Руины человечности

Завтра встретило Рида не только войной, но еще и, как минимум, ядерной катастрофой. Права была когда-то эта самая катастрофа, говоря, что все мозги достались ему самому. Не то что бы Рид в этом когда-то сомневался, учитывая... всё, но сейчас, с трудом разлепив глаза и обнаружив в непосредственной близости от кровати знакомое колено в узких брюках, осознал это с пугающей, кристальной ясностью, вроде звона тех дурацких длинных колокольчиков, висевших на крыльце у его соседки. Саундтрек низкобюджетного фильма ужасов, в который превратилась его жизнь. Всё сразу встало на свои места: и протез, и больница — определенно, только во вчерашнем бредовом состоянии он мог подумать, что Фаулеру вообще есть до него дело — и даже новая консерва неплохо вписывалась в концепцию жалкого раба, увязшего в паутине божественного замысла. Гэвин, впрочем, решил, что если появление этой машины смерти в участке — действительно дело рук Элайджи, то он станет братоубийцей. Кстати, насчет машины. На Рида вдруг разом навалились воспоминания о прошедшем дне, полном пластиковых унижений, и он дернулся в попытке если не встать, то хотя бы приподняться и посмотреть, не исчез ли этот консервный ужас из его жизни, а вместе с ним и все то, что сейчас казалось очень, очень плохим сном. К сожалению, для этой затеи требовались хотя бы две рабочие руки. Рид, так и не завершив свой нелепый маневр, который принёс ему только боль в плече, упал лицом в подушку и тут же взвыл: обожженное лицо не выдержало даже такого столкновения. — Осторожнее, Гэвин, — своим привычным тоном буддийского монаха, созерцающего мучения брата с той же безмятежностью, что и полет бабочки, откуда-то сверху сказал Элайджа. Гэвин сказал о нем пару очень нелестных слов, но их услышала только подушка, в которой он до сих пор лежал. Вторую попытку подняться начинать даже не хотелось. За Рида её начали пластиковые руки, потянув его вверх. — Бля, а я так надеялся, что ты был кошмарным сном, — вздохнул Рид, пока чертова жестянка его переворачивала. — Если вас беспокоят кошмары, детектив Рид, вам стоит сообщить об этом лечащему врачу. Гэвин тяжело вздохнул и наконец посмотрел на Элайджу, нехотя и недовольно. Было бы неплохо, если бы он тоже был всего лишь кошмарным сном, но нет, вот он: во плоти и во всем своем глянцево-обложечном великолепии, усугубленном падающими из окна солнечными лучами. Что-то в его идеально прямой спине беспокоит Рида, но мысль ускользает, оставляя неприятный привкус на языке. Ну или это виноваты лекарства, несоблюдение базовой гигиены и снова подкрадывающееся обезвоживание, он не уверен. Гэвин ударяет ногой по до сих чересчур близко стоящему к кровати Девятисотому, рассчитывая на то, что тот упадет или хотя бы пошатнется, как все нормальные жестянки. Если они вообще могут такими быть. Очевидно, "нормальный" — это не про Девятисотого, потому что он остается стоять на месте. Только слегка поднимает брови в холодном удивлении, отчего Гэвину немедленно хочется раскатать эту тварь асфальтоукладчиком. Как минимум. — Этот монстр — твоих рук дело? — Рид снова поворачивается к Элайдже, еще более недовольный, чем раньше. — Гэвин, мы не виделись несколько лет, и это всё, что ты мне хо... — Твоих, блядь, или нет? Камски разводит руками и улыбается ещё безмятежнее обычного. — В каком-то смысле они все — моих рук дело, Гэвин. И Ричард не монстр. Я бы даже сказал, что он — венец творения на данный момент. Ох, Гэвин, ты бы знал, какие там сенсоры, какая сложная программа... — Хуичард, — отрезает Рид. — Заткнись. Слушать восторженные речи Элайджи про своих любимых уродцев ему хочется меньше всего. К счастью, его светящаяся рожа тут же тухнет, уступая место какой-то... сочувственной, что ли. Тоже тошно, но сойдет. Рид молчит, пялясь в одеяло. С одной стороны Девятисотый, с другой — Элайджа, и ни на одну из этих морд он смотреть не хочет. На глаза, правда, попадается протез, всё такой же чужеродный, на который тоже смотреть не хочется, но сейчас это меньшее из зол. Гэвин пытается им пошевелить — пошевелить своей, черт подери, рукой — но результат всё тот же, что и раньше. Нулевой. — Вот эту хуйню, я так понимаю, тоже ты слепил, — Гэвин обхватывает запястье протеза и поднимает его, как поднимал бы протухшую рыбину (если бы ему это вообще зачем-то понадобилось). — Не своими руками, если ты это имеешь в виду. — Мне похуй, чьими. Твой очередной пластиковый выродок не работает, Эл. И будь добр напрячь свои гениальные мозги и что-нибудь сделать с этим. — Он