Вероника и король

Тени от сгустившихся над Версалем туч ложились на мраморные стены густыми мазками пурпура и золота — будто кто-то разлил чернила по парче платья, что надела придворная дама для прогулок по саду. Воздух был тяжёл, точно перед грозой; запах роз и старого камня смешался с пылью, и витал повсюду, словно оповещая всех, кто его услышит, что осень полноценно вступила в свои права, а вместе с ней - пришло время траура по солнцу; по теплым дням и по траве, что когда-то была зеленой, а теперь ее устлали пожухшие листья, рыжеющие под ногами вельмож. По длинным коридорам, где свечи дрожали от сквозняка, шла Вера. Её шаг был тих, но решителен. Дюна, бежал впереди, словно ведомый неведомым зовом. Каждый их шаг отзывался гулом, будто дворец дышал вместе с ними. У поворота пес остановился, завилял хвостом — и вдруг бросился в сторону библиотеки.  Там, в полутьме, аббат Градидье, согнувшийся над фолиантом, поднял голову и перекрестился. Священник удивился, увидев как собака графа прыгает вокруг королевы. Пес же, вновь залаяв, потащил его за алый саван, яркий, точно пролитая кровь спасителя ради искупления. Перекрестившись, аббат, даже не успев поклониться перед Верой, пробормотал что-то неразборчивое на латыни. – Понятия не имею, что он хочет… Но собаки графа просто так не будут беспокоиться, и я боюсь узнать, куда он нас ведет… – точно извиняясь, сказала Вера. Аббат поджал аккуратные губы; – К Богу, Ваше Величество. Все дороги, так или иначе, ведут к нему. Вера нервно повела плечами.  – Что за шум? – раздался неожиданно за углом громогласный голос Петра, – Кто впустил собаку во дворец?! Какое варварство! Петр широкими и быстрыми шагами, держа спину прямо, точно солдат, и одетый в темный, закрытый до шеи сюртук, точно солдат, приблизился к Вере, косясь на Дюну, что при виде царя вскочил на задние лапы, и, тявкнув, мотнул головой, точно приглашая Петра присоединиться к тем, кого ему уже удалось собрать. Все трое поспешили за псом,  сообразив, что лишь так он прекращает лаять и устремляется вперед, точно убедившись, что невольные его спутники действуют согласно его желанию. – Это собака графа, ваше императорское величество. Им позволено находиться во дворце, – пояснила быстро Вера на ходу.  Петр прицокнул; – Собаки управляют волей королей… Диво дивное. Компания шла быстро, молча, и лишь изредка переглядываясь, точно пытаясь догадаться, куда ведет их пес. Но оказалось, Дюна искал еще одного кандидата в спутники. Пес вёл их быстро, через анфилады зеркал, вниз — туда, где мрамор загадочно мерцал, а тишина сгущалась в полутьме по углам коридоров. Внизу, у главного выхода из дворца, на одном из поворотов, едва завидев как капитан Блад выходит из лаборатории, пес ринулся к нему; Прыгнув ему на грудь, и оттолкнув его руку, что привыкла к ласке при таких встречах с Дюной, собака стремглав промчалась к выходу. Блад, заметив всю остальную компанию, с недоумением остановился. Было видно, что он не был готов кого-либо встречать; поверх его плеч не был накинут камзол, а простой черный жилет и кипельно-белая рубаха с широкими рукавами, запятнанная масляными разводами, говорили о том, что он только что вышел из лаборатории. – Кажется, он зовет вас куда-то… И мое любопытство не позволяет мне не присоединиться к вам… Блад поклонился Вере; – Если, конечно, Ее Величество мне позволит. Вера кивнула, поспешно подобрав подол лилового платья, шелк которого тут же зашуршал; – Скорее! Мы упустим его из виду! – поторопил всех аббат. – И куда же вы так торопитесь… – хмыкнул Блад, ускорив шаг. — Возможно, туда, где Господь испытает нас, капитан, — ответил аббат. Блад усмехнулся: — Если Господь решил вновь испытать мою веру — пусть приготовится к тому, что я попрошу у него доказательств. *** Они вошли в старую оранжерею, где воздух стоял недвижно, как в часовне. Стеклянный купол отражал угасающее небо; и везде - цветы; розы, фиалки, пионы…  Их запах дурманил голову, и вошедшие, едва переступив порог, невольно остановились. В глубине оранжереи они увидели двоих.  