Цена свободы?.. Смерть.

      Джим абсолютно точно не понимал, что происходит– все те знания о ней, собранные по крупицам из её безумно редких рассказов о себе, которыми он так дорожил, рушились с треском об эту стену из её слёз, которые прямо сейчас безбожно заставляли мокнуть воротник его рубашки. Девочка плакала, отчаянно прижимаясь к нему и крепко цепляясь за края его рубашки так, будто он был её персональным спасательным кругом, а он, взрослый мужик с огромным жизненным опытом, всё не мог понять, когда же успел стать ей настолько близок, ведь раньше..       Она никогда не позволяла никому себя касаться.       Она никогда не позволяла себе плакать.       Она никогда не позволяла никому видеть себя настолько беззащитной и сломленной.       А сейчас она абсолютно не возражала против его импровизированных объятий и лёгких успокаивающих поглаживаний по спине (и только!) – ничего аморального и противозаконного - простое и столь нужное ей сейчас утешение, – чем рушила всю с трудом выстроенную им самим логичную стену, которая являлась олицетворением самой Мари, её жизни (совсем немного, ибо он, ровно как и остальные, по-прежнему ничего о ней не знал) и, самое главное, сформированных за краткую жизнь привычек. Это был первый раз, когда она глядела на него огромными и отвратительно-пустыми глазами, второй – когда он её утешал и третий– когда он видел её плачущей. Теперь, чувствуя пропитавший всю её комнату запах отчаяния вперемешку с ненавистью к самой себе и едва уловимым сигаретным дымом, Джиму становилось ужасно неловко из-за собственной трусости, ведь ни разу до этого он не подошёл у ней, не попытался приободрить или хотя бы заговорить с целью узнать причины происходящего, нет, – он просто позорно сбегал, поджав хвост, бесконечно оправдывая самого себя тем, что это не его дело.

