Пошла она к черту- истинность, если тебя в ней нет

— Тянь, отец хочет с тобой поговорить, — глаза старшего Хэ пустые, где матовый зрачок не отражает ни единой мысли, равномерный голос непривычно бесцветный, словно из его обладателя разом вырвали все цветные краски, оставив лишь большую серую кляксу. Это с легкостью читается по осунувшемуся лицу, чернеющим синякам от недосыпа и заторможенным телодвиженьям. Хэ Тянь неприятно поражен, мысль, что он когда-либо увидит своего брата слабым или растоптанным даже не посещала его, потому что, черт, это же Чен. Чен, которым он восхищался в детстве. Его идеал. Бывший идеал. — Хреново выглядишь, — едко бросает младший Хэ, с удивлением обнаруживая у себя тревогу за брата, — на зомбака походишь. Хэ Чен не отвечает, только внимательно смотрит на младшего брата, словно пытаясь в нем что-то разглядеть. И Тянь смотрит в ответ, подпирая бедром дорогущую машину Чена. — Ты уже не ребенок, Тянь — разочарованно тянет Чен и походкой в конец заебанного человека обходит брата, стремясь открыть дверь, но маленький паршивец захлопывает ее пинком ноги. — Что ему опять нужно? Я же сказал, вариться в этой каше я не буду! — вот теперь Чен видит перед собой не двадцатилетнего сопляка, а вполне серьезного юношу, что в свои шестнадцать пообещал отцу больше не возвращаться. И было бы из-за кого соглашаться на встречу с отцом — Чен прекрасно знал, как Тянь не любит находиться подле отца. Чен никак до сих пор не поймет, чем этот рыжий обормот мог зацепить Тяня. Он, как видел в Мо обычного хулигана, каких полным-полно, так и видит по сей день. Ничего интересного, конечно, если выкинуть из всего этого историю господина Мо. Но дела отца Мо Гуань Шаня никаким боком не относятся к самому пацану. Может, рыжий парнишка хороший друг? — Вряд ли то, что тебе понравится, — устало выдыхает Чен, отпихивая Тяня. Тянь предсказуемо хмурит брови, но уже через секунду запрыгивает на соседнее сиденье. А Чену становится любопытно, и, когда машина трогается с места, он, не отрываясь от дороги, задает мучивший его вопрос: — Разве хмурить брови не прерогатива рыжего мальчишки? Тяня буквально подбрасывает, он почти всем корпусом оборачивается к брату, ремень безопасности с тихим писком врезается в кожу, охлаждая не совсем понятный самому Тяню порыв зарычать, а ведь брат всего-то упомянул Рыжего. Чен же холодно скашивает глаза и сразу же возвращается к дороге. — При отце такое не выкини. Салон автомобиля оглушает прицепившееся от Шаня «Блять!» и холодное «Прекрати сквернословить». *** Самолет взлетает ровно в 14:40 как по расписанию. Улыбчивая стюардесса обходит салон; первым классом летит не так уж и много людей, от чего разговоры слышаться намного четче. — Ну что ты, дорогая? Это всего лишь любовница, а ты его истинная омега, не переживай, вот увидит тебя и забудет о других дамах, — шепчет участливо седой альфа-отец своей расстроенной дочери. — Но пап, они вместе со школы, 10 лет, — возражает также шепотом девушка. — Один институт, общие друзья, одинаковые увлечения и жизнь в браке 7 лет на двоих. Когда случилась авария и ему сказали, что ходить он не будет, она осталась с ним до конца. Там родители рукой махнули, а она смогла поставить его на ноги, понимаешь? — из девушки вырвался судорожный всхлип. — О боже, она на 7 месяце беременности, пап! — А ну, хватит раскисать, подумаешь — беременная, алименты выплатит, да и все. Думаешь, она не знала, что он не ее альфа? Да знала все эта вертихвостка, а ты не забывай: вы истинные, а значит никуда он от тебя не денется! Всхлипы и ругань прекратились, и Тянь, взглянув на спящего брата, подумал: «Истинность — не залог счастья, да?» И мысли привычно вернулись к Рыжику. Интересно, что он делает? Опять подрабатывает? Или у него выходной? Может, играет с парнями в баскетбол? Готовит обед или усиленно зубрит английский, чтобы вовремя получить зачет? И … Сотни вопросов — ни одного ответа. Они не виделись с ним уже месяц и, Тянь до снов соскучился по нему. Звонки раз в неделю и молчание в трубку с той стороны, когда как Тянь болтливой канарейкой мелет какую — нибудь чушь, не приносят никакого облегчения от слова совсем. Пару фоток с прошлых каникул, где Шань едва заметно улыбается, глядя на маму, когда тетушка рассказывает что-то смешное — Тянь не