руку, чтобы остановить двинувшуюся к ней Нарциссу, — не надо, не сейчас. — Это затягивает тебя всё сильнее, не так ли? — спросила Нарцисса, и её напускное равнодушие выбило из Гермионы улыбку. — Ты теряешь контроль, моя девочка. Она покачала головой, но не успела ничего ответить. Из леса появилась Беллатрикс, растрёпанная и встревоженная, она остановилась у кромки леса, глядя то на одну, то на другую. — Ты почувствовала, — одними губами произнесла Гермиона, закрывая глаза. Беллатрикс зло поджала губы, приближаясь и стараясь больше не смотреть на Гермиону. ____________________________________________________ Они о чём-то тихо переговаривались, поочерёдно бросая на неё тяжёлые взгляды, Беллатрикс выглядела скованной и сдержанной, ей было некомфортно, хотя Гермиона знала, что её потребность в сестре была так же остра, как и прежде. Тихо потрескивали поленья в костре и изредка ввысь взвивался сноп искр, за которым следовал взгляд Гермионы. А когда пламя рассеивалось, Гермиона смотрела на Нарциссу, на сжатые ладони и напряжённые плечи и мысленно касалась её холодных рук, осторожно и очень бережно. Как не посмела бы, наверное, никогда. А когда взгляд задевал Беллатрикс, многотысячные легионы жал впивались в плоть изнутри. Она затмевала всё хорошее, заполняла трещины и пустоты там, где теснилась первобытная магия, становилось ещё плотнее, Беллатрикс выталкивала всё, будоражила всё, расщепляла и лютовала, упиваясь своей властью, своей силой, помноженной тысячно за эти месяцы отчаяния. Моё проклятье. Моё проклятье. Моё проклятье. Гермиона поднялась на тяжёлых, словно освинцевевших ногах, взяла горсть орехов и оставила сестёр у костра. К мясу оленя никто не притронулся. В лесу она почувствовала себя лучше, его прохлада и бархатистая тьма были совсем не похожи на те, что окружали её в том проклятом доме. Тот дом… там они скрепили своё проклятье. Гермиона была рада шорохам и треску, раздававшимся со всех сторон, после плотной тишины, которой они были укутаны так долго — было сладостно прислушиваться к каждому звуку. Теснота в груди чуть отступила, и Гермиона глубоко вздохнула, отчего с губ сорвалось несколько облачков пара. Сквозь высокие и густые кроны деревьев просачивался лунный свет, стекая тонкими нитями к корням и в них теряясь. Она закинула голову, всматриваясь ввысь. Воздух здесь был влажным, сладким и пряным, от него кружилась голова, а в груди болезненно просыпалась надежда. Неважно на что, сила этого драгоценного момента могла бы сокрушить любую тьму. Но не сокрушала. Должно быть, причина заключалась в том, что сама Гермиона не была уверена, что не несёт такой же ответственности, осознанной ответственности за свои действия. Она не была кем-то другим, она не наблюдала, когда чудовищное нутро бунтовало и беленилось в стороне, она была тем, кто принимает его и делает выбор. Нарцисса сказала, что она теряет контроль. Нет, Гермиона только опускала заслонку. Как и теперь, услышав чудовищный рёв и звуки боя, она уступила тёмной стороне и двинулась навстречу вставшей перед ней твари. Зубы сомкнулись на предплечье, и она закричала, но не от боли, а от ярости, захлестнувшей всё её существо. Тугость плоти разошлась под пальцами, она взревела от усилий, отдающихся тянущей сладостью и привкусом крови, не то её собственной, не то гончей. Зверь истошно завопил, и, смешав их крики, Гермиона отбросила безвольную тушку к толстому стволу дерева, который тут же обагрился кровью. Дикий чёрный рой внутри скрутил мысли единым потоком, Гермиона двинулась навстречу очередной гончей, которая бросилась к ней и свалилась под ноги, не удержав равновесия. Точными и лёгкими движениями Гермиона разодрала твари грудную клетку и вытащила сердце, двух других гончих отшибло волной энергии, расщепив покалеченные тела и несколько деревьев. Влажные комья земли засыпали всё вокруг, а лес наполнился тревожным шумом и запахом крови. У озера вспыхивали магические разряды, ожесточённый бой между