Сырость

— К-как? — спрашивает Леха, начав заикаться со страху. — Мы заманим его в западню, как он нас. Поможешь? Смотрит затравленно. Взгляд бегает. Подхожу и встряхиваю товарища за плечи. — Поможешь?! У меня план есть. Кивает. — Какой? — интересуется с проблеском надежды. — Мы его запрем в большой комнате, а сами удерем из квартиры. — Как? — Очень просто, — чувствую отстраненное спокойствие. — Ты будешь стоять и держать открытой дверь в большую комнату. Я же открою входную, спрятавшись за ней. Ты позовешь Пельменя и привлечешь его внимание. А я в это время выскочу из укрытия и толкну его в спину в сторону большой комнаты. Когда Олег окажется там, ты захлопнешь дверь. Потом вместе даем деру. Идет? — Я… — мямлит Леха. — Страшно как-то. — Бля! Если вода достанет до розеток, то нас убьет током! Если не убьет током, то когда вода достигнет потолка, мы захлебнемся. А, если вода поднимется высоко, то мы не сможем открыть входную дверь, потому что она распахивается внутрь. У нас нет времени! Понимаешь?! Кивает. — А, вдруг, не получится? — Получится, — кладу другу ладонь на плечо. — Все получится. — У него же нож, — вспоминает. — Я нападу на Пельменя со спины и собью с ног. Он ничего тебе не сделает. Зуб даю. — Хорошо. Ладно. Я смогу, — подбадривает себя. — Тогда пошли. — А пиявки? — Если одна укусила, то другие не цапнут, — выдумываю ободрение, — потому что тебя пометила. — Откуда знаешь? — По биологии изучали, — вру. — Не надо было уроки прогуливать. — А сам-то! Вдруг первая укусит? — Она напилась твоей крови и больше не захочет, — успокаиваю. — Пиявки только один раз кусают. Трусиха. — Я не трус, а осторожный, — обижается, но все же спрыгивает в воду со стула. — А, вдруг, тут пиявки? — смотрит в мутную воду с испугом. — Я не вижу. Нам из хаты драпать надо. Готов? — открываю дверь и ставлю рядом товарища. — Не очень, — признается приятель. — Леха, прорвемся, — натянуто улыбаюсь. — Справишься. Я прикрою. Кивает уже более решительно. — Молодца, — подбадриваю. — Занимаем позиции. Выходим в коридор. Страшно до одури, но остаться в хате, значит, подохнуть. Не хочу захлебнуться. Только не так, как Пельмень! Речная вода пугает до дрожи. Она уже достает до середины бедер, и уровень на этом точно не остановится. — Иди! — приказываю Лехе. — Вставай у комнаты и берись за ручку. Слушается. — Тут воды много, вдруг, не смогу быстро захлопнуть? — Сможешь, — успокаиваю. — Все пучком будет. Подхожу к входной двери. Тело снова начинает бить дрожь. Откидываю цепочку. Страшно. Очень. Только бы фокус удался. Бросаю взгляд на друга. Отсюда его видно идеально. Пельмень должен клюнуть. Если нет… Зажмуриваюсь. Выдыхаю. Давай, Васек, только не дрейфь. — Приготовься! — шепчу товарищу. — Как открою, вопи: «Олег!» Тот затравленно кивает. Тянусь к замку. Рука дрожит. Все будет хорошо. Выберешься. Кладу мокрые то ли от воды, то ли от пота, пальцы на дверную ручку. Щелкаю замком, отпирая. Сердце пропускает удар. Была, не была… Тяну дверь на себя. Приходится преодолевать сопротивление воды, налегая всем весом. Река тут же устремляется в подъезд. Распахиваю створку шире и прячусь за ней, как за щитом. — О! О! — слышу со стороны Лехи заикание, тот явно хотел закричать, но от ужаса не вышло. Где же Пельмень?! Неужели, ушел?! Вдруг на лестничной клетке что-то мерзко хлюпает и в квартиру вваливается кто-то большой и темный, неуклюже преодолевая поток воды. Мой отец. Леха уже не окает, а кричит в дурнину, делая то, ради чего туда поставил: привлекает внимание одержимого. Лже-отец бросается в сторону товарища. В руке замечаю жуткого вида нож. Папа и не папа одновременно. На миг хочется позвать отца, но прикусываю язык. Это не он. Когда Пельмень проходит глубже в прихожую, быстро выскальзываю из-за двери и выбегаю в подъезд. Слышу вскрики Лехи. Жуткие. Всхлипывающие. Предсмертные? Да, плевать на него! Главное, самому выбраться получилось и Пельменя