***

– Сможешь, - уверенно произнёс Джим, не особо, правда, понимая, о чём идёт речь, и, вопросительно посмотрев на неё, махнул рукой на пол - мол, можно присесть?       Мари, кажется, немного успокоившись в его присутствии (он даже слегка загордился собой, однако быстро прогнал мешающие сейчас мысли), неуверенно– но почти сразу– кивнула, и он осторожно сел рядом с ней, избегая любого прикосновения. –Так что случилось? - тихо, но настойчиво произнёс он, внимательно следя за мелькающими на её лице эмоциями, и, почему-то, совершенно не веря в её привычное-"подростковые перепады настроения, ничего особенного"-оправдание. И Мари, понимая это, вовсе не спешила отвечать, тщательно подбирая слова и пытаясь воссоздать соответствующие им движения рук в памяти, что получалось, судя по её уже почти пятиминутному молчанию, отвратительно. –Я.. - она замерла, боязливо глядя на него покрасневшими после слёз глазами в обрамлении длинных слипшихся от влаги ресниц, и он ободряюще кивнул ей и чуть улыбнулся, - я собрала пазл, и-и теперь мн-не нужно открыть тайник, но у м-меня пальцы дрожат у-уже вт-торой день, и я-я.. я почти не могу думать, всё расплывается перед глазами, и я...       Джим, вслушиваясь в её сбивчивый и частенько прерываемый всхлипами ответ, хмурился всё сильнее и сильнее, пребывая в состоянии близком к шоку, потому что.. –Ещё никому не удавалось собрать пазл полностью, - не подумав выпалил Джим, надеясь подбодрить её этим, но плечи Мари только сильнее поникли под грузом свалившейся на неё ответственности за свободу всего особняка, и Файрвуд-старший ощутил острый укол совести за то, что не смог подумать прежде чем ляпнуть что-то. Следовало бы учесть её "комплекс вселенской вины перед человечеством", как в шутку обозвал её желание всем помочь когда-то Джек (тогда она впервые выругалась на языке жестов, и, честно говоря, Джим даже немного покраснел, пока втолковывал явно шокированному столь бурной реакцией девушки на простую шутку все эти вычурные эпитеты, касающиеся, кхм, весьма пикантных моментов), прежде чем..       Впрочем, неважно. –Послушай, - тихо сказал док, вспомнив про вторую часть её своеобразного порыва, но так и не добившись хоть какой-то реакции на свои слова, - я, конечно, не имею права лезть в происходящее в твоей жизни до особняка, но твоё поведение и реакция на внешние раздражители меня действительно волнует, и причина её может быть в.. –Хватит, - быстро перебила она его, глядя почему-то с тем же страхом во взгляде, что и в их первую встречу, - я почти ничего не помню и, честно говоря, той малой части памяти хватает для того, чтобы хотеть вообще никогда это вспоминать. Не заставляй меня, пожалуйста.       И это самое "пожалуйста", сказанное таким надрывно-щемящим душу тоном, заставило его как какую-то марионетку послушно кивнуть и, с какого-то перепугу, осторожно положить руку ей на плечо. Представьте только себе его изумление, когда Мари мало того что не шарахнулась от него, как бесчисленное количество раз до этого, а просто чуть улыбнулась, пробормотав отрывистое "я в порядке, спасибо", и, чёрт побери, п р и д в и н у л а с ь к нему, вынуждая переложить руку с одного её плеча на другое и, на свой страх и риск, едва-едва приобнять, опасаясь всё-таки спугнуть её и разрушить воцарившее между ними хрупкое доверие, но, судя по всему, сделал всё правильно, ведь она не закричала, не оттолкнула его и даже не выказала ни слова против, а просто положила голову ему на плечо, постепенно проваливаясь в сон. ***       Тот случай упорно засел в его памяти, не желая покидать его голову даже в те моменты, когда он был ужасно занят: штопал какого-нибудь пройдоху из подполья, пытался поговорить с братом или, как сейчас, успокаивал плачущую девочку –он бесконечно прокручивал его снова и снова, раз за разом подмечая всё новые и новые детали– как она чуть кусает щёку, когда плачет, силясь успокоиться, как чуть хмурится, прежде чем ответить, и как..       Вот тут хмурится уже Джим, замечая, как собственные руки принимаются перебирать её волосы и что это, в принципе, помогает, если судить по уже меньше подрагивающим плечам. Она успокаивается, и, если честно, это просто прекрасно, и он не осмеливается спросить о том случае сейчас, когда она робко поднимает на него полный сожаления взгляд, тихо шепчет слова извинения и собирается сбежать, как и бесчисленное множество раз до этого, но он не даёт, настойчиво, но не сильно, сжав её плечо. –Ты можешь мне рассказать, - твёрдо говорит Мари Джим почему-то полушёпотом, не решаясь слишком резко рушить висящую до этого над ними тишину, но она, даже не задумываясь, отрицательно качает головой, прикрыв глаза, и по щеке её стекает последняя на сегодня слеза. –Я действительно не могу, Джим, - с нажимом произносит она, и его словно током прошибает от осознания сразу двух вещей: она впервые называет его по имени, она по-прежнему говорит только с ним; и от этого сердце колотится быстро-быстро, как и от невозможности помочь, и она, видя отголоски стремления помочь в его ярко-синих глазах, немного стушевалась. –Я.. - тихо сказала Мари и тут же, словно почувствовав его желание перебить, грозно глянула на него поверх стекол очков и чуть нахмурилась, заставляя отрывистые картинки воспоминаний всплыть перед глазами, - я-я п-помню, что было темно и х-х-холодно. Мне тогда лет десять, наверное, было, и я куда-то от кого-то бежала, потом споткнулась, разбила коленку и меня кто-то... кто-то поймал. Потом.. потом снова темно, но у-уже не холодно, а голодно. Помню тонкую полоску св-вета, бьющую откуда-то из-под п-потолка, и то, что руки очень-очень болели, будто связанные. Меня почти не кормили и иногда, к-кажется, били – потому что ещё болели рёбра, и кровь из носа ч-часто шла, перепачкав всё платье. О, а ещё была какая-то белая комната, но это уже после было, и-и меня там лечили, и разрешали спать, сколько захочу, и вкусно-вкусно кормили, и.. и дальше я ничего не помню. В следующем воспоминании всё какое-то серое и почему-то отдаёт п-плесенью и затхлостью, там очень противно и, наверное, я там живу, я не знаю. Вокруг много-много разных лиц, п-потому что кроме той комнаты, где я была обычно, есть и другие, а ещё коридор, двор, и..       Она морщится уже в который раз за свой рассказ, явно избегая тех вещей, которые ему не понравятся – но ему не нравится весь её рассказ, который кажется абсолютной правдой, пусть и сформулированной немного по-детски, и заставляет кулаки зачесаться от желания набить рожу тому, кто хоть пальцем посмел её коснуться, дыхание с трудом вырывается сквозь сжатые от гнева зубы, а перед глазами стоит пелена. Он почти не соображает, и теперь она осторожно кладёт руки ему на плечи, притягивает к себе и успокаивающе обнимает, разом вышибая воздух из лёгких. –Я так и знала, что не должна была тебе рассказывать, прости, - шепчет она, и звук её голоса выдёргивает из того мрачноватого мирка, в который он уже успел погрузиться в своей голове, и он внезапно осознает насколько он, Джим, по своей импульсивности иногда похож на Джека, и насколько глупо он выглядит со стороны и выдыхает, расслабляясь, и тоже обнимает её. –Это ты извини, - тихо шепчет он, - я повёл себя глупо.       Она тихонько смеётся, и, когда он видит на её ещё чуть влажном от слёз лице искреннюю улыбку, Джим внезапно осознает одно:       Они со всем справятся, потому что он всегда будет рядом и—       Всё будет хорошо.