Обложи меня

— Толь, заходи уже! Прям как неродной! Получивший тычок в поясницу, Толя переступил порог и затоптался в знакомой до мельчайшей царапины на стареньких, замусоленных обоях тесной прихожей, оглядываясь. Бля, полы вымыты, под вешалкой вместо ящика с пустыми бутылками — две пары тапок, вкусно пахнет борщом… — Мам… — парень неуверенно затеребил язычок наполовину расстегнутой молнии на куртке. — Ты что, работу нашла? Впустившая его в квартиру женщина со следами былой миловидности на худом, испитом лице едва заметно, победно улыбалась, распутывая узел платка под подбородком. — Зонт раскрывай, не стой столбом, — узел не поддавался, — пусть стекает. Толя покачал стриженной почти налысо головой: на балконе поставлю, и стянул с ног насквозь промокшие ботинки. Угораздило же в день освобождения попасть под подобный ливень стеной! Словно посланное небесами очистительное знамение. Аминь, и да унесет плохое прошлое текучая вода. — Я тебя спросил про работу, — повторно обратился парень к наконец справившейся с платком, разувающейся матери. Та мягко потрепала сына по плечу: — Нашла. Платят, конечно, не миллионы, но если не бухать… От женщины не пахло привычным перегаром: чудо-чудесное или Толя оставил обоняние в СИЗО? Вроде, не простужен, нос дышит нормально. — Ты бросила пить? — парень с издевочкой приподнял уголки рта. — И как давно, со вчера? Его мама отмахнулась платком: — Бросила, — подтвердила с гордостью. — Вдруг однажды перехотелось водки. С тех пор ни капли, сегодня ровно месяц. Бля… Толя женщине, разумеется, не поверил. Многолетний алкоголизм не лечится хотелками по щелчку. Мать врет и не моргает. Сука. Наверно, переключилась с водки на то же пиво. Вот только и пивом не пахла — от женщины приятно тянуло сладковатым смягчителем стирки, цветочным шампунем и пузырящейся, сдержанной радостью. — Мой медведик, — она вдруг уронила платок и, громко всхлипнув, крепко обняла тупо сжимающего в кулаке зонт сына. — Ты дома… Я знала, тебя непременно оправдают! Вообще-то, Толю осудили аж на три года — дали условно. Но любое условное в сто крат лучше отсидки за колючей проволокой. Даже сравнивать глупо. — Мам, меня не оправдали, — парень судорожно сглотнул. — Отпусти, разденусь! Женщина, приподнявшись на цыпочки, быстро чмокнула его в щеку и отстранилась. — Прости, — прошептала, пряча полные слез глаза. — Конечно, я мешаю… Ну ебаный в рот! Она вовсе не мешала! Просто Толя отвык доверять матери давным-давно, еще со средней школы. Между нею и парнем подрагивала глухая стена отторжения. Возводившаяся не час и не месяц — годы, и состоящая из ледяных кирпичиков упорного взаимного непонимания и Толиных вполне обоснованных обид. Когда-то — детских, теперь — взрослых и осознанных. — Ты не мешаешь, — Толя вжикнул молнией и, морщась, скинул куртку. — Еба-на, и носки мокрые… Менять придется. Пока мать запирала входную дверь, парень, по-прежнему с зонтом в кулаке, неуклюжим бочком, вперевалочку направился вглубь квартиры, озираясь по дороге. Вроде, та же нищета, но другая — прибранная и ухоженная. Окна вымыты. Разложенный диван-книжка застелен чистым, выглаженным покрывалом. Везде вытерта пыль, стол под окном накрыт белой скатерью без единого пятна. Ни тебе полных вонючих окурков пепельниц — жестянок из-под конснервов, ни пивных банок, куда ни плюнь. В углу на тумбочке… ого, новый недорогой телевизор. Сказочно. — Мам… — Толя крутанулся в дверном проеме на пятках и едва не столкнулся с бредущей следом матерью нос к носу. — Ты действительно бросила пить?! Я в абсолютном ахуе, клянусь! Женщина смотрела кротко, чуть исподлобья, и мягко улыбалась бледноватыми губами. — Мне помог бросить твой хороший приятель, мой медведик, — она роняла с трепещущих, подкрашенных черной тушью ресниц прозрачные, соленые капли. — И с работой тоже он помог. Мир не без добрых людей. Беги скорее, переодень носки — простынешь, и на кухню, поставлю греться чайник. Расскажу тебе о Диме за чаем. Толя сморгнул и привалился плечом к дверному косяку, ибо знал, о каком Диме собирается рассказать мать. Разумеется, о Шмелеве. Ну, тихушники, ну, паразиты… Такое великое дело за его спиной провернули… Ебаный в рот, не смешно.