Среди стеклянных стен, заросших плющом, стояли двое: граф и Миледи. Она — в тёмном, с распущенными волосами, в которых сияли серебряные заколки с бриллиантами; словно сама звездная ночь сошла с портрета. Он – в бархатном сиреневом камзоле, точно сам туман; его яркие серые глаза едва не блестели от мужских слез, а старческая рука лежала на шпаге, но без угрозы. Граф был без парика; Седые, почти белые волосы теперь открыто предавали его возраст, отчего глаза казались еще светлее, подобно старику, который видел многое и цвет глаз которого вымыло время. Аметистовый перстень на его руке, что держала шпагу, блестел в полутьме загадочным мерцанием;  Всё замерло, будто сцена в театре, и только гончая зарычала. Четверо проследовали в глубь оранжереи; Блад остановился у мраморного постамента; Петр первый занял место возле фонтана, где неспешно текла вода; Аббат - остановился у входа, точно замерев на месте. Его лицо побледнело; – Вот она. Эта женщина, о которой я говорил… – священник перекрестился. Граф горько усмехнулся: – Вы как всегда проницательны и метки в выражениях, святой отец. Миледи первой нарушила тишину: — Вот они, свидетели! — воскликнула внезапно Миледи, метнувшись к молодому аббату, и, будто защищаясь, запрокинула руки.  — Он хотел убить меня! Вновь! Как и прежде… Её голос дрожал, но не от страха — от умения звучать искренне. Вера замерла у входа. Блад шагнул вперёд. — Граф? — произнёс он хрипло.  — Это правда? Атос медленно покачал головой. — Нет, капитан Блад. Если бы я хотел — она бы уже не говорила. — О, конечно, — усмехнулась Миледи. — Вы ведь благородны, но лишь тогда, когда на вас смотрят. Аббат поднял руку: – Мне известно, что вы врете, миледи. Я хорошо наслышан о вас… Тем приятнее Господу будет отпустить ваши грехи, если вы сознаетесь во лжи. Миледи подняла на него голову. В уголках ее глаз сверкала слеза; слишком яркая для той, кто мог бы стать жертвой. Капитан Блад с миролюбивым жестом сделал шаг вперед; — Слишком удобная позиция для того, кто никогда не берёт на себя вины, но много говорит о чужих грехах, — ответил Блад резко. — А вы, капитан Блад, — не удержалась Вера, — всё также ищете, кого бы спасти. Даже если это женщина, что разрушила всё вокруг. Блад обернулся, и в его голубых глазах мелькнула тень, сделавшая их темнее, и напомнившая Вере о той боли, что она испытала из-за него. — Может быть. Но именно такие женщины делают нас людьми, Вера. Девушка отвела взгляд; – Видите, капитан Блад, я права… Для вас любая будет дамой, что нужно спасать от дракона. Но не вы ли упрекали меня в том, что я стала ею? Блад сделал шаг вперед, нахмурив черные брови; – Я не упрекал вас. Я хотел предупредить вас, уберечь от падения… – Не стоит. Однажды вы уже пытались; и в итоге мне пришлось учиться жить без вас, – прервала его холодным тоном Вера, – вы хотите спасти ее. И не потому, что вы делите мир на добро и зло, а потому, что увидели в ней жертву.  Ту же, что видели когда-то во мне, – слова девушки были откровенны настолько, что аббат и Петр посчитали свое присутствие неуместным и попытались продвинуться к выходу. – Стоять, – приказала Вера, и оба замерли.  Девушка хмыкнула, исподлобья взглянув на Блада. – Видите? Моему слову подчиняются не только те, кто правит страной, но и те, кто подчиняется лишь Богу. Я научилась этому без вашей помощи.  Ее тон был ироничным, что заставило капитана Блада поджать губы. – Он научил вас этому, – он указал на колбу, что была в ее руках.  – Вы правы, – хмыкнула Вера. Девушка опустила подбородок, исподлобья взглянув на графа. – А вы, господин Атос… Что же вас так тянет к прошлому? Что заставило вас рискнуть и выкрасть улику из-под носа королевы? Атос, отклонив шпагу в сторону, поклонился; его ясные глаза глядели на Веру в упор, отчего она невольно повела плечами. – Ваше Величество… Позвольте старику сказать вам то, что вам не скажет никто из мужчин, что собрались здесь благодаря провидению ли, или своему личному выбору. Вера неспешно кивнула в знак согласия. Атос выпрямился, и, указав в сторону Миледи, оглядел придирчивым взглядом присутствующих. – Мужчина, Ваше Величество, сложен очень просто. Его дух может быть соткан из пороха и металла… Или из морских вод и открытого неба, ежели хотите, – Атос прищурился, взглянув на капитана Блада, – но если верить библии, которую так любит цитировать наш достопочтенный друг… – Атос покосился в сторону аббата, молчаливо стоявшего в глубине теней, что давали широкие листья неведомого ему южного растения с алыми плодами, – то, согласно легенде, есть два типа женщин. Одна - та, что создана Богом из ребра Адама в помощь мужчинам, Ева. И вторая… Что родилась из той же глины, что и Адам. Имя ей - Лилит; это она была причиной грехопадения, ведь ее муж не захотел быть с ней на равных. Это она отказалась подчиняться мужчинам и Богу. И с тех пор, у женщины есть два пути - быть той, что создана из ребра Адама, или что слеплена из мужского предательства. А у мужчины… У нас, Ваше Величество, один путь: быть подле той женщины, что предназначена нам Господом; и какие бы дороги мы не прошли - по суше или по воде, они все равно приведут нас к ней. Вот и я пришел к ней, Ваше Величество, – Атос кивнул в сторону миледи, – и стал заложником ее привычки - ведь она давно пошла по пути, что устлан предательством. И полагаю, когда капитан Блад говорил вам, что вы стали ею… Он имел ввиду именно это. Вера задумчиво молчала. Молчал и Блад. После длинной речи Атоса время, казалось, остановилось. И лишь едва слышный шелест листвы на сквозняке говорил об обратном. Наконец, Пётр шагнул вперёд, решительно заявив: — Если то, что граф уже пытался убить её - правда, наш долг требует суда. Ежели то, что эта женщина и впрямь достойна такой казни - тоже правда… Я предлагаю судить обоих.  Он с деловитым видом закатал рукава, сделав шаг к Миледи. – И каково же… – осекся Петр, переметнув взгляд с нее на Веру, – вы обе - точно одна и та же женщина… Но в разных возрастах. Воистину, загадка времени.  — Не времени, Петр Алексеевич. Крови, — прошептала Вера. Пламя свечей дрогнуло. Вера прижала к груди колбу. Свет в ней вспыхнул алым, будто сама кровь ожила. Блад побледнел. — Вы активировали её… – сделал вердикт он, и его голос звучал с осуждением.  Вера молчала и стояла неподвижно, точно мраморная статуя. Лишь алая жидкость, что таилась в стекле, чуть мерцала, и, казалось, двигалась, точно живая. — Я точно знаю, — продолжила она тихо.  — Миледи… — она перевела дыхание, — Анна де Бейль, впоследствии оказалась в России, в другом веке, и сменила фамилию. И ее герб… Так похож на тот, что я уже видела однажды… Я смею полагать, что Миледи, господа — одна из моих предков. Если вы убьёте её, граф… Возможно, не станет и меня… Воздух загудел, стекло задрожало. Время будто остановилось. Граф опустил шпагу. — Довольно, — произнёс он устало.  — Я прожил жизнь, мстя женщине, которую не понял. Если Бог всё ещё позволяет мне дышать — значит, для того, чтобы я научился у Него прощению. Он подошёл к Миледи. — Я прощаю вас, Анна. Пусть ваше дыхание будет вам наказанием. Она выдохнула — будто ударом. Ее плечи безвольно опустились, и она подняла на графа взгляд, полный сожаления. — Милость… хуже приговора. Аббат перекрестился. – Воистину… Если даже грешник научился прощать – значит, через него говорит Бог… Блад с горечью усмехнулся: — Нет, святой отец. Это говорит человек, уставший воевать с самим собой. Колба дрогнула в руках Веры, и в этот миг из её глубины раздался щелчок — как первый удар маятника. Запах амбры заполнил воздух. Блад поднял голову: — Этот запах… И в проёме двери, где только что зияла пустота, появился силуэт. Запылённый, в измятом мундире, с ироничной улыбкой, будто только что вышел не из небытия, а из соседней комнаты. Силуэт того, кого точно никто не ожидал увидеть. Почти никто… — Стоит взять пару дней отпуска, — сказал он, стряхивая пыль, — и вы уже устроили бардак, достойный парламентского