Руины человечности

Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я Господь. Иез. 37: 5-6

Первым, что Гэвин увидел, когда открыл глаза, был ад. Именно такой, каким он его представлял, когда вообще об этом задумывался: до боли белый потолок и такие же мучительные стены. Чертовой жестянки в его фантазиях не было, но вот наяву он вполне был, сидел на стуле возле кровати — идеально прямая спина, руки, сложенные на коленях, закрытые глаза — что еще больше добавляло его личному аду выразительности. Очевидно, явился доводить его и после смерти. Как будто ему мало старого алкаша, наверняка еще, в отличие от него самого, коптящего и без того уже закопченное небо. В том, что он умер, Рид не сомневался вообще: обычно он просыпался на собственном продавленном диване, только в совсем уж паршивые дни разбавляя столом в участке. Белый ад с болью и слабостью во всем теле не входил ни в один из вариантов. Гэвин хотел было сказать, чтобы тупая консерва убиралась к своему алкоголику и не терзала его хотя бы в загробной жизни, но пересушенная глотка выдала только невнятный, жалкий хрип. Светодиод на консервном виске немедленно мигнул желтым, Коннор медленно повернулся, чтобы посмотреть на источник звука, и Рид еще больше уверился, что он в аду. Потому что только там жестянка могла смотреть на него этими убийственно ледяными глазами. — Воды, детектив? — не менее ледяным голосом вопросило адское пластиковое отродье. Рид мог только снова беспомощно захрипеть, что, очевидно, было принято за согласие. Коннор встал и вышел в коридор, наконец оставив его одного. Возможно, на веки вечные. Впрочем, он не надеялся, что ему так повезет. Что-то было не так. Кроме того, конечно, что он застрял в аду, который похож на больничную палату, и теперь вынужден пялиться в белый потолок до конца Вселенной, а все тело болело и лицо казалось ободранным о наждачную бумагу. Рид как раз собирался его потрогать, когда осознал, что именно. Он не чувствовал правую руку. Гэвину потребовалась целая бесконечная минута, прежде чем он, мысленно костеря себя похлеще, чем прежде некоторых жестянок, набрался смелости заглянуть под тонкое больничное одеяло. Руки там не было. Был протез. Отвратительно чужеродный, лежащий на простыне как большая дохлая рыбина. Белый, выпуклый, как мелкочешуйчатое брюхо, выставленное кверху. На покрасневшее, воспаленное соединение с плечом лучше было и не смотреть. Рид бы с радостью чем-нибудь заблевал и протез, и невероятно стерильный пол, но внутри, судя по ощущениям, было так же стерильно и сухо. Он с трудом подавил бесплодный рвотный позыв и откинулся обратно на подушку, в таких же бесплодных попытках игнорировать это, лежащее рядом. Сколько же он тут провалялся? Гэвин бы хотел сказать, что ничего не помнит, но он помнил. Помнил почти пустой вечером участок, оранжевые отблески на гладком пластике собственного терминала, удушливый дым, забивающий глотку, и себя самого, теряющего сознание. Очевидно, потерявшего его навсегда. Дверь едва слышно приоткрылась, возвращая дьявольского пластикового Коннора с пластиковым стаканчиком чего-то прозрачного в руке. Хоть бы там был яд, что ли. — Вы сами, детектив? Или вам помочь? — тон равнодушно-заботливый, как у офисных андроидов, спрашивающих, не хочет ли он кофе, пока ждет. Коннор его воспоминаний был поживее, но они, в конце концов, в аду. Рид зло захрипел, что должно было означать первое, и выдернул стаканчик из пластиковой руки. То есть, не выдернул, потому что чертов протез остается на месте. Приходится использовать левую руку, которая еще и трясется сильнее, чем у Андерсона. Естественно, он расплескивает