Беллатрикс и Андромедой был в самом разгаре, когда из-за деревьев выступила Гермиона, охваченная вихрем чёрной бури. Она увидела, как оглушающее заклятье Андромеды бьёт в Нарциссу, и резко дёрнулась, повела головой, втягивая воздух, потрескивающий от магии. Губы Беллатрикс были разбиты и кровоточили от силы исторгаемых заклинаний, но палочка плохо слушалась её, Беллатрикс была слаба из-за физического истощения и бессонных ночей. Андромеда наступала и парировала атакующие заклятья. В сознании Гермионы мелькнула мысль, что Беллатрикс использует только защитные чары, а, атакуя, пытается выбить у Андромеды из руки палочку или же оглушить. Последнюю гончую Гермиона заметила не сразу, когда та была готова наброситься на упавшую Беллатрикс со спины. Не теряя больше ни мгновения, она устремилась к сражающимся, и прежде, чем тварь сомкнула челюсти, Гермиона подставила руки, обхватывая сочащиеся пасти и сводя их крест на крест. Дикий вой, пронзивший пространство, заледенил кровь. Гермиона перекинула мёртвое тело на спину и, быстро поднявшись на ноги, встала перед Андромедой, видя ужас, исказивший её лицо. Под длинными пальцами клубилась чернота, тени залегли под глазами, заполненными тьмой, вытянутое лицо, приобрело волчьи черты, обагрённая кровью, стекающей с почерневших пальцев, Гермиона тяжело дышала. Рокочущий звук выталкивался из её груди, предупреждая. — Она моя, — произнесла она, искажая язык, звучание её голоса было неестественно низким и множилось, словно говорили одновременно несколько человек. Её стойка — стойка хищника, стирала последние человеческие черты. Андромеда отступила в неверии. Её волосы рассыпались по плечам и груди от каждого движения, она судорожно качала головой, отказываясь осознать. — Ты защищаешь её, — то, как прозвучал голос Андромеды, едва не заставило Гермиону сделать шаг назад, но она не отступила, чувствуя опасность, посягательство. То, что угрожает ей, теряет значимость и приоритет. — Я не знаю, что с тобой, но не хочу ранить тебя, Гермиона, — голос Андромеды дрогнул, она осмотрелась, в надежде, что её гончие смогут отвлечь противника, но вид Гермионы говорил о том, что ни одна тварь не осталась в живых. — Не мешай мне. Гермиона не сдвинулась с места, продолжая впиваться взглядом в Андромеду. — Разве не ты шла рядом со мной, держа меня за руку, когда хоронили мою дочь и её мужа? — горящие глаза Андромеды, так похожей на свою сестру, блестели от слёз, губы дрожали, и в это мгновение она так сильно походила на Беллатрикс, что демоны внутри выли от раздирающей боли. Гермиона помнила, помнила всё, но Андромеда была опасностью. — Она убила мою дочь, отняла всё, что было мне дорого, и теперь ты стоишь между мной и моей местью? Тут Гермиона, наконец, пошевелилась и подошла ближе, вытягивая шею и будто принюхиваясь. Её верхняя губа странно дрогнула, обнажив зубы. С языка слетело шипящее змеиное: — Моя. — Тогда мне очень жаль, — прошептала Андромеда, поднимая палочку. Гермиона рванулась вперёд, и одновременно произошло две вещи: Пронзительный крик Нарциссы «Меда!» разбил ночное марево ужасом, прозвучавшим в её голосе. Она схватила Андромеду, бросаясь между ней и Гермионой, в то время как чьи-то цепкие руки настигли саму Гермиону. Беллатрикс рванула её к себе, обхватив руками и тут же шепча на ухо: — Не надо, Грейнджер, — она прижалась губами к холодной коже, продолжая удерживать напряжённое тело. Гермиона встрепенулась лишь раз, прежде чем чернота отступила, оставив безвольное и обессиленное тело. Она видела несколько мгновений как Нарцисса, удерживая Андромеду, развернулась и бросила взгляд на Беллатрикс и Гермиону, спешно проговорив: «Это была не Беллатрикс, Меда, не Беллатрикс» трансгрессировала вместе с сестрой. — Отпусти, — прошептала в повисшей тишине Гермиона. По щекам катились слёзы, оставляя алые дорожки. — Это ты держишь, — отозвалась Беллатрикс, и только теперь Гермиона посмотрела на свои руки, прижимающие руки Беллатрикс к груди.