Вероника и король

Рассвет опускался на Версаль медленно, как тяжелая бархатная портьера. Свет едва проснувшихся лучей просачивался сквозь витражи коридоров, окрашивая полы в густой, винный оттенок — цвет тайны, крови и памяти. Вера шла одна — шаг её был неслышен, как дыхание свечи на ветру. Никто не останавливал её: придворные знали, что с недавнего времени даже сам король не осмеливался ей перечить. Теперь — всё было иначе. Она толкнула дверь лаборатории капитана Блада. Покои встретили её запахом железа, спирта и старого дерева. На длинных столах стояли склянки, пузырьки, пробирки, а в самом центре — тот самый прибор, что когда-то связал их с Бладом одной кровью. Свеча догорела, стекло поблёскивало на слабом утреннем свете. Капитан Блад поднял голову от записей.  Его взгляд — усталый, чуть настороженный — задержался на ней, и вдруг в нём мелькнул тот же огонь, что когда-то согревал ее. — Вера… — произнёс он, и его губы сомкнулись, точно это имя обожгло его. — Я не ждал вас. Хотя, признаться, надеялся, что вы вернетесь. – К вам?  Она остановилась у стола, не глядя на него. Он встал и неспешно подошел к ней; со спины ее тонкая талия казалась ему столь изящной, что ненароком в голову ударило обрывками сцен из прошлого, что еще хранила его память. – Да, – его голос сорвался. — Надежда — опасна, капитан Блад. Особенно, когда путают её с верой, - тихо сказала она, и ее голос показался ему грустным. Блад горько усмехнулся, приблизившись к ней вновь; ее запах, отзвуки лаванды и ванили, ударил ему в нос, и он, точно повинуясь инстинкту, сократил расстояние между ними так, что теперь от ее губ его отделяло лишь дыхание; Она не двигалась. Посчитав это за согласие, Блад потянулся за поцелуем, но девушка тут же отвернулась. Он замер. Сделав то, на что не отважился бы в иных обстоятельствах, и сделав лишь потому, что в его сердце поселилась надежда - надежда о том, что она поймет его чувства благодаря его поступку, и теперь, вновь получив отказ, он был в смятении. — И всё же вы вернулись. Разве не за этим? — Нет, — коротко ответила она.  — Не за этим. Блад отстранился, нахмурившись. — Тогда что же вас привело ко мне? – Карта, что миледи оставила мне. Король сказал, она осталась в вашей лаборатории… – Карта… – Блад нахмурился, – недавно я проводил уборку. Не помню, чтобы она попадалась мне на глаза… Но вы можете осмотреться. Кто знает, вдруг она запропастилась куда-то. Вера промолчала в ответ. Девушка опустила взгляд и неспешно подошла к полке, где стояли стеклянные колбы. Её пальцы дрожали — и вдруг, словно рука провидения заставила ее остановиться подле одной из них: запечатанная сургучом, в полутьме она казалась живой. Внутри колыхалась густая алая жидкость, и казалось — она дышит. Сердце Веры сжалось. «Он оставил это. Он знал, что я найду.» - пронеслось в ее голове, и отчего-то она была уверена в своей догадке; ведь иначе ее спина бы не покрылась сотней мурашек, точно это он был подле нее? — Где вы взяли это? — спросила она. Блад выпрямился. — После… после того, как свет поглотил его, я нашёл эту колбу на столе, здесь, в лаборатории. Похоже, что это часть прибора с вашей кровью, и он специально подбросил его, чтобы обвинить меня в своих деяниях… – Не говорите так!  Она провела пальцами по сургучу, ощутив тёплый след, как будто кто-то только что держал сосуд в руках. — Это не часть прибора, — прошептала она.  — И это не моя кровь. А его. Блад подошёл ближе. — Вы уверены? Она подняла глаза. В них было то, чего он не видел в них прежде: не страх, не гнев — вина. — Он спас меня, капитан Блад. Ценой своей жизни. И оставил мне послание, которое поможет ему вернуться… Если я этого захочу. Она закрыла глаза, и в висках будто вновь вспыхнул тот день — свет, ревущий гул, запах амбры и пионов. И прикосновение. Тёплое, уверенное, живое. Так не касался её никто. Ее тело все помнило; Его руки, его голос, его взгляд — и ту странную смесь раздражающей нежности и властности, от которой ей хотелось либо ударить его, либо поцеловать. Теперь он был мёртв. И вина за это жила в ней, как кровь, что текла по венам. Она сжала колбу. — Он помог мне выжить в чужой эпохе, капитан Блад. И вам. Когда я не понимала ни времени, ни людей. Он… верил в меня. А я… — Вы любили его, а во мне искали покровителя, — произнёс Блад тихо. Она отвернулась. – Вы никогда не любили меня, капитан Блад. Вы видели во мне даму, которую обязан спасти рыцарь… То же, что видите в любой другой женщине. Я хорошо поняла это благодаря маркизе. Блад подошёл вплотную — слишком близко, так, что она не могла не почувствовать его дыхание. — И вы любите его сейчас.   Голос его стал глуше.  — Но зачем тогда вы пришли ко мне, Вера? Она обернулась. В её взгляде не было прежней мягкости. Только решимость. — Судьба привела меня к вам. Чтобы я смогла вернуть его. Блад шагнул ближе, загородив ей путь к двери. — Я не позволю. Это безумие. — Вы уже однажды решили за меня, что для меня благо, — произнесла она холодно.  — Второй ошибки я вам не позволю. Он вскинул руку, пытаясь остановить ее, но Вера — прежде, чем он успел что-то сказать — поднялась на цыпочки и внезапно, быстро, почти отчаянно, коснулась его губ. Поцелуй был лёгким, почти детским — но в нём было всё: благодарность, боль, вина и прощание. Он замер, не сразу осознав, что произошло. Она воспользовалась этим, выскользнув из-под его руки. Когда она отстранилась, Блад смотрел на неё как на привидение, которое вернулось из его сна. — За вами тянется шлейф этой женщины, — глухо произнёс он. Вера обернулась у двери. В глазах её стояли слёзы, сверкающие, как стекло колбы в её руке. — Я знаю, — сказала она тихо.  — Вы сделали меня такой. И, не оглядываясь, она вышла, оставив лишь запах лаванды и тёплый след её дыхания, и ощущение, будто вместе с ней из комнаты ушло само время. Блад остался стоять посреди комнаты, оглушенный ее поцелуем, точно громом. День тянулся, как паутина, а в воздухе всё ещё витал запах лаванды, амбры и крови — запах женщины, что, понимал он, ушла навсегда. *** Вера вернулась в свои покои, едва чувствуя под ногами пол. Она поставила колбу на столик у окна — туда, где ложился первый утренний луч. Стекло засветилось. Алый цвет внутри будто ожил — жидкость колыхалась, будто дышала, в такт её собственному сердцу. Вера провела пальцем по стеклу. В ее разуме ярко вспыхнул его образ; так явственно, точно она увидела его в отражении. Тот взгляд, которым он смотрел на нее в последнее мгновение, стоял у нее перед глазами. Взгляд, полный боли и… Отчаяния. — Ты хотел, чтобы я дала тебе шанс… — прошептала она, взяв с будуара небольшое зеркальце - то самое, что он когда-то дал ей в знак доверия. — Я даю. Колба дрогнула. Свет в комнате чуть исказился. И ей показалось — в зеркале напротив её отражение шевельнулось отдельно от неё. Вдруг, внезапно, за дверью послышался громкий лай.  В покои влетела стрелой гончая - белая, с кучерявой шерстью и вытянутой мордой, точно лисьей. Собака была возбуждена; прыгая вокруг Веры, громким лаем она заставила ее остановиться. – Дюна? Ты-то что здесь делаешь? Вера удивилась, узнав в псе одну из собак графа; обычно охотничьим псам было непозволительно находиться во дворце, а тем более, в покоях господ, но на собак графа де Шанти это правило не распространялось; Людовик обожал их, и при любом случае не упускал момента побаловать. Поэтому пес графа вел себя в покоях королевы уверенно, так как часто бывал здесь; и также уверенно лаял, точно обеспокоенный чем-то. Вера спрятала колбу и зеркальце в складках платья, точно испугавшись, что пес мог кого-то привести за собой, но незваных гостей не было; Дюна прыгал вокруг нее, гавкал и косился на дверь; так, точно звал за собой. – Ты хочешь мне показать что-то? – догадалась девушка, – ну, веди, – воскликнула она, и пес рванул к коридору. Туда, где Версаль хранил чужие тайны в шорохе атласных платьев придворных дам.