отвлечь. Сбегаю вниз по ступеням. Вода быстро течет следом. Я босиком, но сейчас это кажется мелочью. Улыбаюсь. Почти спасся. Покину подъезд и убегу далеко. Ни один трупак не догонит. Оставляю один за другим лестничные пролеты. Прыгаю через ступеньку. Вот и заветная дверь на улицу. Врезаюсь в нее, толкаю, распахиваю и… выбегаю на пляж, а не в знакомый дворик. Сумрачно, но еще не ночь. Низкие облака. Мелкий дождь. Мерный и одновременно жутковатый плеск воды. Замираю, разинув от удивления рот. Впереди проклятый деревянный мосток, с которого столкнул Пельменя. Как так? Я не мог прибежать сюда! Озираюсь. Поворачиваюсь, ожидая увидеть за спиной подъездную дверь. Но ее нет. Только далекий берег, поросший травой и кустарником. Неестественно далекий. Что-то не так. Замечаю, что держу что-то в правой руке. Твердое, круглое, жесткое. Поднимаю к глазам. Это рукоять кухонного ножа. Лезвие темно от крови и матово блестит в тусклом свете. С ужасом смотрю и не верю. Мои руки тоже в крови. Футболка с покемоном забрызгана темными каплями. — Что происходит? — шепчу в панике. — Что? Оглядываю себя, но лишь больше прихожу в ужас. Кошмарный кухонный нож отшвыриваю на песок. Принимаюсь о подол футболки вытирать кровь с рук. Но лишь развожу. Кажется, еще теплая. А еще липкая и до тошноты мерзкая. Не оттирается полностью. Трясет. Всхлипываю. Слезы текут по щекам. Вытираю пальцами, а потом доходит, что лишь размазываю по лицу кровь. — Я ведь не мог их убить? — с губ срывается дикая догадка. — Не мог, да? Я же не псих! Не псих, да? Ответа нет. Только журчит вода, будто насмешливо. Чертов покосившийся мост притягивает взгляд. Кто-то повесил между перил веревку с табличкой: «Вход воспрещен». Второй конец моста давно затонул. Им перестали пользоваться много лет назад, когда река разлилась. Выглядел старый мост сейчас жутко, как путь в преисподнюю. На дно реки. Ноги подкашиваются, падаю на колени в мокрый песок. Обнимаю себя за плечи и вою. Чертов мост размывается перед глазами от слез. Как с него вообще можно было утонуть?! Здесь же неглубоко. Наверное. Любой бы выплыл, но не Пельмень. В душе смятение. Не понимаю, что происходит. — Будь ты проклят, — шепчу, — будь ты проклят… — Я и так проклят, — доносится за спиной. — А теперь и ты тоже. Узнаю голос и леденею. Это Пельмень! В ужасе поворачиваюсь, сев на песок. В шаге от меня стоит Олег собственной персоной. Он не выглядит трупом. Почти живой человек — в точности такой, каким видел его последний раз. Здесь на мосту. Нервно сглатываю. В его руках пирожок, который он ел. Вертит его в руке, затем откусывает. Жует и смотрит на меня, не скрывая злорадства. Когда-то я на него так смотрел, когда насмехался. — Чего лыбишься? — огрызаюсь. Проглатывает и самодовольно усмехается. — Ты еще не догадался, что совершил? — прохаживается мимо меня толстяк. — Что? — Память людей странная штука, — рассуждает слишком по-взрослому, но я никогда с ним на равных и не разговаривал. — Она сама вычеркивает сцены, которые доставляют ей дискомфорт. Но незнание закона не избавляет от ответственности. — К чему ты клонишь? — настораживаюсь. — Тебе не кажется странным, откуда на тебе кровь? Почему у тебя нож? Бросаю взгляд на поблескивающее лезвие на сером от влаги песке и тут же отвожу, словно обжегшись. — Мне странно с тобой говорить и тебя видеть. Ты же сдох! — пытаюсь вернуться к реальности. — Да. Но я хотя бы никого не убивал. А ты — преступник. И тебя посадят. — Пошел ты! Мне четырнадцать и ничего не будет. — Паспорт уже есть. Пельмень снова откусывает пирожок. Смотреть на жирдяя тошно. Очень хочется оскорбить, но сдерживаюсь, понимая, что сейчас сила на его стороне. С призраком не справиться так просто. — Ты убил Леху? — спрашиваю прямо. Усмехается. Снова откусывает пирог. Кривит от отвращения. — Чего молчишь? — спрашиваю, ощутив неприятную догадку. Слишком Олег самоуверен. Никогда таким не был. Все