треть, пока несет ко рту, и еще треть, когда пытается отпить. — Разрешите, детектив, я помогу, — обманчиво мягко сказал Коннор и ловко перехватил стаканчик, уверенным движением поднося его к пересохшим губам Рида. Рид забыл, что еще полминуты назад он страстно хотел, чтобы его напоили ядом, и со всей оставшейся силы оттолкнул и адскую машину, и его стаканчик. Вода проливается на него и на постель, но ему плевать. — Кх-х… Пошел, кх… ты, — прошипел Гэвин. Он предпочитал помереть от обезвоживания, чем унижаться и пить из рук какой-то жестянки. Впрочем, мозг вскоре подсказывает, что умирать от обезвоживания необязательно и где-то в коридоре есть кулер. Осталось до него дойти. Ноги подозрительно плохо слушаются, и Рид начинает подозревать, что ему вкатили лошадиную дозу обезболивающего, которое все равно толком не действует, а то и еще чего похуже. К счастью, на нем обычная больничная пижама, а не хреновина с завязками и голой жопой, так что он встает и идет. Спотыкаясь, стиснув зубы, но идет. Открыть дверь одной левой рукой, которая еще и плохо слушается — затея так себе. Рид, впрочем, кое-как справляется. Протез при ходьбе бьет его в бок, а еще с мерзким пластиковым звуком ударяется об дверь. Он морщится, но все равно идет. И спиной чувствует пристальный ледяной взгляд. — Вам нельзя вставать, детектив. Рид молча показал консерве уцелевший средний палец и вышел. В коридоре как-то… чересчур мирно для ада. Медсестры, редкие спешащие врачи, старик с планшетом, сидящий в кресле. И вожделенный кулер неподалеку, который райски полон. Гэвин ковыляет до него с мрачной целеустремленностью. И сталкивается с почти невыполнимой задачей: налить воды в стаканчик. Но даже после минутного сражения с трясущейся левой рукой он все еще не готов сдаться. — А, насрать, — бурчит он и наклоняется прямо к крану. Ребра неожиданно протестуют и все равно больше льется мимо, чем ему в рот, но Рид пьет так жадно, давясь и отплевываясь, что умирающий в пустыне показался бы рядом с ним жалким симулянтом. Очевидно, в аду райского блаженства не бывает. Потому что едва он успел постоять пару секунд, почти счастливо жмурясь, его обхватила пластиковая рука. И потянула в сторону палаты. — Я сказал, вам пока нельзя вставать, детектив. Голос просто чудовищно ледяной. Холоднее, чем вылизанная больничная плитка под босыми ридовскими ногами. Рид, разумеется, дергается. И, разумеется, это не дает никакого эффекта. Более того, его тащат обратно в кровать, несмотря на (по мере сил) отчаянное сопротивление. На глазах у всего коридора. Унизительно. Рид мысленно поклялся, что сделает из жестянки пластиковую отбивную, как только будет владеть хотя бы одной конечностью полноценно. И плевать, что с ним потом сделают старый алкаш и Киберлайф, если они вообще еще существуют на этом (том) свете. А до тех пор, он, так и быть, полежит, накопит злость. — Слышь, тостер. Ты какого хера такой наглый стал? Сбежал от своего алкоголика? — Кого вы имеете в виду, детектив Рид? Рид начинает думать, что он был прав насчет того, что чертов Андерсон еще не сдох, и адский Коннор еще не успел иметь удовольствие с ним познакомиться, но тут он наконец заметил цифры на консервной униформе. RK900. Не 800, как у тостера. Да и сама форма вроде бы другая. — Ну Андерсона, — пробурчал Гэвин. — Или я сдох, а он нет? — Вы вполне живы, детектив Рид, а с лейтенантом Андерсоном работает Коннор. Прошу прощения, детектив, я не представился. Мое имя Ричард. И что ты за хер такой, хочет спросить Рид. Но не успевает. — С сегодняшнего дня я ваш напарник. И вот тут-то детектив Гэвин Рид понял, что он действительно в аду.