отчёта. Все повернулись. Он оглядел их и усмехнулся: — Простите, что вмешался в вашу исповедь. Но, похоже, даже время не выдержало вашей морали. Вера сделала шаг к нему: — Вы… живы. — Теоретически, — ответил он. – Что это значит? – Это значит, ваше Величество… – лорд Уильямс сделал паузу, точно раздумывая, стоит ли отвечать: – Пока ваша рука держит эту колбу — я существую. Разобьете её - и я вернусь туда, где время не знает имен. Граф взял Миледи под руку. — Пойдемте, Анна. Здесь остались лишь призраки. За ними ушли и остальные. Не спешил уходить лишь Блад; задержав взгляд на Вере, он чуть поклонился… И, неспешно, но все же вышел. Дверь глухо хлопнула и остались лишь двое; Он, знающий все. И она, искавшая ответы на свои вопросы. Лорд Уильямс подошёл ближе. — Вы поняли, что я оставил вам? — Да, — ответила она. — И всё же решили вернуть меня? — Да, – ее голос звучал с нежностью, и услышав это, он улыбнулся — устало, по-человечески. — Значит, я прощён? Он сделал шаг и осторожно взял ее за подбородок, взглянув прямо ей в глаза; так, как никогда еще не смотрел. Вера вздрогнула; впервые в его взгляде она увидела нечто, что пугало ее и влекло к нему одновременно… Тот огонь в глазах, который бывает лишь у тех, кто побывал по обе стороны времени. Точно также, как и она сама… И точно такой же огонь был и в ее глазах… — Вы поняли моё послание. Но мысли, что я оставил вам, — не ваши. А я бы хотел, чтобы они были вашими. Простите меня за это. Вера закрыла глаза, и слёзы скатились по её щекам. В один момент ей стало понятно все… — Вы врали мне и манипулировали моей судьбой… И вы затуманили мой разум, поселив в нем ревность, что уничтожила мою судьбу, лорд Уильямс.  Он коснулся ее щеки, проведя указательным пальцем по дорожке, что выстроили ее слезы, прозрачные, точно роса. – Я учил вас принимать решения. Если бы все мои нити были сплетены лишь ради обладания правом на вас… Я бы не подвел вас под венец короля. Вы сами выбрали его… Вера тихо всхлипнула; – Порой, ваши планы заходят за рамки человеческого разума… Лорд Уильямс вновь вытер ее слезы; – Иногда я думаю, что я - не человек, Вера. Может ли человек делать то, что подвластно лишь Богу? – Вы подчинили время, но не сумели подчинить гордыню, лорд Уильямс. Но я вас прощаю. Он грустно хмыкнул: — Версаль заставляет вас плакать всё чаще. — Нет, милорд, — прошептала она, глядя на него сквозь слёзы.  — Это вы. Моё сердце ранено вами. И тогда он дотронулся до её губ. Сперва — едва касаясь, словно страшась своего порыва. Потом — горячее. Его пальцы провели по её щеке, по линии подбородка, по слезам, что блестели на коже. Он шептал, касаясь её лица поцелуями: — Я не умею иначе. Простите меня… Я лишь хотел, чтобы вы любили…  Вера стояла неподвижно, точно фарфоровая кукла, с колбой в руке. Свет внутри стекла сиял, точно золото. В её глазах отражался он —  со своей виной, с усталостью, с тем чувством к ней, что она ощущала в каждом его жесте. Теперь его жизнь была в ее руках. Она могла наказать его, уничтожить, расплатиться с ним за то, как он обошелся с ней ради своих личных чувств… Либо простить и сделать так, чтобы он всю оставшуюся жизнь помнил о своих ошибках. – Вы сказали, что живы, пока колба существует? – уточнила вдруг Вера, обняв его. Он обжег губами ее шею, и его голос стал едва слышен; — Я… Я не жалею, что доверил вам эту правду… Вы ведь хотели от меня правды?  Она не ответила. Только колба в её руке вспыхнула ярче — словно сердце, бьющееся в последний раз. Снаружи, за стеклянными стенами, хлынул дождь, оседая на розовых кустах, цветы с которых уже давно потеряли свои лепестки. Капли дождя, едва соприкоснувшись со стеклом, таяли, стекая вниз; как таяло и отражение двоих, спрятавшихся от чужих глаз среди цветов и зелени, укрывших их от реальности и позволивших им на несколько мгновений забыть обо всем.  Дождь бил по стеклу ровным ритмом – не то траурным, не то свадебным маршем. И никто не знал, кого он оплакивает; и слезы это радости или потери?