время меня шарахался. — Ты разве видишь на мне кровь? — отвечает призрак вопросом на вопрос. Смотрю на себя. Я не в речной воде вымок, а в крови! В груди неприятно екает. — Хочешь сказать, я друга порешил? — нервно усмехаюсь. — Пошел ты, Пельмень! Я не лох, не поведусь. Вижу, свои грехи на меня навесить собрался. — Вовсе нет. Только отрезвить память. — Отвали от меня! — отползаю прочь в страхе. — Отвали! Изыди в ад! — А мы сейчас там. Ты точно. Нервный смешок снова срывается с моих губ, кажется чужим. — Я на берегу реки, а не в аду. Брехун! — Ну, для тебя здесь все начнется. Или закончится, — с угрозой произносит толстяк. — Сгинь! Оставь меня в покое! Отрицательно мотает головой. — Пока не вспомнишь, я тебя не отпущу, — пугает. — Что я должен вспомнить? — поддаюсь, ощущая растущую тревогу. — Что ты убил не только меня, — снова откусывает пирожок, жует с наслаждением. — Хочешь сказать, я Лешку порешил? И папу? И маму? — захожусь нервным смехом. — Ты меня с ума свести хочешь! Не выйдет. Я крепкий орешек. — Да. Очень. А еще очень подлый. Леху подставил в иллюзии, которую я тебе подкинул. — Что? — Не удержался тебя попугать. — Так это все ты! Ты! — Да. Я. Признаю, — Пельмень снова с наслаждением откусывает пирог, который никак не уменьшается в размерах. — Знаешь, я понял, сидя на этом мосту, что вы издевались надо мной от своей ущербности. Ты жалок, Васек. Сначала, когда я вселился в тебя и влез в твои мысли, первой была пощадить. Но чем больше я копался в твоей памяти, тем тошнее становилось. Ты будто червивое яблоко или плесневелый пирог, Васек. Ты не станешь порядочным человеком. Ты будешь причинять боль и страдания окружающим тебя людям. Тебе нет смысла жить. — Ой, а ты само благородство! Даже рад, что столкнул тебя с моста! — огрызаюсь. — Ты не меня столкнул, а себя. Подписал себе смертный приговор. Но я решил оставить тебе жизнь, потому что смерть для тебя слишком легкая кара. От сердца немного отлегает. Буду жить? Как хорошо! — Тогда к чему весь этот цирк? — спрашиваю. — Зачем меня сюда притащил? — Вообще-то, ты сам пришел на своих двоих, но это уже не имеет значения. Василий, этим вечером ты зарезал своего лучшего друга, своего отца, а перед этим забил битой мать, когда она стояла на кухне и мыла посуду, которую испачкал ты. Нервно усмехаюсь. — Врешь! — Ну, не мог же я это сделать? Я просто дух, больше нематериален в этом мире. Но вот ты, вполне. — ЗАМОЛЧИ! — ору, затыкая уши. — НИКОГО Я НЕ УБИВАЛ! — Убийца! — издевается Пельмень, и я его почему-то прекрасно слышу. — Преступник! Конечно, я тебе немного помог, ведь простить такого, как ты — это неправильно. — Заткнись, прошу! — Василий, я не вселялся в твою мать или отца. Я вселился в тебя. На ноже и бите твои отпечатки пальцев. Соседи Леши уже вызвали полицию. Тебя ищут и скоро найдут. Вот тогда жизнь тебе покажется адом. Срываюсь на крик, потому что память начинает проявлять вспышки произошедшего. Рукоять биты в потной ладони. Сдавленный хрип отца. Неверие и ужас в глазах лучшего друга. Мать, которая лежит на полу кухни и больше не дышит… Заваливаюсь на бок и ору, пока не срываю голос. Капли дождя падают сверху, как слезы. Небеса оплакивают мою поломанную жизнь… — Меня только дразнили толстяком и пельменем, — злорадствует призрачный Олег. — А тебя вся школа отныне будет называть убийцей! С тобой никто больше не поздоровается за руку, все будут сторониться, как чумного. Газеты напишут о твоем злодеянии. Весь город узнает, какая ты мразь. Растираю по лицу слезы. Соленые. Или это кровь с пальцев? — А еще все станут обсуждать твое преступление в Интернете по всей стране, — расхаживает вокруг меня Олег и продолжает злорадствовать, явно отыгрываясь за все года унижений. — Как тебе такая слава, Васек? Станешь знаменитостью! Зверское убийство подростком своих родителей! Я так и вижу заголовки статей. Снова откусывает пирожок, который никак не закончится. Только