не будет работать сию же секунду, Гэвин. Особенно... Особенно пока ты настолько ненавидишь всё, что я делаю. Вам нужно время, чтобы срастись, понимаешь? — Ясно, ты слепил хуйню и ещё и бредишь. Какая разница, как я к этому куску пластика отношусь? Перед глазами у Гэвина встаёт малоприятное зрелище собственного плеча, и он вздыхает. Небольшая доля правды в словах Элайджи, наверное, всё же есть. — Короче, если эта херь не заработает, когда всё заживет, то я тебя и одной рукой задушу, так и знай. Лицо у Камски в этот момент абсолютно нечитаемое, и Риду оно напоминает чертовых андроидов. Вот уж воистину, по образу и подобию. — Как скажешь, Гэвин, — смиренно кивает Элайджа, но смотрит при этом почему-то не на него, а на своё сраное подобие, которое тут же моргает в ответ жёлтым светодиодом. По крайней мере, Гэвину в этом видится именно диалог. Диалог, которого он не понимает, и это Рида бесит похлеще неработающей руки, тошнотворного братца и кошмарной жестянки, вместе взятых. Рид ненавидел что-то не понимать. Это чувствовать себя лишним ему не впервой. — Вы мне дышать мешаете оба, — говорит он, чувствуя, как внутри плещется ярость. — Если у вас проявляются какие-то побочные симптомы, детектив... — предсказуемо начинает пластиковое чудовище, стоящее рядом. Рид даже не успевает сказать ему заткнуться, потому что Элайдже хватает только улыбнуться и покачать головой. — Мой дорогой брат просто хочет, чтобы мы ушли, Ричард. — Что, консерва, сарказм в тебя не загрузили? “Консерва” смотрит прямо на него, как-то непонятно дергая ртом, и Риду становится несколько не по себе от этого вымораживающего душу взгляда. Ладно, чего уж там, сильно не по себе. Он даже почти забывает и «дорогого брата», за которого, по-хорошему, надавать бы Элайдже по морде, и что вообще злился, за своим нервным ёрзаньем. — Сарказм не входит в мои основные функции, детектив Рид. Но чем дольше я взаимодействую с людьми, тем выше шанс, что у меня разовьётся нечто подобное, — наконец решает изречь Девятисотый. Рид почти уверен, что он оценивал, достоин ли жалкий смертный ответа. И уж точно он уверен, что за вот это внезапно появившееся восторженное выражение лица ему хочется врезать Элайдже ещё больше, чем за «дорогого брата». — Сбавь обороты, Эл, а то ты как влюблённая четырнадцатилетка. Того и гляди, стул промочишь насквозь. Камски предсказуемо хмурится, отчего Рид немедленно чувствует гадкую мелочную радость, и снова почему-то смотрит не на него, а на Девятисотого. Это уже начинает серьезно раздражать. — Это ревность, Гэвин? Предпочитаешь, чтобы внимание было направлено на тебя? — Сдалось мне твоё внимание. Тебя сюда никто не звал, если ты не забыл. — А когда-то ты очень стремился его заполучить. Помнишь, когда нам было лет по шесть? Ты таскался за мной, как собака, потому что отцу было не до тебя, моей матери — тем более, — Элайджа чуть наклоняется вперёд, явно оживившись. Проблема в том, что сидит он вне зоны досягаемости — с правой стороны. И пока Гэвин думает, стоит ли хотя бы пнуть Элайджу, чтобы тот слетел на пол и заткнулся, тот продолжает. — Знаешь, как смотрят брошенные собаки? У тебя был точно такой же взгляд. — Что на тебя вообще нашло? С каких пор ты стесняешься своих пристрастий, Эл? Немного поздновато для человека, который сделал себе пластиковый гарем, не находишь? Камски его словно и не слышит, что напрягает Рида ещё больше. Раньше он за своих обожаемых Хлой готов был глотку порвать. — Ты, собственно, и был брошенной собакой, Гэвин, и я надеялся, что хоть кому-то ты будешь нужен хотя бы взрослым, но смотри-ка, кроме меня к тебе и не пришёл никто. Элайджа улыбается настолько снисходительно и всезнающе, что у Рида всё в глазах темнеет от ярости. Наорать бы на него. Объяснить, насколько он неправ. Что, вообще-то, приходила Тина. Но прежде, чем он вообще находит какие-то слова и раскрывает для них рот, Гэвин слышит новый, незнакомый пока ещё звук: удар пластика о пластик. Через секунду он уже обнаруживает протез в дюйме от лица Элайджи, слабо трепыхающийся в стальной хватке консервной клешни. Плечо ноет даже сквозь пелену обезболивающих, вторя отдаче от столкновения, но Рида сейчас волнует не это. Его волнует нечто такое, чему Рид не может подобрать описание, потому что описания этому ощущению человечеством ещё не придумано. — Отпусти, тупой ты кусок пластика, — Гэвин тщетно пытается выдернуть протез, но тот снова перестал ему подчиняться и теперь безвольно висел в руке Девятисотого. Тот, впрочем, даже не реагирует — Гэвин, очевидно, недостоин его внимания, когда в поле зрения есть Камски. — Спасибо, Ричард, — кивает Элайджа и встаёт. — Мне жаль, что пришлось тебя до этого довести, Гэвин, но, как видишь, я был прав. Проблема у тебя вот здесь, а не там, где ты думаешь. Он дотрагивается до виска Гэвина прежде, чем тот успевает отдернуться, и выходит, не попрощавшись. Рид не сразу понимает, что Девятисотый его уже давно не держит — о чувствительности всего, что ниже плеча, и говорить не приходится. — Я не тупой, детектив Рид, и чем раньше вы это усвоите, тем будет лучше для нас обоих. Рид смотрит на него, и эти нахмуренные брови приводят его в полное замешательство. — Ты мне угрожаешь, что ли? Охуел? — Не угрожаю. Предупреждаю. В голосе жестянки при этом столько непонятно откуда берущегося холодного презрения, что Рид думает: лучше бы он угрожал. Девятисотый придвигает протез поближе к Риду и садится на освободившееся место. — Предупреждаю заодно, что по сравнению с предыдущей моделью, абсолютно не справлявшейся со своим предназначением, во мне многое изменили и улучшили. И около половины этих изменений направлено на... минимизацию повреждений. Хмуриться он перестал, но Риду все равно было чертовски некомфортно от его взгляда. Коннор, конечно, регулярно бесил своей щенячестью, но хотя бы не вынимал душу двумя кусками льда. — Проще говоря, детектив Рид, того деструктивного поведения по отношению к окружающим, которое вы стабильно показываете эти два дня, в свой адрес я не допущу. Рид аж задохнулся от такой вопиющей наглости. — И как же ты это сделаешь, интересно? — Учитывая ваше состояние, детектив Рид, мне и делать почти ничего не придётся. Гэвин демонстративно фыркает, нашаривает на тумбочке телефон, надеясь, что Тина не забыла его зарядить — не забыла — и пытается наверстать упущенное. Упущенного, вообще-то, не так уж и много: Тинины селфи с котами в галерее, несколько “сообщение удалено” от Андерсона, несколько неловких пожеланий выздоровления от всех подряд, что удивительно, всякий спам и да. Новости. Ну хоть обошлось без имен и подробных деталей. Наверняка Элайджа постарался. Отчасти он даже рад, что на чтение этого всего у него уходит в два, а может, и в три раза больше времени. Листать левой рукой неудобно, зато можно с чистой совестью сосредоточиться на этом непривычном занятии и игнорировать сверлящий его консервный взгляд. Гэвин даже заходит почитать комментарии к новостям про свою поджаренную задницу, прекрасно зная, что он там обнаружит разве что сожаление, что барбекю из копов не удалось, и с извращенным удовольствием смакует примерно сотню подобных высказываний. Всё лучше, чем разговаривать с венцом, мать его, творения. Венец творения изучает его совершенно нечеловеческим неморгающим взглядом, но, к счастью, и это, и уже поднадоевшее ему чтение про соусы к свиным стейкам прерывает очередная больничная жестянка, которая со скоростью света ставит поднос с завтраком рядом с кроватью и исчезает за дверью. — Смотри, тебя испугалась, — усмехается Гэвин и косится в сторону подноса. Опять каша. Желудок подсказывает, что это, вообще-то, не так уж и плохо, и Гэвин склонен с ним согласиться, потому что вообще-то жрать хочется даже несмотря на непроходящую тошноту. Даже кашу. Даже несладкую, как он успевает выяснить одну дрожащую в левой руке ложку спустя. Он бы сейчас убил за бургер с пивом, но что есть, то есть. — Я мог несколько перестараться вчера, — соглашается Ричард, и Рид разве что каким-то чудом не давится насмерть этой самой кашей, потому что воображение услужливо подсовывает картины стараний Девятисотого, после которых от него шарахаются даже пластиковые собратья. — Вообще-то я пошутил. — Зато я не шутил, — тон у него всё тот же презрительно-холодный, и от этого даже капельку поднявшееся настроение Гэвина снова улетает куда-то в преисподнюю. Он молча доедает свою несчастную кашу и снова утыкается в телефон, доставая Тину. Ему хочется пожаловаться и на сраного Девятисотого, и на Элайджу, ведущего себя ещё более ебланским образом, чем обычно — хотя, казалось бы, это уже невозможно — но это означало бы крайне неприятный для него разговор, который он собирался откладывать до пределов возможного. Поэтому Гэвин снова спрашивает, как там коты, и, не глядя, удаляет очередной спам. Ох уж этот две тысячи тридцать восьмой со своими электронными Свидетелями Иеговы. Впрочем, Тина быстро присылает ему ещё кошачьих морд, и он почти забывает и про всю эту хрень, и про бесшумно наблюдающего за ним Девятисотого. Почти.