слушал (Шань был интереснее). И еще одна, где Рыжик смущенно-зло держит букет незабудок, а на заднем плане бесятся Цзянь с Чжэнси. Хэ Тянь довольно улыбается, расслабляется, позволяя воспоминаниям унести его в тот день: Шань закончил свою смену немного позже, чем планировал — одна из сменщиц отпросилась пораньше, и Гуань согласился отработать за нее. А Тянь с Цзянем и Чжэнси ожидали с наружи. Нет, конечно, Тянь чисто из благородных мыслей просился помочь, как и ребята. Но он разбил чашку. Ладно, стопку чашек, что неведомым образом держалась на забитой посудой столе совсем с краешка. Разве Тянь виноват, что для четверых в посудной комнате слишком мало места? — Сиси, смотри, я сделал облако из пены — Цзянь И ловко протиснулся между стоящим к нему спиной Рыжиком и очищающим от остатков еды тарелки Чжанем. Пенка в руке расползлась неприглядной лужицей, определённо не походя на облако, но парень все равно сунул это Чжаню в лицо, под тихий смешок Тяня.  — Валите отсюда, мешаете же — недовольно заворчал Шань, пытаясь дотянуться до следующей чашки, но Цзянь, застрявший между парнями, мешался, Гуань, цокнув, с раздражением поднял глаза на Тяня и вытянул руку в немой просьбе. Тянь, передававший чашки Чжаню — конкретно так завис. А потом он понял, что протянул свою навстречу, но почему-то не стал касаться длинных мозолистых пальцев. Их с Мо руки разделяли какие-то четыре сантиметра. Четыре сантиметра пропасти — слишком много, когда марианская впадина по сравнению кажется полной ерундой. И, вообще, какая нахер марианская впадина, когда глаза тонут в каплях жженого сахара, где мысли-бабочки, ярко расправив рыжие крылья, несутся со скоростью света? «Стоп, Тянь — тарелка!» Рука по инерции прошлась по краю стола, нащупывая нужную посуду, пока мозг был все еще отравлен и порабощен янтарной бездной. Бездной, что с харизмой фокусника отключила весь внешний мир, смазав все звуки до последнего. Или Хэ Тяня от мира. Лицо Шаня приняло встревоженный вид, и тонкие растрескавшиеся по краям губы дернулись что-то сказать, когда злополучная посуда с оглушающим «дзинь!» разбилась об пол и разбила об него же всю атмосферу. Звуки, запахи, краски — мир свалился на Тяня с этим тупым «дзинь» и отдаленной болью в левой руке, а еще испуганным тройным «Хэ Тянь!» Мадам Юй, вбежавшая на шум, застала просто прекрасную картину: Цзянь И, полоскавший до этого посуду, эмоционально размахивал губкой, неразборчиво тараторя что-то о неосторожности; Чжань быстро, с присущей ему аккуратностью, убирал груду осколков в мусорный пакет; Шань, стянув перчатки и бросив их на раковину, с трехэтажным матом обрабатывал перекисью кровоточащие порезы Хэ Тяня, что никак не мог оторваться от перекошенного лица Мо. А мойка-осколки, усыпавшие большую часть пола, брызги воды на стенах от губки Цзяня, стол в каплях крови и крошках хлеба. Женщина со свистом втянула воздух, но ее гнев не успел сформироваться, потому что Тянь натянул свою самую обворожительную улыбку: — Мадам Юй, простите за неудобство, я сейчас же все возмещу с процентами. Пожалуйста, не ругайте Мо Гуань Шаня, во всем виноват я. Бедная женщина всей своей омежьей сущностью ощутила сногсшибательное обаяние Хэ Тяня и, сама не поняв, расплылась в улыбке:  — Хорошо, но Мо Гуань Шань через полчаса этого всего не должно быть, и, это последний раз, когда твоим друзьям позволено здесь находится. И Шань действительно разобрался с этим за полчаса, оставив себе в помощники только Чжаня — Тяня с Цзянем Гуань почти за шкирку выволок из помещения, строго наказав ждать на улице на скамейке, серьезно опасаясь, что эти двое еще чего-нибудь натворят. Уж, если не Цзянь И, то слишком часто зависающий в последняя время Тянь. Пока Цзянь И был оторван от своего Сиси, он решительно заявил, стоило им с Тянем остаться одним: — Ты слишком давишь на него, Рыжик еще не готов прыгать в твои объятья каким бы ты крутым не был. И Тянь хрипло от всей души рассмеялся. Да, если бы Шаня можно было купить показной крутостью, то Мо не отличался бы от доброй половины его поклонниц. — Чего смешного? — И был возмущен и строил серьезное лицо.  — Он же альфа, это тебя не смущает?  — Но он же не вмазал тебе за то, что ты чмокнул его в висок, когда он нас тащил к выходу, хотя так палевно раскраснеться даже я не умею. Да, и, если бы случилось, что Шань оказался бы омегой, думаю, он бы все равно с превеликой радостью разбил тебе лицо. Тогда Тянь подумал, что Цзянь И прав, что Шань бы определенно вмазал ему, если бы не был уверен, что это никто не заметил. Шань редко позволял себя целовать в людных местах, зато до боли в губах целовался где-нибудь в подворотнях, стесывая подушечки пальцев о шершавые стены, жмуря до слез глаза, излучая дурманящий аромат цитру… — Прием, база вызывает Хэ Тяня, але! — Цзянь нехорошо щурится, щелкая пальцами перед глазами Тяня, пока тот медленно выплывает из прострации. — Что? Цзянь И тут же обманчиво беззаботно улыбается и соскакивает с места: — Прекрати так улыбаться, выглядишь, как маньяк, поймавший свою жертву. И еще, — это «И еще» звучит непривычно холодно, отдавая тусклой сталью, где волнение граничит со страхом, проигрывают злобе, — Хэ Тянь, если для тебя это игра — прекращай! Тянь сначала спотыкается об нечитаемый взгляд И, потом об дошедшие до сознания слова, И Хэ кажется, что ему отвесили пощёчину — обидную и нифига не заслуженную. — Серьезно? Ты серьезно, Цзянь И? Цзянь не отводит взгляд, когда в глазах напротив зрачок поглощает радужку, не тушуется, когда давящая аура сжирает пространство вокруг, смотрит с вызовом, хотя сердце бешеным галопом несется вскачь — он просто доводит начатое до конца. — Ну, так что, Хэ Тянь? — сталь обретает блеск и остроту, стачивая концы о брусок решимости, срезая пути к отступлению. — Цзянь И, это такой глупый вопрос, разве не ясно, что мне он нужен? — стоит сказать как все есть, и Тяня отпускает бушующая в нем злоба, оставляя неприятный осадок где-то внутри. Цзянь И сразу же теряет весь боевой запал, смущенно мнется секунду, вторую и облегченно выдыхает.  — Прости, что так вот! — разводит руками Цзянь. — Я просто переживаю за Рыжика и тебя. Прости. Осадок растворяется, принося облегчение — Тянь тоже волнуется насчет Рыжего, а еще Хэ, походу, совершенно не умеет долго злится на Цзянь И. *** В Нью-Йорке их встречает один из людей отца, что отвозит до забронированной гостиницы. Отец ждет их в номере; все такой же властный, с небольшой сединой на висках, в идеально отглаженной белоснежной рубашке. У Тяня создается ощущение, что они виделись не два года назад, а буквально всего неделю — слишком обыденно и без изменений. — Здравствуй, отец, — Хэ Чен заходит первый. — Здравствуй, Чен, Тянь. Глава семейства жестом указывает на пустые кресла, и парни молча присаживаются, а два амбала-охранника, удаляются за дверь. — Давно не виделись, Тянь, как учеба? Хэ Тянь морщит нос, мысленно вздыхает и открывает рот:  — Прости, но давай ближе к делу, зачем я здесь?  — Эх, Тянь-Тянь, — вздыхает отец, становясь серьёзным. — Будет встреча с американскими представителями, и тебе надо там быть.  — А зачем не скажешь? — игры в размытые ответы Тяню не интересны, у него без этого дел полно. Отец тянется к столику, где лежит серая папка, достает три листа и с сомнением смотрит на Тяня. — Знаешь, Тянь, не ожидал от тебя, совсем не ожидал. Шань сфоткан откуда-то с боку, в своей любимой мастерке на распашку, извечно жующий сэндвич. Рыжий смотрит куда-то в сторону, не изменяя привычке хмурится. Где-то на лестнице. Где-то на подработке. Где-то в том моменте, где Тянь не оказывается рядом.  — А вот это просто красота! — одними губами усмехается глава семейства, выдвигая следущую фотографию, холодно наблюдая, как и без того бледное лицо сына превращается в белое полотно, а зрачок в мгновенье наполняется темнотой. Тянь помнит этот момент, так хорошо, что ему до сих пор слышится тихий смех Шаня — легкий и первый на памяти, эхом осевший рыжими бабочками в животе.  — Повторишь? — Хэ Тянь цепляется за Рыжего, что озадаченно моргает на его реплику и тут же хмыкает. — Не хочу, — в родном голосе снова слышатся нотки улыбки. И Тянь придвигается вплотную, чтоб не пропустить не одной, наплевав на прохожих, на моросящий дождь, на противно липнущую одежду, на раскаты грома над головой, на весь мир вокруг. Кому он вообще нужен, когда свой собственный пленится в едва приподнятых уголках губ напротив? В глазах Шаня мелькает странный блеск, но Тянь не успевает его изучить — сухие теплые губы впиваются жадно, изголодавшимся апельсиновым зверем, сминая, не давая и крупицы времени на раздумья — Тянь поднимает в бесчисленный раз белый флаг. — Мо Гуань Шань — альфа, — едко продолжает отец, не пропуская ни одного изменения в сыне. — О нем я знал еще четыре года назад. А вот этот компромат мне совершенно был не нужен. — И что ты хочешь сказать? Тянь спокойный. Он собранный. Он усиленно работает извилинами, потому что, блять, паника на пару со страхом и злобой дышат в висок, простреленный внимательным взглядом Чена и притворно равнодушным отца. Не смей паниковать! Сука, не смей, слышишь? — От напряжения мозги отказали? — насмешка бьет прицельно, наотмашь, ломая без того хлипкие оковы. Темная бездна плещется за край ядом, сжигая голосовые связки, размазывая страх маслом об черепную коробку, вырываясь леденящим предупреждением: — Протянешь к нему руку — отгрызу с головой. Но угроза рассыпается о такие же серые глаза, трухой оседает на пол. И только ничтожно маленькая часть с пылинку въедается в белесую седину, пробивая путь в центр мозга, паразитируя — вера в правдивость слов крепится на тонкую нитку. — Ты слышал меня? У тебя появились очень интересные и влиятельные сталкеры, Тянь. И Хэ Тянь тут же расставляет все по местам. — Американская мафия? *** Огромный пентхаус, забитый камерами и охраной, находится недалеко от центра города, не сильно выделяясь среди соседей-великанов. Семейство Хэ проводили на один из верхних этажей в дорогой со вкусом обставленный кабинет. — Прошу, присаживайтесь, босс уже подходит, — бесцветно отчеканил их проводник, после чего встал у двери, с интересом мажа по застывшему изваянием Хуа Би. Стоило всем усесться, как в кабинет прошел Алан Пит — один из самых успешных бизнесменов Америки. В свои сорок пять мужчина выглядел на два десятка лет моложе, чему часто способствовала шальная улыбка и горящие зеленые глаза, что, с момента появления в кабинете, намертво приклеились к гостям. — Прошу прощения за бестактность и доставленные неудобства, господа. — Алан Пит, с какой целью была слежка за моим сыном? Пит, усевшись, на стол, взглянул на часы и перевел взгляд на открывшиеся двери. — Отец, Хэ Тянь уже прибыл? Невысокая, хорошо слаженная девушка в салатовом комбинезоне бодро прошагала к столу, и, усевшись подобно отцу на стол, осмотрела присутствующих. Впрочем, найдя нужного человека, она тут же потеряла к остальным интерес. — Ну, здраствуй, Хэ Тянь! А Тянь? Тянь с немым ужасом смотрел на кудрявые пряди ярко-рыжих волос. На почти красный огонь, отдающий хлестким теплом, что иглами впивается в тело, вспарывая без наркоза кожу через глаза цвета весенней листвы. — Ты красивее, чем на фото, я рада! — А вот ты обычная! — Тянь грубит с убийственно спокойным выражением лица, морозя холодом голоса, пока внутри задыхается от злости. Его угораздило. По полной. Он бы так не поступил на ее месте. Не поступил, потому что один Рыжик научил его кое-чему — с чувствами других стоит считаться. Хотя бы с дорогими людьми. Хотя бы иногда. Рыжая теряет радость из глаз, заменяя ее не уступающей Хэ Тяню надменностью. — А, как я могла забыть? Проблема в том нищеброде, да? После ее слов обстановка резко накалилась, и все, кто находился в помещении, заметно напряглись. А Тянь с его любимой гадской ухмылкой решил добить девушку: — То, что ты в себе настолько сильно не уверена, не повод оскорблять других и тем более шпионить за мной. Девушка же, только отзеркалившая его ухмылку, спрыгивает на пол, чтобы пройти на выход. — И вот что, Хэ Тянь, никуда ты от меня не денешься, мы же истинные! Стоит девушке удалиться, как оба главы заводят разговор с объяснениями. А Тяню вспоминается момент с Малышом Мо: — Если у тебя будет истинная омега, она должна быть дьяволицей, которая сможет опустить тебя с небес на землю, либо у окружающих никаких нервов не хватит тебя терпеть! — ворчит Шань после очередной выходки Хэ. — Если ты согласен ей стать, то я не против! — смеется Тянь, уворачиваясь от летящего тапка. — Хэ-ебаный-Тянь! Истинная у Тяня дьяволица из его общественного круга — Шань был прав. Но у Тяня уже есть один дорогой рыжий человек. У этого человека в словаре половина слов состоит из матов, он шумный и колючий. Он вечно попадает в неприятности. Сумасшедше целуется. Чудесно готовит. Заботится о матери. И вечно ворчит на Тяня. Его личный солнечно-хмурый бог. И это не она.