сейчас замечаю, что Пельмень не оставляет на песке следов. — За что? За что ты со мной так?! Это слишком жестоко! — Ни чувства вины, не раскаяния, — осуждает призрак. — Только страх, что накажут. Даже прощения у меня искренне не хочешь попросить. Но мне и не надо. Я упокоюсь с миром, потому что отомстил. А ты будешь страдать еще долго. До самой смерти. А еще ты будешь один, потому что такие деяния непростительны. Ни один человек не захочет стать тебе другом. Ни одна девушка не согласится стать тебе женой и родить от тебя детей. — Лучше бы ты МЕНЯ убил! — кричу. — Зачем всех, кто мне дорог?! Зачем?! Ты — чудовище! Ты, а не я! — А, может, тебя упекут в психушку до конца твоих дней. Будешь сидеть в оббитой мягким одиночной палате и каждый день прокручивать в голове все то, что ты совершил. Пророческие речи сводят с ума. — Убирайся! — хриплю. — Уходи! Остро чувствую колючее одиночество и жалость в себе. Почему это со мной происходит?! Почему я?! Олег смеется, не скрывая презрения. — Я уйду, а ты останешься, — холодно сообщает. — Но я не жесток, как ты хочешь думать для своего успокоения. Я привел тебя на берег реки не случайно, а из милосердия. Посмотри на мост. Посмотри. Повинуюсь и поднимаю голову. Почти стемнело. Покосившиеся доски настила чернеют на фоне реки, как указатель. — Там твое спасение, — указывает призрак вперед. — Вода способна подарить покой и унести печали. Если останешься на берегу — тебя ждет ад. Если шагнешь на мост, то избежишь страданий. А еще получишь мое прощение. Обещаю. Перевожу взгляд на Олега, но не нахожу рядом. Исчез? — Эй! — зову, но ответом только шелест реки. Чувствую, что замерз, но это кажется совсем не важным. Всхлипываю и вытираю слезы. Сажусь. Смотрю вдаль. Олег сделал хуже, чем убил меня. Без него на берегу становится абсолютно пустынно. Я отныне совсем один. Навсегда. Слез почему-то больше нет. Пусто внутри так же, как на осеннем пляже. Дождь заканчивается, но воздух насквозь пропитан сыростью. Взгляд снова приковывает мост. Река за ним. Такая… умиротворенная. Поднимаюсь. Ноги сами несут к старому настилу. Не обращаю внимание на табличку. Она для обычных людей, а не тех, кто проклят. Пролезаю под заграждением и ступаю босыми ногами на отсыревшие доски. Рука сама находит поручень. Древесина пропитана сыростью. Чувствую, как мост слегка покачивается на воде. Почти колыбель. Внезапно спасительный морок спадает с памяти. Вспоминаю отчетливо, как убивал дорогих мне людей, словно в приступе безумия. Это делал Олег, не иначе. Но кто мне поверит? Призраков же не существует. А на ноже и бите только мои отпечатки… Делаю шаг. Затем еще один. Становится чуточку легче, кажется, наконец выбрал правильное направление в жизни. Я не хочу гореть в аду. Не хочу, чтобы меня осуждали. Я не выдержу страданий — слишком жалок и слаб. Олег прав, я — ничтожество. Смотрю вдаль. Здесь так красиво. Теперь понимаю, почему Олег приходил сюда. Вода умиротворяет, успокаивает, смывает обиды и боль. В том числе и незаслуженные. Зря я издевался над ним, но раскаяние теперь не имеет значения, потому что не сможет обернуть время вспять, воскресить Олега и моих родителей. Только сейчас понимаю, что в жизни есть ошибки, которые невозможно исправить. Иду. Гнилой настил уходит в воду. Еще шаг и пальцы стоп омывает вода. Ласково. Приветливо. У меня больше никого не осталось, кроме реки. Улыбаюсь. Вода поднимается по ногам с каждым шагом все выше. Теперь доходит до колен. Бедер. За перила уже не держусь. Их давно поглотила влага, и они накренились так, что уже не достать. Доски склизкие от тины. Вода холодит, но уже все равно. Еще шаг и доска под ногой беззвучно ломается, а тело летит в глубину. Холод обжигает всего на мгновение. Река смыкается над лицом. Последним ловлю светлое пятно неба. Взгляд фиксирует расплывчатый силуэт на мосту. Чувствую, это Олег. Умиротворенно улыбается. Потому что он отомстил.